Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Примечания

Читайте также:
  1. Примечания
  2. Примечания
  3. Примечания
  4. Примечания
  5. ПРИМЕЧАНИЯ
  6. Примечания
  7. ПРИМЕЧАНИЯ
  8. Примечания
  9. Примечания

 

1. Томас Гоббс. Английский философ. Государство, которое Гоббс уподобляет мифическому библейскому чудовищу Левиафану, – результат договора между людьми, положившего конец естественному состоянию «войны всех против всех». Основные сочинения: «Левиафан» (1651), «Основы философии» (1642–1658).

2. Верхней палатой служил так называемый Совет Старейшин, состоявший из 250 депутатов.

3. Phipps, vol. V, p. 445. Русский текст цитируется по «Военным кампаниям Наполеона», Д. Чандлер, стр. 171.

4. Пост председателя Директории функционировал на такой же ротационной основе, как и пост председателя Совета Пятисот.

 

 

Первый Консул

 

I

 

Великая в своем роде фраза: «Парламент – не место для дискуссий», – которой, по утверждениям прессы, спикер российской Думы обогатил мировую копилку курьезов, – была сформулирована с такой чеканной простотой совсем недавно, но исторические корни у нее были.

«Конституция VIII года республики», за разработку которой теоретически отвечал Сийес, представляла собой механизм, построенный именно для того, чтобы пресечь все дискуссии, так сказать, в зародыше. Правда, винить в этом самого Сийеса было бы несправедливо – у него был влиятельный референт по имени Наполеон Бонапарт, и спорить с ним было бы крайне неосмотрительно.

Согласно Конституции, вся полнота власти сосредотачивалась в руках Первого Консула, его теоретические «коллеги», Второй и Третий Консулы, имели право всего лишь совещательного голоса. Первый Консул получал полномочия на 10 лет и по своему выбору своей властью назначал Сенат в количестве 80 человек. Всех министров и прочих важных должностных лиц назначал тоже он, и ответственность они несли только и исключительно перед ним. Две палаты, обозначавшие как бы парламент – Законодательный Корпус и Трибунат, – заполнялись депутатами по выбору Сената из числа нескольких тысяч кандидатов, которые избирались по крайне сложной формуле, позволявшей без особых проблем отсеивать лиц, в силу каких бы то ни было причин рассматриваемых как нежелательные.

Работал этот «парламент» так: правительство вносило законопроект в Законодательный Корпус. Поработав над ним, Законодательный Корпус передает его в Трибунат, имеющий право обсуждать предлагаемый законопроект, но не имеет права выносить никаких решений. А Законодательный Корпус не имеет права обсуждения законопроекта, а только право «…выносить решения…». Утверждает законопроект, однако, не Законодательный Корпус, а сам Первый Консул – после чего процесс заканчивается и законопроект становится законом. Машина была создана нелепой, скорее всего – намеренно нелепой, сделанной так, что функционировать сама по себе она не могла и всецело зависела от Первого Консула. К тому же существовал способ «закоротить» ее – Первый Консул для «ускорения хода дела» мог внести законопроект непосредственно в Сенат, который и выносил так называемый «сенатус‑консульт», имевший силу закона.



Кроме этих учреждений, был создан еще Государственный совет, где, собственно, серьезные дела и решались. Конституция была готова уже через месяц после ноябрьского переворота, утвердить ее должен был всенародный плебисцит, но правительство объявило, что действовать Конституция начинает немедленно, дабы не оставлять опасной пустоты и неуверенности, а саму процедуру плебисцита оно назначает на 25 декабря 1799 года (4‑е нивоза VIII года Республики) и возлагает ответственность за его проведение на министерство внутренних дел и лично на министра внутренних дел, гражданина Люсьена Бонапарта.



 

II

 

Вот по поводу гражданина Люсьена Бонапарта есть смысл поговорить подробнее. Ему в 1799 году было 24 года, и выделялся он главным образом буйным красноречием – именно из‑за него семье Бонапартов в 1793‑м и пришлось бежать с Корсики. Образование Люсьена оставляло желать лучшего, его административный опыт равнялся нулю, в правительстве, составленном его братом, Наполеоном Бонапартом, на все ключевые посты назначались чрезвычайно квалифицированные люди, вне зависимости от их, так сказать, «…партийных родословных…» – почему же важнейшее в тот период министерство было поручено именно Люсьену? Первый Консул совершенно не посчитался с якобинским прошлым Жозефа Фуше и оставил ему его должность министра полиции. Талейран как был министром иностранных дел при Директории, так им и остался – его способности были настолько очевидны, что перевешивали все его грехи. Конечно, все знали, что Наполеон Бонапарт хорошо относится к своим родственникам, но, право же, Люсьену можно было найти какую‑нибудь хорошо оплачиваемую синекуру, а не доверять надзор за плебисцитом, от результатов которого зависело столь многое.

Плебисцит, кстати, дал блестящие результаты – три миллиона одиннадцать тысяч семь голосов проголосовали за новую Конституцию, и только одна тысяча пятьсот шестьдесят два голоса было подано против нее. Именно эти цифры приводят все без исключения источники, и они повторены в классической работе Е.В. Тарле без малейших возражений. Говорится, правда, о том, что солдаты в армии голосовали кое‑где по полкам и отвечали на вопросы своих командиров хором – но это и понятно, ибо в армии было много неграмотных, и в целом она так или иначе стояла на стороне Бонапарта.

Но вот в англоязычной литературе [1] высказывается мнение, что результаты плебисцита были грандиозной подделкой, что всего было подано около 5 миллионов голосов, и за Конституцию проголосовало не более полутора миллионов человек – а исключительно удачный для Первого Консула исход голосования есть в чистом виде результат махинаций с избирательными бюллетенями, и проделали эти махинации сотрудники министерства внутренних дел по указанию и под надзором самого министра, гражданина Люсьена Бонапарта – и что и назначен‑то он был на этот пост именно с целью обеспечить «…правильные результаты…».

Честно говоря, предположение это кажется чрезвычайно правдоподобным. Мы уже видели, как изобретательно был составлен финансовый отчет генерала Бонапарта о добыче, взятой им на Мальте, – из нескольких миллионов франков в золоте в Париж было отправлено чуть больше 100 тысяч, все остальное в бумагах даже и не появилось. Зато отчет содержал «…тщательно документированные цифры…», подсчитанные с точностью до одного франка. Так вот, подсчет количества голосов «за», показавший превышение над голосами «против» примерно в две тысячи раз – три миллиона против полутора тысяч – и подсчитанный с точностью до единицы, как‑то разительно напоминает «мальтийский» финансовый отчет.

Составление такого отчета и впрямь следовало поручать близкому родственнику – на его лояльность можно было положиться, даже если он не был годен ни на что другое.

И он действительно не был годен – очень скоро Первому Консулу Республики, гражданину Наполеону Бонапарту, пришлось уволить министра внутренних дел, гражданина Люсьена Бонапарта, за грандиозные растраты.

Беднягу перевели на дипломатическую работу, послом в Мадрид.

 

III

 

Секретарь Наполеона Бурьен вспоминал потом, что тот любил принимать горячие ванны и мог по два часа кряду лежать в воде, куда время от времени подливался чуть ли не кипяток. Во всяком случае, ванная комната настолько клубилась паром, что сидевший рядом с ванной Бурьен не всегда мог различить лицо своего шефа. А сидеть рядом с ванной Первого Консула Бурьену приходилось по долгу службы, потому что в это время он работал: читал своему начальнику вслух поступавшие отчеты и делал на них отметки, следуя отдаваемым ему распоряжениям и указаниям: Первый Консул работал по 17–18 часов в сутки и прерываться не хотел. А тот факт, что он лежит в горячей воде и в силу этого сам просматривать бумаги не может, непреодолимым препятствием не считал. Итак, верный Бурьен читал вслух все, что ему было велено: свежие газеты, памфлеты, рабочую документацию – и записывал накладываемые на все это резолюции, которые следовало воспринимать очень и очень серьезно. Процитируем по этому поводу слова Д.Чандлера, английского историка, читавшего в Сэндхерсте курс по Наполеоновским войнам:

«…из паров консульской ванны, как из облаков, окутываших гору Синай в Ветхом Завете, исходил Закон…»

Кстати – о свежих газетах. Одним из первых распоряжений новой власти было закрытие 60 из 73 парижских газет. Первый Консул не столько сокращал своему секретарю объем работы, сколько закрывал рот «…источникам недостоверных слухов и непроверенных сведений, идущих во вред национальным интересам…».

Заботу о национальных интересах Наполеон Бонапарт брал на себя. В течение всей зимы его правительство делало попытки найти какой‑то работающий компромисс с Англией и с Австрией – было очень желательно остановить войну. Было известно, что российский император Павел Первый рассорился со своими союзниками, было известно, что Пруссия присоединяться к Второй Коалиции не хочет, но мятеж роялистов в Вандее все шел и шел, и Франция, уставшая от войн, хотела успокоения. Так что, скорее всего, уверения Первого Консула о его стремлении к миру были вполне искренними. Другое дело, что сторговаться с противником никак не получалось: англичане считали, что мир с Францией при условии продолжающейся французской оккупации Голландии и теперешней Бельгии невозможен, а австрийцы вовсе не горели желанием вернуть Республике итальянские завоевания, сделанные генералом Бонапартом в славном 1796 году.

В общем, велись и приготовления к военной кампании. У Наполеона Бонапарта зимой 1799–1800‑го имелась, помимо широких масс, одобривших переворот (хотя бы и с действенной помощью Люсьена Бонапарта), так сказать, и «…вооруженная часть электората…» – армия. Вот за ней самовластный Первый Консул очень и очень ухаживал. И не без успеха. Приведем цитату из частного письма другу, написанного в то время генералом Сультом:

«…Счастливое действие этой перемены [имелся в виду переворот 9–10 ноября 1799‑го] и внимание Первого Консула почувствовались очень быстро. Вскоре в армию стало поступать довольствие, начали выплачивать давно задержанное жалованье, личный состав пополнен новобранцами нового призыва…» [2].

Армию за зиму действительно пополнили и привели в настолько пристойное состояние, насколько позволяли финансы: Директория оставила новому режиму совершенно пустую казну, и понадобились огромные усилия для наведения в этой сфере хоть некоторого порядка. К концу января теоретически Республика имела под ружьем 380 тысяч человек, из них 285 тысяч были действительно готовы действовать.

Главные силы, численностью в 120 тысяч, сосредоточили на Рейне и отдали под командование генерала Моро.

 

IV

 

Пристальный взгляд на вроде бы хорошо знакомые вещи приводит иногда к неожиданным результатам – обнаруживается что‑то совсем непредвиденное. Всякий человек, интересовавшийся карьерой Наполеона Бонапарта, знает, что так называемая Вторая Итальянская кампания была им выиграна, естественно, в Италии, в сражении у местечка под названием Маренго, и что попал он в Италию, неожиданно для австрийцев перейдя Альпы через перевал Сен‑Бернар, что считалось невозможным.

Приведем обширную цитату из биографии Наполеона, написанной Д.С. Мережковским:

«…6 мая Первый Консул выехал из Парижа, а 15‑го началось восхождение на Альпы сорокатысячной резервной армии – битва человеческого муравейника с ледяными колоссами, Симплоном, Сен‑Готаром и Сен‑Бернаром.

Главный переход был через Сен‑Бернар, от Мартиньи на Аосту. В тесном ущелье, на линии вечных снегов, по обледенелым, скользким тропинкам, над головокружительными пропастями, где и одному человеку трудно пройти, шла бесконечным гуськом пехота, конница, артиллерия. Снятые с лафетов пушки вкладывались в выдолбленные сосны, округленные спереди и плоско обструганные снизу, чтобы могли скользить по снегу; канониры запрягались в них и тащили на веревках, сто человек каждую. Снежная буря била в лицо; изнемогали, падали, вставали и снова тащили.

В самых трудных местах играла музыка, барабаны били в атаку, и солдаты штурмовали кручи, как крепости…»

Как мы видим, дело обстояло в высшей степени романтично. Ну, и если поглядеть этот же текст подальше, то мы увидим, что в трудном положении под Маренго генерал Бонапарт не растерялся и был внешне совершенно спокоен. Приведем еще одну цитату:

«…«А вот и генерал Дезэ!» – проговорил Бонапарт все так же спокойно, как будто знал – помнил, что это будет – было; глубоко вздохнул, встал, вскочил на лошадь и полетел в сражение, как молния…»

У нас уже был случай отметить, что «…знал‑помнил…» есть любимое выражение Дмитрия Сергеевича, и оно, ввиду непрерывного его употребления, несколько раздражает, но в целом все вполне соответствует сложившемуся канону.

Однако, если поглядеть повнимательнее на текст, то одно место как‑то немного царапает:

«…15‑го началось восхождение на Альпы сорокатысячной резервной армии…».

Почему, собственно, Первый Консул командует РЕЗЕРВНОЙ армией, а не основной? Посмотрим, что есть на эту тему в классической работе Е.В. Тарле «Наполеон». В главе VI, значительная часть которой как раз и посвящена Маренго, мы находим следующее:

«…Лютый холод снежных вершин, зияющие пропасти под ногами, обвалы, метели, ночевки в снегу – все это узнали в Альпах солдаты Бонапарта в 1800 г., как узнали это там же солдаты Суворова в 1799 г. и воины Ганнибала за две тысячи лет до Суворова и Бонапарта. Только теперь в пропасти летели не слоны, как при Ганнибале, а пушки, лафеты, зарядные ящики. Впереди шел генерал Ланн с авангардом; за ним, растянувшись громадной линией между круч и утесов, следовала вся армия Бонапарта. 16 мая начался подъем на Альпы; 21 мая сам Бонапарт с главными силами был на перевале Сен‑Бернар, а впереди, на склонах, ведущих в Италию, уже начались авангардные стычки со слабым австрийским заслоном, который был там расположен. Австрийцы были опрокинуты…».

Ну, конечно – Е.В. Тарле не чета Д.С. Мережковскому. Тем не менее – отвлечемся на минуту от блистательного стиля автора и зададим себе простые вопросы: почему в такой трудный поход пошла резервная армия и почему этой, по‑видимому, второстепенной армией командовал лично Первый Консул?

Ответа на эти вопросы мы в книге Тарле не находим.

 

V

 

Вообще говоря, есть смысл посмотреть на хронологию событий. Резервная армия была создана двумя декретами – первый датирован 3 января 1800 года, второй, по сути дела повторяющий первый, 3 марта, после того, как удачные действия генерала Брюна в Вандее освободили некоторые его части для перевода в Дижон – место формирования резервов. К весне там было собрано около 50 тысяч человек, и было общеизвестно, что войска собираются быть использованными в Италии. Австрийцы там собирались отобрать у Республики последний ее итальянский оплот – Геную, так что все выглядело вполно логично. Австрийское командование оценивало Резервную армию довольно низко – она состояла или из солдат старших возрастов, или из зеленых рекрутов, и снабжение ее очень и очень хромало. Тем временем в Дижоне удалось накопить 100 тысяч пар сапог, но вот почему‑то запасы сухарей – до двух миллионов рационов – складировали в Швейцарии: в Цюрихе и в Люцерне.

2 апреля 1800 года командующим Резервной армией был назначен генерал Бертье – он при этом смещался с важного поста военного министра, и заменил его вернувшийся из изгнания Лазар Карно, сотрудничавший еще с Робеспьером.

Дальше мы можем привести соображения самого Наполеона – в декабре 1799 года он набросал первый план военной кампании на следующий, 1800 год, и в плане этом главным направлением признавалась Германия. Там, на Рейне, действовала главная армия австрийцев, и против нее направлялась главная армия Республики, 120 тысяч человек под командой Моро. Резервная армия выдвигалась из Дижона в Швейцарию, и предполагалось, что она при случае сможет помочь армии Моро. Швейцария географически расположена так, что разделяет собой два фронта – в Германии и в Италии, и такое ее центральное положение было бы выгодно использовать. Бонапарт также отмечал, что поскольку Первому Консулу, согласно недавно принятой Конституции, нельзя лично командовать армией, то он предполагал двигаться вслед за наступлением, руководя и Германской армией Моро, и Резервной армией Бертье.

План оказался сорванным, и даже не действиями неприятеля, а действиями генерала Моро. Он полагал, что сам знает, как ему распорядиться своими войсками, и следовать директивам Первого Консула совершенно не собирался. Интересно, что генерал Бонапарт проглотил афронт, устроенный ему генералом Моро, и 16 марта написал ему самое что ни на есть ласковое письмо, в котором, в частности, говорилось следующее:

«…я с радостью обменял бы свой консульский пурпур на эполеты бригадного генерала, сражающегося под вашей командой…»

План был пересмотрен 25 марта 1800 года: теперь Моро должен был действовать по своему усмотрению, а Резервную армию предполагалось использовать в Италии. Но и его пришлось пересматривать, потому что австрийцы перехватили инициативу. Они довели свои силы в Италии до 97 тысяч человек и перешли в наступление на Геную. Они ожидали подкреплений из Неаполя, а англичане обещали десант в тылу у французов численностью в 10 тысяч человек, и брали на себя снабжение австрийской армии, когда она после взятия Генуи вторгнется в пределы собственно Франции и пойдет берегом Средиземного моря на Марсель и Тулон.

Единственным заслоном на их пути стояла Итальянская армия под командой генерала Массена.

 

VI

 

Австрийцы начали свое наступление против Итальянской армии Массена в начале апреля 1800 года. Моро сорвал план еще раз – он не передал Бертье обещанный ему корпус числом в 25–30 тысяч человек. Тот ожидал обещанных подкреплений, следовал инструкциям, полученным им от Лазара Карно, а время проходило. 26 апреля Моро наконец начал что‑то делать, добился некоторых успехов – но корпус так и не послал. 2 мая Бонапарт послал депешу Бертье, требуя от него наступления в Италию с теми войсками, которые есть под рукой. Карно он послал на Рейн, к Моро, с распоряжением – добиться наконец передачи корпуса Бертье. А 5 мая, в полночь, Бонапарт спешно выехал в Швейцарию сам. На запрет Конституции, не допускавший личного командования Первым Консулом, он попросту наплевал. В Женеве он был уже 8 мая. Там он узнал, что Моро в очередной раз подвел его – вместо сплоченного корпуса ветеранов из 25 тысяч человек ему было направлено 11 тысяч солдат, набранных с бору по сосенке из всех частей Рейнской армии. Вот в таких условиях Бонапарт и двинулся через Альпы. Он сменил Бертье в роли командующего Резервной армией и пошел в поход во главе примерно 30 тысяч человек, с тем снаряжением, которое было под рукой.

Бонапарт двинулся против 120‑тысячной австрийской армии генерала Меласа, имея вчетверо меньше сил. Моро, по‑видимому, он рассматривал не как подчиненного генерала, а как возможного соперника, и не считал возможным спорить с человеком, который контролировал добрых 40 процентов вооруженных сил Республики. А противника собирался разбить, использовав скорость и внезапность как замену силы и массы войск, которых у него не было. Наполеон говорил впоследствии, что хороший генерал – что‑то вроде «квадрата». Его интеллектуальные способности должны быть равны силе его характера, потому что человек умный, но слабый увидит, что нужно сделать, но у него не хватит воли этого добиться, а человек решительный, но глупый просто не увидит подворачивающейся ему возможности. Во Второй Итальянской кампании Бонапарт продемонстрировал и огромную волю, протащив свою маленькую армию через заснеженные Альпы, и точный расчет – австрийцы действительно растерялись, когда у них в тылу вдруг появились французские войска, отрезавшие их от Австрии. 24 мая Наполеон написал своему брату, Жозефу:

«…мы упали с небес, как молния. Противник не ожидал нас и все еще, по‑видимому, не может поверить в это…»

30 мая Мюрат дошел до реки Тичино – теперь до Милана ему было рукой подать. 2 июня в Милане уже был и сам Бонапарт, а генерал Ланн со своим отрядом вошел в Павию, где ему удалось захватить целый артиллерийский парк.

В общем, все шло совершенно замечательно, когда из перехваченных австрийских депеш Бонапарт узнал ужасную новость: 4 июня 1800 года Генуя, в которой держался Массена, наконец‑то сдалась. Тем не менее он кампанию не прекратил и через 10 дней, 14 июня 1800 года, столкнулся с австрийцами под Маренго.

 

VII

 

Ну, что было дальше, мы уже знаем: французской армии пришлось отступать, сражение было уж совсем проиграно – но тут на помощь подоспел генерал Дезе со своим отдельным корпусом. Дезе погиб, но Наполеону Бонапарту опять улыбнулась удача. Под Маренго им была одержана полная победа. Вообще говоря, формулу генерала Бонапарта о необходимом для успешного генерала «квадрате» – сила его характера должна равняться силе его ума – хочется немного дополнить. В отношении его самого говорить следует, видимо, не о «квадрате», а уж скорее о «кубе», потому что удача его была поистине феноменальной. Бежав с горстью своих людей из Египта, он на небольших суденышках добирался до французских берегов целых семь недель и за все это время не напоролся на английские корабли. С высадкой во Франции ему повезло еще больше – будь политическая обстановка в стране немного другой, его мог бы ждать не пост главы государства, а военный трибунал за дезертирство.

Разумеется, говорится это все вовсе не для того, чтобы приуменьшить его собственные достоинства и достижения. В ходе дальнейшей своей карьеры Наполеон Бонапарт при рассмотрении кандидатуры на высокую военную должность часто спрашивал про кандидата: «А ему везет?» И, надо полагать, имел он в виду не слепую удачу, а то, способен ли данный человек мгновенно воспользоваться подвернувшимся ему мимолетным шансом. Сам‑то он умел это делать виртуозно…

И вот тут закономерно возникает вопрос: что было им сделано после выигранной битвы у Маренго? В 1796 году в ходе Первой Итальянской кампании генерал Наполеон Бонапарт после достигнутых им успехов двинулся на Вену и вынудил Австрию подписать мир в Кампо‑Формио. В 1800 году в ходе Второй Итальянской кампании глава французского государства Наполеон Бонапарт не сделал ничего подобного.

Победа при Маренго была одержана 14 июня 1800 года. 17 июня 1800 года Бонапарт срочно выехал в Париж. 23 июня 1800 года особым приказом он расформировал Резервную армию, которой командовал, и слил ее с Итальянской армией генерала Массена, оставив его командовать всеми этими объединенными частями.

С австрийцами в Италии было заключено перемирие, и остаткам их армии было позволено уйти – Первый Консул торопился и, как мы видим, уехал в Париж на третий день после одержанной им победы. Интересно здесь то, что он уехал именно в Париж, а не в Рейнскую армию. Казалось бы, в свете недавних событий ему следовало сместить Моро, возглавить его войска самому и закончить наконец войну с Австрией?

Сделать это Первый Консул не посмел.

 

VIII

 

Всякая власть на чем‑то стоит. Она может стоять на традиции, на равновесии интересов разного рода элит, на страхе перед неизбежным наказанием, на ожидании награды за преданность и за заслуги – и даже на бескорыстной преданности идее, на которой власть стоит. Разумеется, всегда имеет место взвешенная смесь всего вышеперечисленного – и еще дюжины разных и неупомянутых компонентов.

Власть в Европе, если смотреть на вещи с системной точки зрения, делилась в основном на две категории монархии – абсолютистскую и конституционную. При абсолютистской источником власти был монарх, правящий по наследственному Божественному Праву Королей. При конституционной – Парламент, определяющий, например, правила престолонаследия. Такая форма правления прижилась только в Англии, при королеве Анне Первой.

Французская Республика в этом смысле была чем‑то новым и совсем до той поры небывалым – и дело даже не в тех громадных социальных изменениях, которые она породила, отменив у себя и церковь, и аристократию. Повсюду, куда она только могла дотянуться военной силой, Республика крушила старые формы правления, создавая новые дочерние образования‑республики, названия которых брались из истории времен Цезаря: Батавская Республика – на месте Голландии, Гельветическая Республика – на месте Швейцарии, и даже какие‑то и вовсе непонятные Цизальпинские, Римские и Партенопейские Республики, выкроенные в Италии. На чем держалась власть в этих «республиках», было понятно без слов – на завоевании. Но на чем держалась власть внутри, так сказать, «системообразующей» Республики – Французской?

Теоретически – на «…волеизъявлении народа…». Волеизъявление же принимало разные формы: начав с красноречивых дебатов в Законодательном Собрании, оно довольно быстро дошло сперва до уличных казней, а потом – и до организованного Террора, объявленного Конвентом и осуществляемого Советом Общественного Спасения. Эта «…форма волеизьявления…» была пресечена термодорианским переворотом и установлением Директории, которая держалась, подавляя одну попытку путча за другой, пока наконец она не была смещена очередным заговором, который удался.

Власть Первого Консула держалась на том, что Франция хотела наконец хоть какого‑то покоя и хоть какой‑то предсказуемости. Новый режим пользовался поддержкой, и у нас есть на этот счет свидетельства понадежней, чем результаты плебисцита, проведенного под «…наблюдением…» Люсьена Бонапарта. B самые дни 18 и 19 брюмера началось повышение французских 5 процентов государственных ценностей, перед переворотом с трудом продававшихся по 7 франков за 100. Повышение продолжалось с колебаниями в течение всех следующих месяцев и достигло в конце 1800 года 44 франков. Это необычно – биржа резких изменений не приветствует, а тут курс государственных бумаг Франции пошел вверх, и не только внутри страны, но и за границей.

Директория к концу 1799‑го воспринималась как шайка воров и казнокрадов. Установление единоличного, ответственного правления вместо существовавшей при ней вакханалии дикой коррупции приветствовалось повсеместно.

Но кто, собственно, сказал, что единоличным правителем должен быть именно Наполеон Бонапарт?

 

IX

 

Скажем, Люсьен Бонапарт совершенно определенно считал, что он, как политик, одареннее брата и что его заслуги не оценены должным образом. Во всяком случае, вел он себя настолько независимо, что летом 1799‑го, будучи все еще министром внутренних дел, написал политический памфлет, в котором сравнивал Цезаря, Кромвеля, Монка и Бонапарта друг с другом, распечатал его за государственный счет и разослал по паре тысяч адресов – и все людям влиятельным, с положением.

Припомним, что после переворота 18–19 брюмера всякая «партийная» деятельность была прижата, множество газет закрыто, а те, что уцелели, поставлены под цензурный надзор. Так что понятно – политические рассуждения на такие скользкие темы, как Кромвель (разогнавший Парламент), Цезарь (убитый в Сенате) или Монк (призвавший обратно изгнанную династию), вовсе не приветствовались.

Зачем же Люсьен это сделал? Он хотел показать, что ему закон не писан, или желал продемонстрировать избранной публике свои способности полемиста? Вопрос этот так и остался загадкой, потому что отвечать на него разгневанному Наполеону он отказался – за что, собственно, и был отправлен в Мадрид. Его злоупотребления бюджетом министерства были, скорее всего, вопросом относительно второстепенным.

По сравнению со своим братом Люсьеном Жозеф Бонапарт был сама корректность. Он получил намного лучшее образование, интересовался литературой, занимался финансами всей семьи, и Наполеон уважал его и доверял ему настолько, что поделился с ним даже горем, связанным с легкомыслием Жозефины. Конечно, и Жозеф ухватился за фалды удачи Наполеона и к 1800 году успел пройти большой путь с того времени, когда приданое его жены, Жюли Клари, дало ему необходимый стартовый капитал. Когда он устроил у себя в загородном доме прием по случаю подписания договора между Французской Республикой и Соединенными Штатами Америки, к нему собралось около трех тысяч гостей – его супруге пришлось очень постараться, чтобы все прошло на должной высоте. В то время, когда она жила в доме родителей, ей подобные торжества и не снились.

Но и Жозеф чувствовал себя ущемленным в своем достоинстве старшего в клане и выражал это, особо не скрываясь. Делал он это, конечно, на свой лад. Например, навещал литературный и политический салон мадам де Сталь, которую его брат, ставший «Первым Слугой Республики», не одобрял политически и не выносил лично.

Генерал Бернадотт, тоже как бы не чужой (как мы помним, он был женат на Дезире Клари, сестре жены Жозефа Бонапарта), не только не выражал Первому Консулу должного почтения, но и вообще считался способным на резкие поступки. Год назад, летом 1799‑го, он открыто примкнул было к Клубу Манежа (новой версии якобинского клуба), несмотря на то, что Директория распорядилась о его закрытии. Указа Директории генерал Бернадотт не устрашился и пересмотрел свое поведение только тогда, когда получил записку от министра полиции Фуше, сообщавшую ему о том, что он либо охладит свою голову, либо ее потеряет. Записка начиналась обращением, к которому генерал вряд ли привык: «Imbecile!» – «Идиот!» – но Фуше был не тот человек, на которого стоило обижаться.

Когда он говорил, что «…смахнет голову…», ему верили. На службе Робеспьеру он приобрел репутацию человека совершенно безжалостного, его называли «Палач Лиона». Как комиссар Конвента, он очищал город от «…скверны Контрреволюции…» не только расстрелами и гильотиной – он вовлекал в этот процесс и революционные массы. Одной молодой монахине в Лионе революционные массы в лице толпы рыбных торговок отпилили голову ножиками для разделки рыбы – и процесс это занял долгое время.

Жозеф Фуше ревностно служил якобинцам. Потом, как мы знаем, столь же ревностно служил Директории – и даже бесстрашный генерал Бернадотт не посмел ему перечить. Сейчас Фуше служил Первому Консулу.

Но, может быть, его‑то Первому Консулу и следовало опасаться в первую очередь.

 

X

 

Режим, сделавший Наполеона Бонапарта «…главой Франции…», был установлен в ноябре 1799‑го, а уже в феврале 1800‑го он принял самые серьезные меры по установлению твердого административного порядка, и при этом подотчетного только ему. Деление всей французской территории на департаменты было сохранено и упрочено, во главе каждого из них был поставлен префект с очень широкими полномочиями – своего рода местная копия Первого Консула. Идея сама по себе была позаимствована из административных установлений «старого режима», но теперь ей придали куда больше действенной силы. При префектах учреждался совет префектуры, составленный из местных нотаблей. Они, как это ни покажется странным, даже избирались – но только из числа людей, назначаемых правительством из предлагаемых избирателями списков.

В округах при супрефектах [3] состояли тоже назначаемые правительством окружные советы. В городах городским хозяйством должны были заведовать назначаемые мэры. Все управление сверху донизу делалось строго централизованным – однако попытка Фуше организовать нечто подобное для министерства полиции встретила резкое сопротивление Первого Консула. Он понимал необходимость централизованного учета накапливаемых полицейских досье – надо иметь возможность сличать и дополнять информацию, собранную на местах. Но отдавать весь этот процесс в одни руки – а уж тем более в такие руки – он решительно не хотел. В результате сведения из провинции поступали в министерство полиции для обобщения и учета – но одновременно с этим само министерство было реорганизовано.

Префект парижской полиции Дюбуа получил право прямого доклада Первому Консулу, и одной из его задач (негласно, конечно) сделалось наблюдение за Жозефом Фуше, своим номинальным шефом. Очень вероятно, что и самого мэтра Дюбуа Первый Консул не оставил без присмотра и наблюдения…

12 августа 1800 года, меньше чем через два месяца после Маренго, была образована комиссия по подготовке общего гражданского свода законов. Первый Консул был любознателен и обладал феноменальной памятью – так что чтение «Кодекса Юстиниана», которым он когда‑то заполнял время на гауптвахте, ему поистине пригодилось. У него использование на практике полученных где бы то ни было сведений вообще вошло в принцип. Своему пасынку, Эжену Богарнэ, он говорил:

«Если вы попадете в незнакомый город, то не скучайте, а постарайтесь его хорошенько осмотреть. Откуда вы знаете – может быть, когда‑нибудь вам придется его брать?»

Наполеон Бонапарт, говоря о взятии города в каком‑то непредвидимом сейчас будущем, вовсе и не думал придавать своему замечанию узковоенный характер. Taк, дружеская рекомендация заботливого отца…

Хотя, конечно, и о войне забывать не следовало. 3 декабря Моро наконец‑то добился большого успеха – у местечка Гогенлинден, недалеко от Мюнхена, он разбил австрийскую армию. Австрии пришлось начать переговоры. Было заключено перемирие…

Рождество во Французской Республике перестало быть тем добрым старинным праздником, которым оно было при «старом режиме». Официальный революционный календарь устранил Христа (теперь летоисчисление шло от года провозглашения Республики), заменил недели декадами, а месяцы переименовал. Так что даже такого месяца – декабрь – и в помине не было, его прежние дни оказались разделены между месяцами фример (месяц заморозков) и нивоз (месяц снега). Рождество 1800 года приходилось на 4‑е нивоза.

Всем, включая Первого Консула, хотелось встретить его с надеждой на мир.

 


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 31; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Примечания. 1. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В | Примечания. 1. Napoleon, by Alan Schom, Harpers Collins Publishers, 1997, page 235.
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2017 год. (0.027 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты