Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ЧАСТЬ I. Скверные гости 10 страница

Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

-- Ого... "Вопрос жизни и смерти", -- усмехаясь заметил товарищ прокурора. -- Известная уловка влюблённых...

-- Имевшая успех и на этот раз, -- добавил комиссар. -- В конце концов барышня пришла и...

-- Убила того, к кому пришла? -- насмешливо заявил доктор Раух. Комиссар усмехнулся.

-- Господин доктор, что именно случилось, я не могу знать, но когда я вижу труп мужчины и рядом бесчувственную женщину, то я вполне естественно предполагаю, что убийство совершено этой женщиной... Тем более, что характер раны...

-- Позвольте, вскрытие ещё не произведено и о характере раны говорить слишком рано, -- перебил врач.

-- Однако видно, что рана нанесена во время сна. Это видно по положению трупа. Раны две. Сначала в голову, выстрелом из револьвера, а затем удар кинжала в сердце, а этот кинжал, -- вот посмотрите, кинжал не из обыкновенных, -- я нашёл возле постели и убедился, что рана в груди нанесена именно им; да, кроме того, на кинжале написано имя владелицы; прочитайте сами.

Все кинулись к маленькому изящному стилету, с художественной рукояткой кавказской работы, осыпанной бирюзой, жемчугом и кораллами. На рукоятке действительно выгравированы были два слова: "Ольга Бельская".

Следователь воскликнул:

-- Теперь я со спокойным сердцем могу написать приказ об аресте.

-- Неужели вы хотите отправить в тюрьму эту женщину?

-- Я не имею права выпустить из рук женщину -- да ещё иностранку, русскую, поймите, русскую, -- а они все подозрительны в политическом смысле. И, как знать, нет ли политической подкладки в этом убийстве. Я не могу рисковать допустить побег убийцы, когда она очнётся от этой летаргии, быть может даже притворной.

-- Вы, кажется, считаете меня неучем, господин следователь? -- резко произнёс врач. -- Я утверждаю, что эта женщина отравлена или загипнотизирована, и что заключить её в тюрьму до приведения в чувство равносильно убийству. Очнувшись в камере, неподготовленная и ничего непонимающая, она может умереть или сойти с ума от нервного потрясения.

-- Но как же быть, доктор? -- растерянно произнёс следователь. -- Не могу же я оставить на свободе женщину, подозреваемую в убийстве на основании таких веских доказательств!

-- Постойте, господа, -- сказал прокурор. -- Если доктор уверен в опасности положения госпожи Бельской, то её можно отправить не в камеру, а в тюремную больницу.



-- Большего я сделать не могу, -- заметил следователь. -- Иначе меня обвинят в потворстве преступникам.

Врач махнул рукой.

По указанию доктора, Ольгу завернули в плед и осторожно донесли на руках до кареты.

Следователь и полицейский комиссар остались на квартире убитого опрашивать свидетелей и обыскивать комнаты.

Бесчувственную Ольгу привезли в Моабит (здание тюремного ведомства) и поместили в отдельной маленькой комнатке тюремной больницы, с двойными решетками на единственном окне и с двумя солдатами у единственной двери...

Она продолжала спать -- бесчувственная, холодная и прекрасная, как мраморная статуя.

 

XX. В императорском дворце

 

Император Вильгельм II вставал чрезвычайно рано. Зиму и лето он просыпался по звонку своего будильника -- ровно в шесть часов -- и в семь уже выходил в кабинет из своей спальни, вполне одетый после ледяного душа и получасовой шведской гимнастики.

В кабинете его уже ожидал личный секретарь, с которым император работал до девяти часов утра. И после это весь день германского императора был распределён по часам -- до поздней ночи.



В то утро, когда несчастную Ольгу увезли в больницу арестного дома, император вошёл в кабинет ровно в семь часов в мундире выборгского русского полка, шефом которого состоял и форму которого надевал почти так же часто, как и мундиры своих прусских полков.

В кабинете, благоухающем от жардиньерок, полных полевыми розами "марешаль Ньель" и громадными махровыми гвоздиками, уже ожидали монарха. Чайный столик из гнутого бамбука был сервирован к раннему завтраку. На откидных досках, покрытых вышитыми салфетками, собственноручной работы императрицы и её юной дочери, стояли корзиночки со свежим печеньем, серебряный прибор и специальный "императорский" стакан из гранёного хрусталя в золотой эмалированной подставке -- подарок императора Александра III. Чайный столик был придвинут к письменному столу, возле которого дожидался доктор Отто фон-Раден, личный секретарь императора, его сверстник и товарищ по Боннскому университету, предпочетший учёной или служебной карьере личное доверие своего государя.

Вильгельм II поздоровался с ним коротким, крепким рукопожатием и фразой:

-- Садись, Отто, поработаем... Кофе хочешь?

Не ожидая ответа, император взял одну из двух чашек, составляющих кофейный прибор, и собственноручно наполнив её из кофейника, придвинул чашку секретарю, скромно опустившемуся на стул по другую сторону громадного письменного стола, к которому придвинут был второй стол поменьше, -- "секретарский".

-- Ну что у нас интересного?.. Раскладывай свой портфель, -- продолжал император.

На лице секретаря появилось выражение не то колебания, не то озабоченности.

-- Ваше величество, не соблаговолите ли пробежать раньше газеты? -- ответил он, придвигая императору толстую пачку нераспечатанных газет. Тут было не менее двадцати ежедневных изданий: немецких, французских, русских, итальянских, датских и даже греческих. На всех этих языках император читал совершенно свободно.

Так как газеты просматривались по строго определённому порядку, то императору не могло не броситься в глаза, что Отто фон-Раден протянул ему первой одну из берлинских биржевых газет, которую обыкновенно не читали, а только заглядывали в таблицу курсов.

-- Что случилось, Отто? Разве в этой жидовской газетной "микве" есть что-либо интересное? -- спросил император.

-- Соблаговолите прочесть этот экстренный листок, ваше величество.

Император развернул ещё влажный номер газеты и вынул из него отдельный листок, с надписью вершковыми буквами: "Экстренное прибавление. Необычайное происшествие. Сенсационное убийство профессора берлинского университета. Подозреваемая в убийстве актриса арестована".

Затем напечатано было краткое описание того, что нашли власти на квартире Рудольфа Гроссе.

Газета подробно описывала наружность "златокудрой красавицы", найденной в луже крови у трупа учёного, и сообщала, что это была "известная всему Берлину" артистка недавно дебютировавшая в императорском театре, О. Б-ская. Она арестована.

При чтении этого листка лицо императора становилось всё серьёзнее. Однако он молча дочитал последние строки:

"Утешением в этом прискорбном случае может послужить только то, что убийца оказалась иностранкой, дочерью народа, издавна отличающегося преступностью и поставляющего на всю Европу политических убийц. Как знать, причины политические или любовные вооружили маленькую руку драматической героини настоящим кинжалом, но убитый профессор был молод, хорош собой и, по слухам, имел большой успех у женщин. Ревность же легко могла довести до преступления актрису, привыкшую чуть не каждый вечер убивать своих возлюбленных на сцене. Во всяком случае, как бы то ни было, крайне прискорбно, что в придворной труппе нашлась преступница и случилось столь ужасное происшествие, отметившее кровавым пятном славные страницы артистической истории императорского берлинского театра". Дочитав до конца, император скомкал газету.

-- Это, конечно, Ольга Бельская, не так ли?

-- Без сомнения, ваше величество, и меня поразило одно обстоятельство.

-- Какое? -- спросил император.

-- Время появления этого известия... Городские газеты разносятся на почту между 6 и 7-ью часами утра, а полиция, -- пишут они, -- предупреждена была только утром. Допуская, что напуганный "квартирант", о котором сообщает газета, прибежал в полицию на рассвете, всё же нужно время для того, чтобы собрались судебные власти, произвели дознание, составили протоколы и т. д. А между тем к номеру, отосланному самое позднее в семь часов утра, уже были приложены "экстренные" листки... Согласитесь, ваше величество, что это как-то... странно.

Император задумался.

-- А в других газетах ничего нет? -- спросил он через минуту.

-- Ничего, ваше величество... Я успел просмотреть берлинские газеты и не нашел нигде ни слова, кроме этого иудейского листка.

-- Мне сердечно жаль эту бедную молодую женщину, -- сказал император. -- Она обладает редким дарованием, и вдруг такое обвинение! И представь себе, Отто, всего два дня назад я как-то бессознательно сказал этой бедняжке, просившей меня забыть о том, что она графиня Бельская: "если вам когда-нибудь понадобится защитник, вспомните обо мне"... И как скоро понадобился ей защитник... Бедняжка, -- повторил император. -- Даже если она и убила этого молодого человека, то, конечно, не из-за каких-нибудь низких побуждений. На анархистку или искательницу приключений она не похожа. Не правда ли, Отто?

-- Ваше величество, извините мою нерешительность, но как отвечать на подобные вопросы, ничего не зная? Желательно бы знать, что выяснено следствием.

-- Мы узнаем немедленно, -- произнёс император. -- Пройди к телефону, Отто, попроси министра юстиции приехать как можно скорей, в сопровождении прокурора, производящего следствие. Ах, бедная женщина! Я не оставлю её без помощи. А потому... Иди скорей к телефону, Отто, пока я пробегу корреспонденцию.

 

XXI. Доклад министра юстиции

 

Вызванные императором лица через полчаса уже были в замке. Император принял их немедленно.

Министр юстиции явился в сопровождении прокурора суда, лично руководившего следствием, который и доложил императору всё, что было известно о таинственном убийстве.

-- Позволю себе спросить вас, господин прокурор, -- сказал император, выслушав доклад, -- достаточно ли было у вас оснований для ареста молодой женщины?

Министр юстиции почтительно ответил:

-- Ваше величество, против госпожи Бельской улик достаточно.

-- В чём же, по вашему, заключаются эти улики? -- холодно спросил император. -- Будьте добры, господин прокурор, сообщите нам, что заставляет вас верить в виновность молодой артистки?

Прокурор смутился слегка под пристальным взглядом императора, но затем заговорил вполне уверенно:

-- Мы, ваше величество, нашли молодого учёного убитым, а рядом молодую женщину в окровавленном платье...

-- Что объясняется падением на окровавленный ковёр, -- вставил император.

Прокурор замялся, но министр юстиции продолжал за него:

-- Один факт присутствия женщины в комнате убитого, конечно, не достаточное доказательство её виновности, но эту женщину дважды видели входящей в дом, где совершено преступление, причём первое её посещение совпадает с часом и днём совершения убийства...

-- Позвольте, -- остановил император. -- Разве уже установлен день и час, когда был убит несчастный профессор? Прокурор поспешил ответить:

-- Ваше величество, по осмотру трупа, произведенному доктором Раухом, установлено, что убийство совершено больше суток назад, следовательно, в ночь со среды на четверг. Кроме того, будильник, найденный свалившимся с ночного столика, очевидно, во время убийства, довольно точно указывает время совершения преступления -- около 11-ти часов ночи. Я уже имел честь докладывать вашему величеству, что привратник дома, где жил профессор Гроссе, видел, как третьего дня, т. е. в среду, после десяти часов вечера входную дверь дома N 18 по Мариенштрассе, где жил профессор Гроссе, отворяла молодая женщина, ответившая привратнику на его вопрос, к кому она идет? -- "К доктору Рудольфу Гроссе"...

-- И вы предполагаете, что она оставалась в этой квартире целые сутки, в обществе трупа, начинающего разлагаться? -- прервал император.

-- О, нет, ваше величество, женщина в белом, которую мы имеем полное основание считать убийцей, вышла из дома после совершения убийства, так как в четверг, в 4 часа пополудни её вторично видели привратники, которых она расспрашивала о докторе Гроссе, причём видимо смутилась, когда привратники её узнали.

-- Как же вы объясняете это вторичное посещение предполагаемой убийцы? -- произнёс император. -- Зная, что профессор убит, зачем ей было компрометировать себя, вторично показываясь привратникам? И, главное, зачем ей было в третий раз входить в квартиру, где она оставила труп убитого ею и где её настиг обморок?

-- Следственные власти пришли к заключению, ваше величество, ответил прокурор, -- что убийца искала чего-то в квартире убитого, -- быть может, каких-либо компрометирующих её писем. На это указывают перерытые бумаги профессора. Не найдя, или не успев найти желаемого сейчас же после совершения преступления, убийца принуждена была возвратиться для продолжения розысков. Вполне естественно было её желание проникнуть в квартиру днем, хотя бы для того, чтобы не возбудить подозрения. Встреча с привратником помешала этому. Тогда убийца явилась ночью продолжать свои розыски... Но тут, очевидно, женские нервы не выдержали...

Лицо императора становилось все серьёзнее.

-- Все это, конечно, возможно, но как же вы объясняете в таком случае записку доктора Гроссе, найденную в кармане Бельской?

-- Эта записка объясняется чрезвычайно просто, ваше величество. Госпожа Бельская, очевидно, считалась с возможностью быть узнанной на лестнице, или застигнутой в квартире убитого, и поэтому заранее приготовила записку от имени профессора, объясняющую её присутствие. Вопрос этот будет выяснен окончательно экспертами-каллиграфами, которым уже передана записка, найденная у госпожи Бельской.

-- В числе улик против госпожи Бельской -- добавил министр юстиции, -- имеется одна, совершенно неопровержимая: присутствие в груди убитого кинжала, на рукоятке которого выгравировано полностью имя Ольги Бельской. Так что улик слишком достаточно.

-- Вы правы... слишком достаточно. И мне почему-то изобилие улик кажется подозрительным. Вы назвали Ольгу Бельскую женщиной умной, а между тем необычайное изобилие обстоятельстве, подтверждающих обвинение, доказывает всё, что угодно, только не ум. Право, если бы женщина задалась целью создать для себя полную невозможность защищаться, то и тогда она не могла бы придумать большего количества улик. Мне кажется совершенно невероятным, чтобы умная женщина, подобная Ольге Бельской, могла вести себя так глупо.

-- Ваше величество забываете нервы, с которыми не всегда могут справиться даже самые хладнокровные и закалённые преступники, -- возразил министр. -- Убийца, конечно, надеялась скрыть следы преступления, вынув кинжал из груди убитого.

-- После того, как оставила его там на целые сутки, во время которых тело могло быть найдено? Очень основательно! -- В голосе императора снова зазвучала насмешливая нотка. -- Вы имели достаточно "формальных" оснований для ареста Ольги Бельской... Но всё же прежде, чем поверить её виновности, я подожду окончания следствия и, главное, объяснений самой подозреваемой. Почему вы не сообщили мне её показаний?

Министр и прокурор смущённо переглянулись. Император поймал этот взгляд и с недоумением произнёс:

-- Что такое, господа?.. Надеюсь, от меня ничего не скрывают в этом деле?

-- Я должен доложить, ваше величество, -- сконфуженно ответил министр, -- что обморок госпожи Бельской ещё продолжается, и она до сих пор не произнесла ни слова...

-- Но ведь это же совершенно неестественно! -- воскликнул император. -- Сколько же часов продолжается этот обморок?

-- Не менее восьми часов, ваше величество, даже если считать, что он начался незадолго до появления властей. Но доктор Раух предполагает гораздо большую продолжительность бесчувственного состояния, которое он считает особого рода летаргией, вызванной гипнотизмом.

Лицо императора просветлело.

-- Но, ведь, там, где замешан гипнотизм, не может быть речи о сознательности преступления!

-- Простите, ваше величество, -- почтительно возразил министр. -- Но ведь это только предположение доктора Рауха, оставшегося для наблюдения за арестованной.

-- Я не посмею осуждать строгость меры пресечения, -- сказал император, -- но меня интересуют две маленькие подробности... Первая касается времени совершения преступления... Существует предположение, что преступление совершено, или по крайней мере, что преступник вошел в дом убитого в ночь со среды на четверг до одиннадцати часов вечера. Не так ли, господа?

-- Точно так, ваше величество, -- подтвердил прокурор.

-- В таком случае, как же вы объясните слова обер-режиссёра Граве, который сообщил мне, что представление "Иоанны д'Арк", в котором Ольга Бельская играла главную роль в среду, окончилось почти в 11 часов вечера. Каким же образом актриса, в половине одиннадцатого находившаяся ещё не сцене, могла переодеться и очутиться на квартире, где без четверти одиннадцать должно было совершиться убийство? На мгновение оба юриста опешили. Но затем к прокурору возвратилась его самоуверенность.

-- Ваше величество, в подобных случаях восстановить время с полной точностью немыслимо. Опытная актриса легко переоденется в пять, много десять минут... От театра до квартиры убитого не более двадцати минут пути... Кроме того, господин обер-режиссёр легко мог ошибиться на десять или пятнадцать минут, говоря об окончании спектакля, так же, как и привратники, заметившие время появления белой дамы только приблизительно... Всё это не допускает признания алиби для актрисы, игравшей в среду "Иоанну д'Арк".

Император покачал головой.

-- Признаюсь, об алиби я даже и не думал. Я просто обратил ваше внимание на два поразивших меня обстоятельства, дабы вы проверили время окончания спектакля, и вообще присутствие обвиняемой в здании театра, опросив актёров, режиссёров и прислугу.

-- Смею заверить, ваше величество, что все это будет сделано немедля, и самым тщательным образом. -- Министр поклонился. -- Но, ваше величество, изволили упомянуть о двух обстоятельствах, привлекающих высочайшее внимание?..

Император взял со стола и протянул министру экстренный листок биржевой газеты.

-- Вот это второе обстоятельство, господа... Потрудитесь припомнить, что газеты выходят никак не позже семи часов утра. Каким же образом могла эта газета узнать и напечатать подробности предварительного расследования чуть ли не часом раньше вашего появления на квартире убитого?

Министр и прокурор были совершенно ошеломлены и растерянно глядели на измятый листок печатной бумаги;

-- Совершенно невероятный факт, -- прошептал, наконец сановник. -- Сколько я знаю, господин фон Блозевиц, вы приехали в квартиру убитого одновременно со следователем, около восьми часов утра...

-- Но полиция была там раньше, -- поспешно ответил прокурор, -- у полиции же всегда особые отношения к репортёрам. Телефонировать в редакцию не долго, так как телефон находится в передней у профессора Гроссе, -- попробовал объяснить невероятное обстоятельство прокурор.

Император перебил его:

-- Во всяком случае, полиция не могла быть на месте преступления ранее семи часов... Припомните, что нотариус, уведомив её, сообщил вам, что выходил из дому в семь часов на обычную прогулку, а между тем, экстренный листок успели прибавить к номерам, рассылаемым городским абонентам в те же 7 часов утра... Когда же успели набрать и напечатать эту довольно длинную заметку?.. И не доказывает ли её появление, что редакция ранее полиции знала о преступлении?..

-- Невозможно, государь! -- почти вскрикнул министр. -- Зачем газете скрывать убийство, если бы кто-нибудь из её репортёров случайно разнюхал о нём раньше чинов полиции?

-- Ну, уж этого я не знаю, -- спокойно ответил император. -- Но, быть может, вы примете к сведению и это загадочное обстоятельство, прежде чем так уверенно называть "убийцей" женщину, ещё не обвинённую. Во всяком случае, я прошу вас сообщать мне подробности о ходе следствия, так же как и допустить для арестованной все разрешаемые законом снисхождения! А за сим, до свидания, господа.

Император поднялся, показывая этим окончание аудиенции. Министр юстиции молча поклонился, то же сделал прокурор, и оба вышли из кабинета.

Император покачал головой, глядя вслед удалявшимся.

-- Вот оно, профессиональное тупоумие. Какая это ужасная ведь, и сколько людей стали жертвой предвзятого мнения судей... Ты, кажется, знаком с доктором Раухом, Отто? Поезжай немедля к нему и узнай о здоровье этой несчастной женщины. Я уверен, что императрица заинтересуется её судьбой, и хотел бы сообщить её величеству что-либо достоверное. Меня взволновало это странное дело, в котором мне чудится что-то очень загадочное.

Император глубоко вздохнул и, проведя рукой по лбу, принялся спешно дочитывать последние доклады.

 

XXII. Первые допросы

 

Долго будут помнить берлинцы знаменитое дело Бельской, наделавшее в Германии почти столько же шума, как и во Франции пресловутое дело Дрейфуса, и точно так же расколовшее всё берлинское общество на два лагеря, превратившись из простого дела об убийстве из ревности в дело социально-государственной важности.

Случилось это не сразу, а постепенно и незаметно.

Арестованную в бесчувственном состоянии артистку не могли разбудить в продолжении целого дня. Не помогли никакие средства, никакие врачи, перебывавшие чуть ли не десятками у её постели.

Как бы то ни было, но над "загипнотизированной" (и на этом определённо сошлось большинство врачей) молодой женщиной проделали столько самых разнообразных опытов, что только присутствие доктора Рауха, ни на минуту не отходившего от неё, спасло бесчувственную от слишком опасных экспериментов с электрическими токами, сила которых легко могла превратить летаргический сон в вечный. По счастью и судебные власти, в виду интереса императора к заключённой, в свою очередь воспротивились чересчур энергичным попыткам.

Ольга пробудилась только глубокой ночью, когда сиделка, охранявшая бесчувственную, заснула перед рассветом крепким сном, так что свидетелем пробуждения оказался только доктор Раух, остававшийся бессменно при своей пациентке.

Быть может, только этому обстоятельству и обязана была Ольга тем, что страшная неожиданность свалившегося на неё обвинения в убийстве дорогого человека тут же не убила и по меньшей мере не лишила её рассудка.

Потянулись бесконечно длинные, тоскливые дни уголовного следствия.

Только через доктора Рауха несчастная молодая женщина узнавала кое-что о том, что творится за стенами её тюрьмы.

Целых три месяца продолжалась пытка одиночного заключения, во время которого Ольга не видала никого, кроме тюремных надзирательниц, не говорила ни с кем, кроме следователя и прокурора, напрягавших все усилия для того, чтобы убедить её. сознаться в убийстве, которого она не совершила. Говорили о "страшной каре", ожидающей её, и предоставляли ей единственную возможность смягчить эту кару чистосердечным признанием.

Бледная и серьёзная слушала Ольга жестокие угрозы и отвечала одной и неизменно той же фразой:

-- Позвольте мне повидаться с отцом моего жениха, и я тотчас же расскажу вам всё, что знаю и... предполагаю...

Только благодаря доктору Рауху, Ольге удалось добиться разрешения исповедаться и приобщиться Св. Тайн у православного священника. Следственные власти долго противились этому и уступили, наконец, лишь под давлением консервативной прессы, вставшей на защиту подследственной арестантки, которой отказывают в духовном утешении.

Общественное мнение волновалось, сгорая от любопытства.

Давно уже не было дела, имевшего столько элементов для возбуждения страстного внимания публики. Здесь было собрано все нужное для уголовного романа. Слухи о том, что сам император интересовался обвиняемой, разжигали ещё больше любопытство публики.

Злые языки накинулись на прошлое иностранки-актрисы. Перебирались мельчайшие подробности её несчастного супружества; изобретались и печатались небылицы о многолетних странствованиях по белу свету беглянки, мужа которой убил один из многочисленных почитателей её... До бесконечности варьировалась гнусные сплетни.

Ярко выраженное враждебное настроение всех так называемых "либеральных" газет резко бросалось в глаза каждому сколько-нибудь наблюдательному человеку. Берлинская, а за ней и провинциальная печать называла Ольгу Бельскую убийцей, немедленно сообщая и усиленно подчеркивая каждую мелочь, которую можно было истолковать в смысле, желаемом обвинению. Тому, кто проследил бы повнимательней за поведением иудейских газет, было бы не трудно заметить их цель: приучить общественное внимание заранее считать обвиняемую виновной.

Газеты независимые были сдержанней, ожидая результатов следствия, прежде чем выражать своё мнение о виновности арестованной молодой артистки.

Между тем, следственные власти выбивались из сил и теряли терпение, не находя доказательств виновности Ольги Бельской. "Неопровержимые" улики, о которых столько кричала враждебная Ольге печать, были добыты сразу, во время первых обысков, а затем следствие как будто начало кружиться на одном месте, не находя выхода из заколдованного круга.

Правда, налицо были страшные улики: кинжал в груди убитого, окровавленная обувь, найденная в номере гостиницы, занятом предполагаемой убийцею, наконец, ключ от дома, где совершено было убийство, оказавшийся в кармане бесчувственной молодой женщины. Всё это придавало роковое значение её присутствию в одной комнате с телом профессора Гроссе.

Но с другой стороны ежедневно выяснялись новые обстоятельства, запутывавшие дело и значительно уменьшавшие вероятность виновности молодой женщины.

Из показания одного из артистов выяснилось с полной точностью время окончания спектакля. Артист торопился на ужин к знаменитому фабриканту. Боясь опоздать на ужин, артист поминутно глядел на часы, досадуя на затянувшийся спектакль и, когда по окончании последнего акта начались вызовы "Иоанны д'Арк", он, выходя со сцены рука об руку с Ольгой Бельской, сказал в присутствии двух машинистов и одного актёра, снова глядя на часы: "Двадцать минут одиннадцатого... Слава Богу, как раз поспею к началу ужина". В это время Ольга Бельс-кая стояла рядом с ним в костюме Орлеанской Девы. Между тем, привратники дома, где произошло убийство, припомнили, что в ту минуту, как они окликнули "женщину в белом", отворявшую своим ключом входную дверь, с соседней колокольни раздался один удар, то есть часы пробили половину одиннадцатого.

Итак, если Ольга Бельская убила Рудольфа Гроссе в ночь со среды на четверг, то она уехала из театра не раньше половины одиннадцатого и вернулась домой не позже половины двенадцатого, имея не более часа времени для совершения преступления.

Первоначальная теория обвинения -- об убийстве, совершённом в среду ночью, -- положительно искрошилась в руках следователя. Оставалось одно: предположить, что убийство совершено было в четверг, ранним утром, когда артистка могла вторично пробраться в квартиру профессора, благодаря своему ключу. Но Гермина Розен, явившись к следователю, рассказала ему все подробности своего путешествия с Ольгой и разговора с привратниками.

Швейцар гостиницы видел посыльного, принёсшего артистке письмо, прочтя которое она поехала в роковой дом. Бой представил следователю записку, подобранную им в театре, -- записку, разорванную Ольгой и не полученную Рудольфом, который был уже убит в это время.

Эксперты нашли, что записка Рудольфа, которой он вызывал Ольгу, подделана, хотя и чрезвычайно искусно.

Тогда еврейская пресса стала пропагандировать такую версию: артистка считала себя счастливой невестой, когда необъяснимое отсутствие жениха и рассказ боя, принесшего её записку обратно, возбудили ревность и недоверие "страстной славянки". Желая проверить рассказ о странном отсутствии своего жениха, Ольга в тот же вечер после спектакля отправилась к нему на квартиру, для чего и воспользовалась ключом, полученным ею раньше. Благодаря этому ключу, подозревающая измену молодая женщина незаметно пробралась в дом и в квартиру профессора, которого и застала за ужином с какой-то дамой. Последнее подтверждалось накрытым столом, остатками десерта и букетом роз, ясно говорившим о том, что профессор ожидал к столу даму, и притом только одну, так как на столе стояли только два прибора.

Оскорблённая невеста удалилась из квартиры.

На рассвете она вторично прокралась в квартиру своего жениха и, найдя его спящим, убила ударом кинжала в сердце. Только затем, желая обезопасить себя, она пыталась создать картину самоубийства, для чего и выстрелила из собственного револьвера профессора (лежавшего по обыкновению на столике возле его кровати) в голову убитого и бросила револьвер на пол возле свесившейся руки трупа.

Потом убийца ушла, торопясь вернуться домой до пробуждения гостей. Но при этом благодаря естественному возбуждению, она позабыла о кинжале, за которым и принуждена была вернуться в следующую ночь, понимая какой страшной уликой должен был стать этот кинжал. Для объяснения же этого посещения актриса придумала записку от имени убитого и отослала её сама себе с посыльным.

Такова была гипотеза, напечатанная почти всеми еврейскими газетами в один и тот же день, лишь с незначительными вариантами.

Всё объяснилось довольно правдоподобно. Только два пробела и было в этой цепи улик: не нашли посыльного, приносившего в гостиницу подложное письмо на имя Ольги Бельской, и не выяснена была личность женщины, с которой Рудольф Гроссе ужинал и присутствие которой якобы возбудило ревность его невесты и стало причиной роковой развязки.


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 24; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
ЧАСТЬ I. Скверные гости 9 страница | ЧАСТЬ I. Скверные гости 11 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.024 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты