Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



V. Объединение в общества и общественно ориентированное действие

Читайте также:
  1. A16 Действие рыночного механизма проявляется в том, что
  2. II. Начало процесса исторического развития общества.
  3. II. СТРОЕНИЕ ОБЩЕСТВА, СОЦИАЛЬНЫЕ ИНСТИТУТЫ
  4. III. Первоначальное возникновение общества.
  5. IV. Общностно ориентированное действие
  6. IV. Решение примеров и задач действием деления.
  7. V. Зрелость человеческого общества. Коммунизм.
  8. V. Семинар. Тема 6. Формирование информационной среды общества
  9. V7: Воздействие финансов на экономику и социальную сферу

Общественно ориентированными (“общественными” [в узком смысле]) действиями мы будем называть общностно ориентированные действия в том случае (и в той мере), если они, во-первых, осмысленно ориентированы на ожидания, которые основаны на определенных установлениях, во-вторых, если эти установления “сформулированы” чисто целерационально в соответствии с ожидаемыми в качестве следствия действиями обобществления ориентированных индивидов и, в-третьих, если смысловая ориентация индивидов субъективно целерациональна. Установленный порядок в том чисто эмпирическом смысле, который мы имеем в виду — здесь будет дано лишь временное его определение, — является либо односторонним, в рациональном пограничном случае категорическим требованием одних людей к другим, либо, в пограничном случае, категорическим двусторонним объяснением людей, субъективно предполагаемое содержание которого сводится к тому, что предполагаются и ожидаются действия определенного типа. Более подробно мы пока на этом останавливаться не будем. Тот факт, что действия “ориентируются” по своему субъективному смыслу на установленный порядок, может означать, что субъективно воспринятому обобществление ориентированными индивидами типу действий объективно соответствует их фактическое поведение. Смысл установленного порядка, а, следовательно, и свое предполагаемое и ожидаемое другими поведение могут быть, однако, различно поняты или впоследствии различно истолкованы отдельными обобществленными индивидами, поэтому поведение, которое субъективно ориентировано соответственно существующему порядку (субъективно идентифицированному действующими лицами с собой), не обязательно должно быть в одинаковых случаях объективно одним и тем же. Далее, “ориентация” поведения на установленный порядок может заключаться и в том, что какой-либо из обобществленных индивидов сознательно противодействует субъективно постигнутому им смыслу установленного порядка. Если один из участников игры в карты сознательно и преднамеренно играет наперекор субъективно воспринятому им смыслу правил игры, т. е. играет “неправильно”, он тем не менее остается “участником” общества игроков в отличие от того, кто выходит из игры совершенно так же, как вор или убийца, скрывая совершенное им преступление или скрываясь сам, все-таки ориентирует свое поведение на те установления, которые он субъективно сознательно нарушает. Следовательно, решающим для эмпирической “значимости” целерационально функционирующего порядка является не то обстоятельство, что отдельные индивиды постоянно ориентируют свое поведение соответственно субъективно истолкованному ими смысловому содержанию. Эта значимость может сводиться к тому, что в одном случае, действительно, (субъективно) отдельные индивиды, подобно шулерам и ворам, в среднем ожидают, что другие индивиды данного общества будут в среднем вести себя так, “будто” первые руководствуются в своем поведении сохранением установленного порядка; в другом — что в соответствии с усреднение применяемым суждением о шансах, присущих поведению людей, они объективно могут рассчитывать на подобные ожидания (особая форма категории “адекватной причинной обусловленности”). Логически две указанные разновидности значимости следует строго различать. Первая субъективно присуща действующему индивиду, являющему собой объект наблюдения, т. е. принимается исследователем как “в среднем” имеющаяся данность; вторая — это шанс, который должен быть объективно исчислен познающим субъектом (исследователем), исходя из наличия вероятностного знания и из обычного типа мышления индивидов данного общества. При образовании общих понятий социологи предполагают, что и действующему индивиду субъективно присуща средняя мера “способности” понимания, необходимого для оценки имеющихся шансов. Это означает, что социолог раз и навсегда принимает идеально-типическую предпосылку, что объективно существующие усредненные шансы в среднем субъективно приближенно принимаются во внимание и целерационально действующими индивидами. Следовательно, и для нас эмпирическая “значимость” установленного порядка заключается в объективной обоснованности усредненных ожиданий (категория “объективной возможности”). В более специальной формулировке можно сказать, что в соответствии с состоянием усредненно вероятностного исчисления фактических данных действия, в среднем субъективно ориентированные на такие ожидания, считаются “адекватно причинно обусловленными”. При этом допускающие объективную оценку шансы возможных ожиданий выступают как достаточно понятная познавательная основа для вероятного наличия упомянутых ожиданий у действующих индивидов. То и другое почти неизбежно совпадает здесь по своему выражению, что не должно стирать громадного логического различия между ними. Лишь в первом смысле — в объективном суждении о возможности — предполагается, конечно, что шансы возможных в среднем ожиданий могут по своему смыслу служить основой субъективным ожиданиям действующих лиц “и поэтому” действительно (в релевантной степени) служили им таковой. Тем самым из сказанного уже становится ясно, что между логически как будто взаимоисключающими сторонами альтернативы — существования объединения в общество или прекращения его — в реальности дана беспрерывная шкала переходов. Как только все игроки в карты “узнают”, что принятых правил игры вообще больше никто не придерживается, или как только окажется, что объективно шанса, принимаемого обычно в расчет, не существует, и поэтому и субъективно не принимается больше в расчет шанс на то, что убийца, например, будет интересоваться установленным порядком, который он сознательно нарушает, именно потому, что подобное нарушение не влечет за собой никаких последствий для него, — в таких случаях этот установленный порядок эмпирически больше не существует, а, следовательно, не существует и соответствующего объединения в общество. Оно сохраняется до той поры и в той степени, пока в практически релевантном масштабе так или иначе сохраняется в усредненно предполагаемом смысле ориентированное на его установления поведение. Границы здесь, однако, размыты.





Из сказанного явствует также, что реальное поведение индивида вполне может быть субъективно осмысленно ориентировано на несколько систем установлении, которые по принятому в них конвенциональному мышлению в смысловом отношении “противоречат” друг другу, однако, тем не менее, параллельно сохраняют свою эмпирическую “значимость”. Так, например, согласно господствующим (в среднем) воззрениям на “смысл” нашего законодательства, дуэли категорически запрещены. Между тем в соответствии с широко распространенными представлениями о “смысле” считающихся в обществе значимыми условностей дуэль часто бывает неизбежна. Участвуя в дуэли, индивид ориентирует свое поведение на эти конвенциональные предписания; однако, скрывая свои действия, он ориентируется на требования закона. Следовательно, практическое воздействие эмпирической (т. е. здесь и всегда: в среднем ожидаемой для субъективно осмысленной ориентации поведения) значимости обеих систем установлений в этом случае различно. Между тем обеим системам мы приписываем эмпирическую “значимость”, которая состоит в том, что поведение осмысленно ориентируется на их (субъективно постигнутый) смысл и испытывает его влияние. Естественным выражением эмпирической “значимости” системы мы будем считать шанс на то, что ее установлениям “будут следовать”. Это значит, что объединенные в общества индивиды в среднем с достаточной долей вероятности рассчитывают на “соответствующее” (в среднем) “требованиям” установленного порядка поведение других, и сами в среднем также подчиняют свое поведение таким же их ожиданиям (“соответствующее установленному порядку общественное поведение”). Однако необходимо подчеркнуть следующее: эмпирическая “значимость” системы не исчерпывается усредненной обоснованностью “ожиданий” одними индивидами, объединенными в общества, определенного фактического поведения других людей. Это лишь наиболее рациональное и социологически непосредственно доступное значение. Но поведение каждого из индивидов данной системы, ориентированное исключительно на то, что другие “ждут” от него соответствующего поведения, составило бы абсолютный пограничный случай чисто “общностно ориентированных действий” и свидетельствовало бы также об абсолютной лабильности самих этих ожиданий. Последние тем больше “обоснованы” усредненной вероятностью, чем больше можно в среднем рассчитывать на то, что индивиды ориентируют свои действия не только на “ожидания” от других определенного поведения, и в чем более релевантной степени распространено среди них субъективное воззрение, что для них “обязательна” (субъективно осмысленно, постигнутая) “легальность” отношения к системе.

Действия вора и шулера мы будем определять как (субъективно) “противоречащие установленному порядку” общественные действия, а действия, по своей интенции субъективно ориентированные на этот порядок, но отклоняющиеся от усредненного истолкования его правил, — как общественные действия, “отклоняющиеся от нормативных”. За пределами этих категорий находятся только случаи “обусловленных обобществлением действий”. Например, кто-либо полагает, что он вынужден в своем поведении целерационально исходить из обязанности, которую он взял на себя вследствие факта включенности в общество (отказаться, например, от каких-либо действий из-за обусловливаемых ими дальнейших расходов). Или может (например, в своих “дружеских связях” или в общем “стиле жизни”), не желая целерационально и не замечая этого, подчас испытывать в известных аспектах своего поведения влияние своей ориентации на какие-либо согласованно принятые установления (например, религиозной секты). Провести четкие грани этих различий в реальности трудно. В принципе вообще нет различия в том, проходят ли общественные действия в рамках смысловых отношений общественно ориентированных индивидов друг с другом или с третьими лицами; именно последний тип отношений может преимущественно составлять предполагаемый смысл объединения, образовавшегося на основе взаимного согласия. Напротив, действия, ориентированные на установленный порядок объединения в общество, могут быть как “соотнесенными с обществом”, т.е. проистекающими из непосредственного занятия определенной позиции к установленному порядку (как всегда, субъективно по своему смыслу истолкованному) данного объединения в общество, — следовательно, направленными по своему предполагаемому смыслу либо на планомерное полное осуществление эмпирической значимости этих установлении, либо, наоборот, на их изменение или дополнения к ним, — так и действиями, “регулируемыми обществом”, т. е. ориентированными на установления общества, но не “соотнесенными с обществом”, как в первом случае. Однако и это различие лабильно.

На данной стадии мы будем считать рациональным идеальным типом объединения в общество “целевой союз”, т. е. общественные действия с установлениями о содержании и средствах общественных действий, целерационально принятыми всеми участниками на основе общего согласия. В согласии об установленном порядке (его “формулировке”) в идеально-типическом рациональном случав все обобществленно действующие лица субъективно однозначно выговорили условия: какие и в каких формах осуществляемые действия каких (или каким образом определяемых) лиц (“органов союза”) должны считаться действиями союза и какой “смысл”, т. е. какие последствия, это будет иметь для объединенных в союзе лиц. Далее, будут ли - и какие — материальные блага и достижения доступны использованию в общих целях (“цели союза”) общественной деятельности (“имущество для достижения определенных целей”). Затем, какие органы союза будут этим распоряжаться и каким образом; что участники должны делать во имя целей союза; какие действия “требуются”, “запрещаются” или “разрешаются” и какие преимущества они получат от своего участия в деятельности союза. И наконец, какими будут органы союза, при каких условиях и с помощью каких средств им надлежит действовать для сохранения установленного порядка (“аппарат принуждения”). Каждый индивид, участвующий в общественных действиях, в известной степени полагается на то, что другие участники союза (приближенно и в среднем) будут участвовать в соответствии с установленным соглашением, и исходит из этого при рациональной ориентации собственного поведения. Основания, которые отдельный индивид, как он полагает, имеет для такой уверенности, безразличны для эмпирического существования союза, если объективно существует возможность того, что результаты любых, каких бы то ни было по своему характеру интересов других, будут склонять их к тому, чтобы в среднем достаточно решительно поддерживать установленный порядок. Конечно, вероятность физического или (пусть даже столь мягкого, как, например, христианское “братское” увещевание) психического принуждения в случае несоблюдения установлении союза значительно усиливает субъективную уверенность в том, что (в среднем) доверие не будет обмануто, а также и объективную вероятность того, что упомянутые ожидания обоснованны. Действия, которые по своему субъективно усреднение предполагаемому смыслу свидетельствуют о наличии “соглашения”, мы назовем, в отличие от “общественных действий”, ориентированных на это соглашение, действиями, объединяющими в общество. Внутри ориентированных на соглашение действий важнейшим видом “соотнесенных с обществом” общественных действий являются, с одной стороны, специфические общественные действия “органов”, с другой — общественные действия индивидов, объединенных в общество, которые по своему смыслу соотнесены с действиями органов. Внутри категории обобществления, относящейся к “институтам” — мы ее рассмотрим ниже (в частности, внутри “государства”), — обычно разделяют установления, которые созданы для ориентации этих действий — право института (в государстве — “публичное право”), и установления, регулирующие прочие действия индивидов данного института. Такое разделение существует и внутри целевого союза (“право союза” противостоит здесь установлениям, созданным союзом). Однако мы не будем здесь заниматься указанными противоположностями (не допускающими четкого определения).

При полном развитии целевой союз являет собой не эфемерное, а длительно существующее “социальное образование”. Это означает: несмотря на смену лиц, участвующих в общественных действиях союза, т. е. несмотря на то, что они выбывают из его состава, и одновременно в него все время входят новые лица, конечно, в идеально-типическом пограничном случае — всегда на основе новых соглашений, он рассматривается как остающийся идентичным. Это происходит до тех пор, пока, несмотря на смену состава, можно действительно ожидать, что действия, ориентированные на “одинаковые” установления союза, сохранятся в социологически релевантном размере. “Одинаковым” же в социологическом смысле (субъективно постигнутым) порядок считается до той поры, пока по усредненному обычному мышлению обобществленно объединенных индивидов принимается его идентичность в важных по усредненным представлениям пунктах. Они могут принимать его более или менее однозначно, более или менее приближенно: “одинаковость” в социологическом понимании — лишь относительная и меняющаяся данность. Обобществление объединенные в союзе индивиды могут сознательно менять установленный порядок посредством новых общественно объединяющих действий; эти установления без какой-либо перемены в упомянутых действиях могут меняться сами по своему практическому значению для действий индивидов вследствие изменения распространяющегося усредненного. постижения их “смысла” или в особенности вследствие изменения обстоятельств (“изменение значения”, неточно именуемое также изменением цели), а иногда и вообще потерять свое значение. В подобных случаях тот факт, будет ли социолог из соображений целесообразности рассматривать изменившиеся общественные действия как “продолжение” прежнего или как “новое” социальное образование, зависит от следующих факторов: 1) от непрерывности изменений; 2) от относительного объема эмпирически сохраняющихся прежних установлении в виде соответственно ориентированных действий; 3) от продолжавшегося существования органов союза и аппарата принуждения либо в прежнем составе, либо в близком ему по типу вновь введенных лиц, либо — если это новые органы — от того, действуют ли они аналогично прежним. Вновь следует заметить, что и здесь переходы носят скользящий характер. В такой же степени является вопросом, который в каждом отдельном случае решается по-разному (т. е. исходя из целесообразности, определяемой конкретной исследовательской целью), в каких случаях объединение в общество рассматривается как “самостоятельное” образование и в каких случаях его рассматривают как часть более широкого, выходящего за свои границы обобществления. Последнее возможно в двух случаях.

1. Если эмпирически “значимые” установления общественных действий не коренятся исключительно в установлениях, сформулированных участниками этих действий (автономные системы), но общественные действия обусловлены также и тем, что участвующие в них индивиды ориентируют свои действия (здесь, как и всегда: обычно) также и на установления другого общественного объединения, в котором они участвуют (гетерономные системы). Примером могут служить действия церкви применительно к установлениям политической власти или наоборот.

2. Если органы какого-либо общественного объединения, в свою очередь, также определенным образом обобществлены в рамках обобществляющих органов другого союза большего масштаба; таковы, например, органы “полка” в общем аппарате “военного управления” (гетерокефальный целевой союз в отличие от “автокефального, типа свободного союза или самостоятельного государства”). Гетерономия установлений и гетерокефалия органов управления часто, но не обязательно совпадают. В настоящее время общественные действия в автокефальном союзе обычно обусловлены также и ориентацией действий членов этого союза на установления политического союза, следовательно, оно гетерономно. Социалистическое “обобществление” средств производства означало бы, что уже сегодня в значительной степени гетерономное, т. е. ориентированное на установления других, прежде всего, политических союзов, общественное поведение каждого отдельного, теперь в принципе автокефального “предприятия” стало бы гетерокефальным, т. е. ориентированным на органы какой-либо (любой) “совокупности”.

Не каждое общественное объединение по соглашению ведет к возникновению целевого союза, для которого в соответствии с данной дефиницией должны быть конститутивны: 1) соглашение по поводу общих правил и 2) наличие общественных органов союза. Объединение в общество (“обобществление по случаю”) может быть по своему назначению и совершенно эфемерным; например, если речь идет о совместно задуманном убийстве из мести, которое участники договоренности предполагают осуществить в ближайшее время; следовательно, в нем могут отсутствовать все упомянутые характеристики целевого союза, кроме рационально установленного по совместной договоренности “порядка” общественных действий, который по принятой дефиниции считается здесь конститутивным. Хорошим примером последовательности ступеней от объединения в общество по случаю до целевого союза может служить промышленное картелирование, которое начинается с простой однократной договоренности между отдельными конкурентами о границах снижения цен и завершается “синдикатом”, обладающим большим капиталом, конторами сбыта товаров и развернутым аппаратом управления. Общим для всех них является лишь установленный по общему соглашению порядок, который при предполагаемой здесь идеально-типически точной формулировке всех пунктов должен, во всяком случае, содержать указание на то, что считается для участников договора обязательным, что запрещается и что дозволяется. При изолированном (мыслимом в условиях полного абстрагирования от какого бы то ни было “правопорядка”) обмене, например, в идеально-типическом случае полной ясности договоренность должна распространяться по крайней мере на следующие пункты: 1) обязательно: передача товаров в процессе обмена и — эвентуально — обязанность гарантировать право владения на товары от посягательств третьих лиц; 2) запрещено: требовать возврата обмененных товаров; 3) разрешено: любым образом располагать приобретенными в обмен товарами. Изолированный рациональный “обмен” такого типа являет собой один из пограничных случаев обобществления без “органов управления”. Из всех признаков целевого союза он обладает только одним — установленным по договоренности порядком. Он может быть структурирован гетерономно (правом или условностью) или располагать полной автономией, будучи обусловлен в своих “ожиданиях” обоюдным доверием, основанным для обеих сторон на том, что другая сторона, какими бы интересами она ни руководствовалась, будет следовать договоренности. Однако обмен этого типа не может быть назван ни автокефальным, ни гетерокефальным общественным действием, так как он вообще не есть устойчивое “образование”. В такой же степени и наличие актов обмена в качестве массового явления, даже в качестве внутренне каузально связанных массовых явлений (“рынка”), конечно, ни в коем случае не может рассматриваться как целевой союз, более того, он, в принципе отличен от него. Случай с обменом одновременно наглядно иллюстрирует тот факт, что действия, которые ведут к объединению в общества (обобществленные действия), совсем не обязательно должны быть ориентированы только на ожидания соответствующих действий со стороны общественно объединенных лиц. Напротив, как показывает данный пример, они ориентированы также и на ожидание того, что третьи, не причастные к акту обмена лица, “отнесутся с уважением” к результату обмена, к “смене владельца”. До сих пор это просто “общностные действия” того типа, который мы впоследствии будем называть “действиями, основанными на согласии”.

В истории мы обнаруживаем шкалу, ступени которой ведут от “объединения в общество по случаю” вплоть до устойчивого “образования”. Типовой зародыш того обобществленного объединения, которое мы сегодня называем “государством”, находится, с одной стороны, в свободных “объединениях в общество по случаю”, созданных любителями добычи, отправлявшимися в поход во главе с избранным ими вождем; с другой — в таких “объединениях в общество по случаю”, к которым прибегали те, кому грозило нападение. Здесь полностью отсутствует какое-либо имущество, используемое как средство осуществления цели, и длительность. Как только поход за добычей завершен (удачно или неудачно) и добыча распределена, как только опасность нападения предотвращена — объединенность в общество перестает существовать. Отсюда до длительного обобществления военнообязанных, систематического налогообложения женщин, тех, кто не состоит на военном учете, покоренных народов, и далее — до узурпирования судебных и административных общественных функций — длинный беспрерывный путь. Наоборот, из существующих для удовлетворения потребностей длительных общественных объединений может в результате распада — и это один из различных сопутствующих возникновению “народного хозяйства” процессов — сложиться аморфное, представляющее собой общественно объединяющие действия образование — “рынок”.

“Психическое” отношение к такому акту его участников, т. е. вопрос, какими глубокими “внутренними побуждениями” они руководствуются, объединяясь и ориентируя свои действия на принятые установления, — поступают ли они таким образом, исходя из трезвых соображений целесообразности, из горячей приверженности совместно принятым или предполагаемым общим целям, или неохотно принимая их как неизбежное зло, как нечто соответствующее их привычному поведению, или почему-либо еще, — все это для существования обобществленного объединения безразлично до той поры, пока в конечном итоге шансы на такую ориентацию на договоренность сохраняются в социологически релевантном размере. В своих обобществленных действиях их участники могут ведь преследовать совершенно различные, противоположные и взаимоисключающие цели, и очень часто так оно действительно и бывает. Международный военно-правовой союз, правовая обобществленность для общностных действий на рынке с его процессом обмена и борьбой цен — лишь особенно яркие примеры этого постоянно встречающегося положения дел. Общественные действия всегда, разумеется, являются выражением констелляции интересов, направленной на ориентацию поведения, своего и чужого, на его правила, и ни на что более, и поэтому констелляцией интересов, весьма различной для каждого из участников. В самой общей форме содержание указанной констелляции интересов можно чисто формально определить так, как это уже многократно определялось, а именно следующим образом: отдельный индивид полагает, что он может рассчитывать на совместно принятый посредством обобществленного объединения характер действий другого или других и что в его интересах полностью ориентировать на это свои действия.

ВОПРОСЫ К ТЕКСТУ

1. Какая социологическая категория является главной в понимающей социологии М. Вебера?

2. Как Вебер типологизирует социальные действия и чем определяется различие между этими типами?

3. В чем Вебер видел подлинную задачу понимающей социологии?

4. Какие еще категории понимающей социологии вводит Вебер?

5. Как Вебер объясняет объединение людей в общество с позиции своей теории?

 

Э. Гидденс

Социология

Гидденс Э. Социология. – М.: Эдиториал УРСС, 1999.-704с. Цит. С.24-27

 

Глава 1. Социология: проблемы и перспективы

Сегодня, в конце двадцатого века, мы живем в мире, чрезвычайно тревожащем нас, но в то же время полном замечательными перспективами на будущее. Этот мир захлестывают перемены, связанные с ужасающей возможностью ядерной войны и разрушительным натиском современных технологий на природу. Но вместе с тем мы имеем больше возможностей управлять своей судьбой, изменять жизнь к лучшему, чего не могли себе даже представить предыдущие поколения. Как мир стал таким? Почему обстоятельства нашей жизни так отличаются от обстоятельств жизни наших предшественников? В каких направлениях произойдут перемены в будущем? Эти вопросы, прежде всего, интересуют социологию, дисциплину, которая призвана играть фундаментальную роль в современной интеллектуальной культуре.

Социология — это изучение общественной жизни человека, изучение групп и обществ. Это ослепительное и захватывающее предприятие, чьим предметом является поведение людей как социальных существ. Поле деятельности социологии чрезвычайно широко, от анализа случайных столкновений индивидов на улице до исследований глобальных социальных процессов. Несколько примеров дадут нам первое представление о ее природе и целях.

 

Чем занимается социология? Несколько примеров

Любовь и брак

Почему люди влюбляются и вступают в брак? На первый взгляд ответ очевиден. Любовь — это взаимная физическая и личностная привязанность людей друг к другу. Возможно, сегодня многие из нас скептически относится к мысли, что любовь бывает “навсегда”; однако “влюбленность”, вероятно, относится к самым волнующим чувствам и эмоциям человека. Поиск личностного и сексуального самовыражения в отношениях влюбленной пары является таким же естественным, как и их желание иметь общее жилище.

Однако это, очевидное на первый взгляд суждение, на самом деле совершенно нетривиально. Состояние влюбленности переживали отнюдь не во все времена, и ее редко связывали с браком. До недавнего времени идея романтической любви вовсе не была распространена на Западе и не существовала в других культурах. Только в наше время стали считать, что любовь, брак и сексуальность тесно связаны друг с другом. В средние века и последующие эпохи люди вступали в брак в основном для того, чтобы сохранить титул или собственность в руках семьи, либо чтобы иметь детей, которые станут помогать в работе. Женившись, такие люди могли стать близкими друзьями, однако это случалось после брака, а не до него. Сексуальные связи существовали тогда и вне брака, но они почти не содержали тех чувств, которые мы обычно связываем с любовью. Любовь “считалась в лучшем случае неизбежной слабостью, а в худшем — разновидностью недуга”.

Романтическая любовь впервые появилась в дворянских кругах как особая черта внебрачных сексуальных приключений. До конца восемнадцатого века она была ограничена лишь этими кругами и ни в коей мере не отождествлялась с браком. Отношения между мужем и женой в аристократической среде чаще всего были холодными и отчужденными, особенно в сравнении с тем, что мы ждем от брака сегодня. Состоятельные люди жили в больших домах, каждый супруг имел собственную спальню и слуг; в приватной обстановке они могли видеть друг друга достаточно редко. Сексуальная совместимость в браке была делом случая и не считалась обязательной. Как среди богатых, так и среди бедных решение о браке принималось семьей и родственниками, а не самими индивидами, права которых при выборе пары были ничтожны либо отсутствовали вовсе. (В наше время так до сих пор действуют во многих не западных культурах.)

Таким образом, ни романтическая любовь, ни ее связь с браком не могут восприниматься как “изначально данное” в жизни человека, ибо они сформировались под сильным социальным влиянием. Социологи изучают характер этих влияний, и, по-видимому, даже на основе личного опыта. Большинство из нас видит мир в привычных образах нашей собственной жизни. Социология демонстрирует необходимость более широкого взгляда на то, почему мы поступаем именно так, а не иначе.

 

Здоровье и болезнь

Обычно, когда мы думаем о здоровье и болезнях, то имеем в виду только физическое состояние тела. Человек чувствует боль или испытывает недомогание. Как это может быть связано с социальным воздействием? На самом деле социальные факторы оказывают очень большое влияние и на возникновение и протекание болезни, и на то, как мы реагируем, чувствуя себя больными. Наше обычное представление о “болезни” как о чем-то, порождаемом функциональными расстройствами тела, не разделяется представителями других обществ. В некоторых культурах болезнь и даже смерть рассматриваются как результат враждебных заклинаний, а не поддающихся изучению физических причин. В западной культуре христианское учение отвергает общепринятые представления о болезни, полагая, что природа человека духовна и выражает образ Божий, а болезнь проистекает от непонимания, “открывающего врата заблуждению”.

Как долго человек может прожить, насколько реальна для него угроза серьезных заболеваний, таких, как сердечнососудистые, рак и пневмония, — все это в значительной степени определяется социальными факторами. Чем более развита культура, в среде которой живет человек, тем меньше вероятность, что на протяжении своей жизни он будет страдать от серьезных заболеваний. Помимо этого, существуют определенные общепринятые правила, предписывающие, как следует вести себя в случае болезни. Больному человеку разрешается отстраниться от некоторых или всех обыденных обязанностей, но заболевание должно быть признано “достаточно серьезным”, чтобы можно было претендовать на эти привилегии без критики и упреков. Тот, кто испытывает лишь слабое недомогание, или чья болезнь точно не определена, скорее всего, будет признан “симулянтом” — не имеющим реального права избегать ежедневных обязанностей.

Другие примеры: преступление и наказание

Приведенное ниже ужасное описание повествует о последних часах человека, казненного в 1757 году по обвинению в заговоре с целью убийства короля Франции. По приговору несчастному вырвали мясо на груди, руках и ногах, а раны поливали смесью кипящего масла, воска и серы. Затем его тело четвертовали с помощью лошадей, а расчлененные останки были сожжены. Офицер стражи составил следующий отчет о произошедшем.

Палач погрузил кандалы в котел с кипящим зельем, которым он щедро поливал каждую рану. Затем запрягли лошадей и привязали за руки и ноги. Лошади сильно потянули в разные стороны. Через четверть часа процедуру повторили и сменили лошадей: тех, которые были у ног, поместили к рукам, чтобы сломать суставы. Все повторяли несколько раз. После двух или трех попыток палач Самсон и его помощник, который держал щипцы, достали ножи и надрезали тело у бедер, лошади снова потянули; затем то же сделали с руками и плечами; мясо было срезано почти до самых костей. Лошади, напрягаясь изо всех сил, оторвали сначала правую и затем левую руку. Жертва была жива до того момента, когда ей окончательно оторвали конечности от торса.

До начала современного периода такие наказания не были необычными. Вот как Джон Лофлэнд описывает традиционные способы казни. В далекие исторические времена казнь была рассчитана на максимальное продление периода умирания приговоренного и на сохранение его при этом в сознании. Задавливание с помощью постепенно увеличивающегося веса, помещенного на грудь, колесование, распятие, повешение, сожжение на костре, раздробление тела, растягивание на части и четвертование, а также другие способы — все это было достаточно длительным. Даже повешение на протяжении большей части истории было медленным процессом. Когда тележку откатывали из-под осужденного или когда под ним открывался люк, осужденный медленно задыхался, корчась несколько минут, прежде чем умереть. Иногда палач, чтобы ускорить казнь, заходил на эшафот и тянул осужденного за ноги.

Часто казнь проводилась при большом стечении публики — практика, просуществовавшая в некоторых странах до XVIII века. Тех, кому предстояло умереть, везли по улицам в открытой повозке, чтобы в конце своей жизни они могли стать участниками спектакля при огромном скоплении зрителей, которые аплодируют или свистят, в зависимости от отношения к жертве. Палачи были такими же знаменитостями, как в наше время кинозвезды.

Сегодня такие способы наказания кажутся нам отвратительными. Мало кто из нас может понять, как можно получать удовольствие от того, что кого-то пытают или жестоко умерщвляют, какие бы преступления этот человек ни совершил. Наша система наказания основана на тюремном заключении, а не на причинении физической боли; в большинстве западных стран смертная казнь отменена. Почему формы наказания изменились? Почему тюремное заключение заменило существовавшие ранее более жестокие формы наказания? Заманчиво предположить, что в прошлом люди были просто более жестокими, в то время как мы стали более гуманными. Но для социолога такое объяснение неубедительно. Публичное применение насилия как способ наказания существовало в Европе на протяжении веков. Люди пришли к пересмотру своего отношения к подобным вещам не сразу и не вдруг, здесь имели место глубочайшие социальные влияния, связанные со значительными переменами, происходившими в этот период. Европейские общества начали индустриализироваться и урбанизироваться. Старый сельский порядок быстро вытеснялся новым, при котором все большее и большее число людей стало работать на фабриках и в мастерских, переезжая в стремительно разрастающиеся города. Социальный контроль над городским населением уже невозможно было обеспечить основанными на устрашении старыми способами наказания, которые были пригодны только в маленьких обществах с тесными связями и небольшим количеством происшествий.

Тюрьмы создавались как часть системы учреждений, в которых люди содержатся в изоляции от внешнего мира, “под замком”, для того, чтобы контролировать и дисциплинировать их поведение. Среди тех, кого держали взаперти, были вначале не только преступники, но и бродяги, больные, безработные, слабоумные и сумасшедшие. Тюрьмы не сразу отделились от сумасшедших домов и больниц. Предполагалось, что в тюрьмах преступников “перевоспитывали в добропорядочных граждан”. Наказание за преступление стало ориентированным на воспитание послушного гражданина, а не на публичную демонстрацию остальным ужасных последствий, которые влечет за собой дурное поведение. Гуманизация наказания, которую мы наблюдаем, скорее всего последовала за происходящими переменами, а не вызывала их. Перемены в обращении с преступниками были частью процессов, уничтоживших традиционные порядки, которых люди придерживались на протяжении веков.

 

Выводы: сущность социологии

Мы можем обобщить примеры, обсуждавшиеся до сих пор. В каждом из трех случаев — любовь, брак и сексуальность, здоровье и болезнь, наказание за преступление — мы увидели, что чувства и эмоции, которые кажутся “естественно данными” человеку, на самом деле подвержены влиянию социальных факторов. Понимание тончайших, но сложных и глубоких способов, которыми наши жизни отражают контексты нашего социального опыта, является основой социологического мировоззрения. Социологию особенно интересует социальная жизнь в современном мире, стремительные перемены в человеческих обществах, произошедшие в последние два века.

 

Перемены в современном мире

Изменения, произошедшие за последние двести лет в образе жизни людей, были чрезвычайно обширными. Мы, например, свыклись с фактом, что большинство населения не работает на земле, живя в городах, а не в малых сельских общинах. Однако до наступления современной эры этого не былоникогда. Фактически на протяжении всей истории человечества подавляющее большинство людей вынуждено было само производить для себя пропитание, живя небольшими группами или сельскими общинами. Даже и моменты наивысшего расцвета цивилизаций прошлого, таких, как древний Рим и традиционный Китай, менее чем 10% населения проживало в городах, в то время как все остальные были заняты в производстве продовольствия. Сегодня в большинстве индустриальных обществ наблюдается обратное соотношение: более 90% населения живет в городах и лишь 2-3% занято в сельском хозяйстве.

Переменились не только внешние стороны нашей жизни, радикальным образом изменились и продолжают глубоко меняться самые личные и интимные стороны нашего повседневного существования. Обратимся вновь к примерам. Появление идеалов романтической любви в высокой степени было обусловлено переходом от сельского к урбанистическому, индустриальному обществу. С тех пор, как люди стали переселяться в город и работать в промышленном производстве, брак перестал быть детищем экономических мотивов, исчезла необходимость контролировать наследственное владение землей или обрабатывать земельный надел семьи. “Организованные” браки — являющиеся следствием переговоров родителей и родственников — стали все более и более редкими. Люди начали вступать в брачные отношения на основе эмоциональной привязанности и стремления найти личностную самореализацию. Именно в этом контексте сформировалась и идея “влюбленности” как основы для заключения брака.

Точно так же предшествующие подъему современной медицины европейские взгляды на здоровье и болезнь напоминали те, которые можно обнаружить и сейчас в не западных странах. Современные методы диагностики и лечения вместе с осознанием важности гигиены в предотвращении инфекционных заболеваний датируются лишь началом XIX века. Наши нынешние взгляды на здоровье и болезнь возникли как часть глубоких социальных трансформаций, повлиявших на многие аспекты человеческих убеждений относительно биологии и природы.

Социология берет свое начало в попытках понять сокровенный смысл трансформаций, сопровождавших индустриализацию на Западе. Она остается ведущей дисциплиной, в рамках которой проводится анализ природы этих изменений. Сегодня наш мир радикальным образом отличается от прошлого; задача социологии состоит в том, чтобы помочь нам понять этот мир и его будущие возможности.

Социология и “здравый смысл”

Социология дает нам возможность получить знания о нас самих, об обществах, в которых мы живем, и о других обществах, отделенных от нас в пространстве и во времени. Социологические исследования, с одной стороны, разрушают, а с другой, дополняют нашиоснованные на здравом смысле представления о нас самих и о других людях. Обратимся к следующему списку утверждений:

1. Романтическая любовь — это естественная часть жизненного опыта человека, поэтому она распространена во всех обществах и тесно связана с браком.

2. Продолжительность жизни людей зависит от их биологической предрасположенности и не может быть сильно связана с социальными различиями.

3. В прежние времена семья была стабильна, но сегодня количество распавшихся семей стремительно растет.

4. Во всех обществах всегда есть несчастные или подавленные люди, поэтому уровень самоубийств, по-видимому, будет одним и тем же повсюду.

5. Большинство людей во всем мире ценит материальное благополучие и будет добиваться преуспевания, если есть такая возможность.

6. Войны велись на протяжении всей истории человечества. Мы и теперь стоим перед угрозой ядерной войны, и это объясняется тем фактом, что человеку присущи агрессивные инстинкты, которые всегда найдут себе выход.

7. Распространение компьютеров и автоматизация промышленного производства значительно сократят продолжительность рабочего дня большей части населения.

Каждое из этих утверждений либо неверно, либо сомнительно, и понять, почему это так, помогут нам вопросы, которые постоянно задают — и на которые стараются ответить — социологи в своих работах. (Эти вопросы будут детально проанализированы в последующих главах.)

1. Как мы видели, идея брака, основанного на романтической любви, исключительно нова, ее не было ни в ранних западных обществах, ни в других культурах. В большей части обществ романтическая любовь совершенно неизвестна и сейчас.

2. Продолжительность жизни людей зависит от социальных влияний, потому что образ жизни действует как “фильтр” для биологических факторов, вызывающих болезни, дряхлость и смерть. Как правило, бедные менее здоровы, чем богатые, потому что они хуже питаются, их существование связано с физическими перегрузками, они имеют доступ к худшему медицинскому обслуживанию.

3. Если мы обратимся к началу ХГХ века, то увидим, что количество детей, живущих в семьях с одним биологическим родителем, было, вероятно, выше, чем сегодня, поскольку люди часто умирали молодыми, особенно женщины при родах. Сейчас основные причины распада семей — это разводы и раздельное проживание супругов, но в целом относительное количество разрушенных семей не сильно различается.

4. Число самоубийств в разных обществах различно. Даже в западных странах уровни самоубийства значительно различаются. Скажем, число самоубийств в Соединенном королевстве в четыре раза выше, чем в Испании, но составляет только треть от уровня Венгрии. Число самоубийств резко возросло в течение основного периода индустриализации западных обществ, в XIX и началеXX века.

5. Ценность, которую многие придают материальному благополучию и преуспеванию, — в значительной степени недавнее достижение. Это связано с ростом “индивидуализма” на Западе — мы придаем большое значение индивидуальным достижениям. Во многих других культурах индивиды, как правило, ставят благо общины выше собственных желаний и склонностей. Материальное благополучие часто оценивается не очень высоко по сравнению с другими ценностями, например, религиозными.

6. Люди не имеют не только агрессивных инстинктов, но и инстинктов вообще, если “инстинкт” понимать как фиксированный генетически предопределенный образец поведения. Более того, на протяжении большей части истории человечества, когда люди жили небольшими племенными группами, войн в современной их форме не существовало. Хотя некоторые такие группы и были агрессивными, но многие нет. Тогда еще не существовало армий, а стычки, если они случались, сводились лишь к небольшому числу жертв. Сегодняшняя угроза ядерной войны связана с “индустриализацией войны”, что составляет важный аспект индустриализации в целом.

7. Это предположение значительно отличается от предыдущих тем, что оно относится к будущему. Существуют значительные основания быть осторожными в отношении данной идеи. Полностью автоматизированные производства остаются редкостью, а рабочие места, исчезнувшие вследствие автоматизации, могут быть заменены новыми, возникающими где-то еще. У нас не может быть полной уверенности. Одна из задач социологии — дать максимально полный обзор фактов, относящихся к этим случаям.

Разумеется, социологические исследования не всегда противоречат здравому смыслу. Здравый смысл зачастую служит источником понимания в процессе изучения социального поведения. Следует, однако, подчеркнуть, что социолог должен быть готов задать вопрос о любом из наших убеждений (не важно, насколько оберегаемом нами): Так ли это на самом деле? Действуя подобным образом, социология способствует пониманию того, что есть “здравый смысл”. Многое из того, что мы относим к здравому смыслу, т. е. к тому, что известно всем, — например, то, что число разводов увеличилось в период после второй мировой войны, — основано на работах социологов и других ученых-обществоведов. Для того чтобы из года в год представлять материалы по вопросам брака и развода, необходимо проводить огромное количество регулярных исследований. То же самое относится и ко множеству остальных областей нашего “основывающегося на здравом смысле” знания.

ВОПРОСЫ К ТЕКСТУ

1. Как Э. Гидденс характеризует предмет социологии?

2. Чем обусловлены с точки зрения Гидденса изменения в отношениях людей к любви, браку, преступлениям и т.д.?

3. В какой мере чувства, эмоции и поступки людей подвержены влиянию социальных факторов?

4. В какой мере социология должна опираться на здравый смысл, с точки зрения автора?


Дата добавления: 2014-12-30; просмотров: 46; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
IV. Общностно ориентированное действие | К. Маркс
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2017 год. (0.205 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты