Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



III РАСШИРЕНИЕ ГРУППЫ И РАЗВИТИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

Читайте также:
  1. I. Духовное развитие
  2. I.3.1) Развитие римского права в эпоху Древнего Рима.
  3. II) адиабатным расширением. 1 страница
  4. II) адиабатным расширением. 2 страница
  5. II) адиабатным расширением. 3 страница
  6. II) адиабатным расширением. 4 страница
  7. II) адиабатным расширением. 5 страница
  8. II) адиабатным расширением. 6 страница
  9. II) адиабатным расширением. 7 страница
  10. II. Организм как целостная система. Возрастная периодизация развития. Общие закономерности роста и развития организма. Физическое развитие……………………………………………………………………………….с. 2

Нередко можно наблюдать, что между развитием индивидуальности и социаль­ным интересом существует отношение, заключающееся в том, что уровень этого развития повышается по мере того, как расширяется круг, на который распро­страняется последний. Если перед нами две социальные группы М и N, резко отличающиеся друг от друга как по своим характерным особенностям, так и по своему взаимному настроению, но из которых каждая сама по себе состоит из однородных и тесно связанных между собой элементов, то обыкновенное развитие вызывает среди последних все возрастающую дифференциацию; различия между индивидуумами во внешних и внутренних склонностях и их проявлении, которые первоначально были минимальными, обостряются вследствие необходимости добывать себе средства к жизни, из-за которых идет борьба, все более своеобраз­ными способами; конкуренция создает, как известно, специальность индивидуума. Как бы ни был различен исходный пункт этого процесса в группах М и N, он должен все же постепенно уподоблять их друг другу. Можно заранее предполо­жить, что с увеличением несходства составных частей группы М между собою и несходства составных частей группы N между собою - в каждой из них можно будет найти все возрастающее число проявлений, сходных с проявлениями в другой; происходящее во всех направлениях уклонение от нормы, которая до сих пор имела значение для каждого комплекса самого по себе, необходимо должно приблизить членов одной группы к членам другой. Это произойдет уже потому, что, как бы ни были различны социальные группы сами по себе, формы дифференциации одинаковы или сходны между собою: отношения простой конкуренции, соединение многих слабых против одного сильного, преобладание отдельных членов, прогрессия в развитии раз завязанных индивидуальных отношений и т.д. Действие этого процесса - с чисто формальной стороны -нередко можно наблюдать в той интернациональной симпатии, которую питают Друг к другу аристократы и которая странным образом не зависит от специфи­ческого содержания их существа, имеющего в других случаях решающее значение Для привлечения и отталкивания. После того как процесс социальной дифферен­циации привел к отделению высокого от низкого, чисто формальный факт извест­ного социального положения устанавливает между членами, которых оно характе­ризует и которые принадлежат к самым разнообразным группам, внутренние, а часто и внешние отношения.



К этому присоединяется то обстоятельство, что вместе с такой дифференциацией социальной группы будет расти понуждение и наклонность выйти за пределы ее первоначальных границ в пространственном, экономическом и духов­ном отношении и установить, ввиду возрастающей индивидуализации и возникаю­щего вследствие этого отталкивания элементов группы, наряду с первоначальной центростремительностью, существовавшей в отдельной группе, - центробежную тенденцию в качестве моста, перекинутого к другим группам. Немногих примеров будет достаточно для этого процесса, который очевиден уже и сам по себе. Хотя первоначально в цехах господствовал дух строгого равенства, ограничивавший, с одной стороны, производство отдельного члена теми количественными и качест­венными пределами, которые соблюдались и всеми остальными членами, а с другой стороны, старавшийся оградить каждого при помощи норм, регулирующих продажу и обмен, от того, чтобы другой не превзошел его, - на более продолжи­тельное время поддерживать это состояние недифференцированности было невоз­можно. Мастер, разбогатевший в силу каких-нибудь обстоятельств, не хотел боль­ше подчиняться ограничениям: продавать лишь собственные продукты, торговать только в одном месте и держать очень ограниченное число подмастерьев и т.п. Но как только он добивался этого права, нередко путем тяжелой борьбы, так должно было произойти двоякое: во-первых, первоначально однородная масса членов цеха должна была дифференцироваться все с большей определенностью на богатых и бедных, капиталистов и рабочих; после того как принцип равенства был однажды нарушен настолько, что один имел право заставить другого работать на себя и свободно, по своим личным способностям и энергии, полагаясь на свое знание отношений и на свой учет шансов, выбирать себе рынок для сбыта, - именно личные качества, получив возможность развиваться, должны были повыситься и привести ко все более резкой специализации и индивидуализации внутри товари­щества и в конце концов к его распадению. С другой же стороны, это преоб­разование повело к дальнейшему выходу за пределы прежней области сбыта; благодаря тому, что производитель и торговец, соединенные раньше в одном лице, дифференцировались друг от друга, последний приобрел несравненно большую свободу передвижения, и завязались коммерческие сношения, до тех пор невозмож­ные. Индивидуальная свобода и увеличение производства находятся во взаимо­действии. Так, при совместном существовании цеховых ограничений и больших фабричных производств, как это было, например, в начале этого столетия в Германии, оказывалось всегда необходимым предоставить последним свободу про­изводства и торговли, которую можно было или которую хотели коллективисти­чески ограничивать для кругов, состоявших из более мелких и тесных производств. Итак, развитие, отправлявшееся от узких однородных цеховых кругов, шло в двоя­ком направлении и в своей двойственности должно было подготовить их разло­жение: во-первых, в сторону индивидуализирующей дифференциации и, во-вторых, в сторону все растущего расширения. История освобождения крестьян в Пруссии представляет, например, процесс, сходный в этом отношении. Наследственно-под­властный крестьянин, каким он был в Пруссии приблизительно до 1810 г., занимал как по отношению к земле, так и по отношению к господину своеобразное среднее положение; земля, хотя и принадлежала последнему, но так, что крестьянин не был лишен известных прав на нее. С другой стороны, хотя он и должен был отбывать барщину на поле своего господина, но он обрабатывал наряду с этим и предос­тавленную ему землю на себя самого. С уничтожением крепостного права извест-лая часть земли, принадлежавшей до сих пор крестьянину на ограниченных правах, была передана ему в полную и свободную собственность, а помещик мог рассчиты-зать только на наемных рабочих, набиравшихся теперь главным образом из вла­дельцев более мелких клочков земли, которые были у них скуплены. Итак, если крестьянин при прежних отношениях соединял в себе отдельные черты собственника и работающего на других, теперь появилась резкая дифференциация: одна часть превратилась в чистых собственников, а другая в чистых рабочих. Само со­бой очевидно, как этим путем было вызвано свободное передвижение личности и «становление более отдаленных сношений; на это оказало влияние не только унич--оясение внешнего прикрепления к клочку земли, но и положение рабочего как такового, нанимающегося то здесь, то там, а с другой стороны, и свободное владе­ние, которое делает возможным отчуждение и вместе с тем коммерческие отно-доения, переселения и т.д. Так обосновывается наблюдение, высказанное в первом предложении: дифференциация и индивидуализация ослабляет связь с ближним, чтобы завязать взамен новую связь - реальную и идеальную - с более далеким.



В мире животных и растений мы находим вполне соответствующее этому отношение. У пород наших домашних животных (это относится и к культурным растениям) можно заметить, что индивидуумы одного и того же подотдела резче различаются между собой, чем индивидуумы соответствующего подотдела, пре­бывающие в естественном состоянии; напротив, подразделения одного рода, как целые, стоят ближе друг к другу, чем виды некультурных пород. Итак, процесс развития, возрастающий благодаря культивированию, вызывает, с одной стороны, более яркое выступление индивидуальности внутри того отдела, к которому она принадлежит; с другой стороны - сближение с чужими отделами и обнаружение сходства с более широкой коллективностью, выходящей за пределы группы, пер­воначально однородной. С этим вполне согласуется утверждение, что породы домашних животных у некультурных народов имеют гораздо более характер обособленных видов, чем те разновидности, которые разводятся культурными народами; потому что первые еще не достигли в процессе развития того пункта, который в результате более продолжительного приручения уменьшает различия между отделами потому, что увеличивает различия между индивидуумами. И в этом развитие животных соответствует развитию их господ: в менее культурные эпохи индивидуумы, принадлежащие к одному роду, настолько однообразны и сходны между собой, насколько это возможно; напротив, роды в целом проти­востоят друг другу как чуждые и враждебные: чем теснее синтез внутри своего рода, тем резче антитеза с чужим родом; с прогрессом культуры растет диффе­ренциация между индивидуумами и увеличивается приближение к чужому роду. Этому вполне соответствует то обстоятельство, что широкие необразованные массы культурного народа более однородны между собой и, напротив, отличаются от масс другого народа более резкими характерными особенностями, чем то и Другое бывает среди образованных людей обоих народов. И по отношению к тем рефлексам, которые вызывает это отношение в наблюдающем духе, должно иметь место то же самое и притом на основании важного психологического правила, что впечатления различны, но принадлежащие к одному и тому же роду и соединенные в известное целое, — сливаются между собой и этим парализуют друг друга, так что образуется среднее впечатление; одно крайнее качество уравновешивает другое, и подобно тому, как самые различные цвета образуют вместе бесцветный белый Цвет, так разнообразие очень неодинаково одаренных и действующих лиц ведет к тому, что целое, в которое их объединяет представление, получает характер более индифферентный, лишенный резко очерченной односторонности. Трение между яРко выраженными индивидуальностями, которое в действительности ведет к Уравновешиванию или конфликтам, происходит и в субъективном духе. Чем более Дифференцирован круг в своих составных частях, тем менее он как целое производит индивидуальное впечатление, потому что его части, так сказать, не Дают говорить друг другу, взаимно устраняют друг друга, так что в результате получается впечатление среднего разреза, которое будет тем неопределеннее, чем Многочисленнее и разообразнее факторы, совместно его производящие.

Обобщая эту мысль, можно выразить ее так, что в каждом человеке ceteris paribus индивидуальное и социальное стоят, так сказать, в неизменной пропорции, которая только изменяет свою форму: чем теснее круг, которому мы отдаемся, тем меньше мы имеем индивидуальной свободы; но зато этот круг сам представляет собою нечто индивидуальное, и именно потому, что он невелик, он отделяет себя от других резкими границами. Это обнаруживается очень ясно в социальном строе квакеров. Как целое, как религиозный принцип, отличающийся самым крайним индивидуализмом и субъективизмом, квакерство объединяет членов общины строем и образом жизни, в высшей степени единообразным, демократическим и по возможности исключающим все индивидуальные различия; но зато оно совер­шенно лишено понимания высшего государственного единства и его целей, так что индивидуальность меньшей группы исключает, с одной стороны, индивидуальность отдельных членов, с другой - принадлежность к большей группе. В частностях это проявляется следующим образом: в том, что является делом общины, в бого­служебных собраниях каждый может выступать и говорить как проповедник, что хочет и когда хочет; напротив, община ведет надзор за личными делами, например за заключением браков, так что последние не происходят без согласия комитета, назначенного для рассмотрения каждого данного случая. Следовательно, инди­видуальное допускается у них только в общественном, и они оказываются социаль­но, связанными в индивидуальном. И согласно этому: если расширяется круг, в котором мы действуем и к которому принадлежат наши интересы, то это дает больше простора для развития нашей индивидуальности; но в качестве частей этого целого мы обладаем меньшей своеобразностью, а целое как социальная группа является менее индивидуальным.

Если таким образом тенденции к индивидуализации, с одной стороны, и к не-дифференцированности - с другой, остаются одинаковыми настолько, что является относительно безразличным, проявляются ли они в чисто личной области или в сфере той социальной общности, к которой принадлежит личность, - то увели­чение индивидуализации или ее противоположности в одной области потребует их уменьшения и в другой. Таким образом, мы приходим к самой общей норме, кото­рая обнаруживается чаще всего при различии в размерах социальных групп, но об­наруживается, впрочем, и в других случаях. Так, например, мы замечаем у некото­рых народов, у которых сильно преобладает все экстравагантное, преувеличенное, импульсивно причудливое, рабскую приверженность к моде. Сумасбродство, совер­шенное одним, вызывает подражание у всех других. Наоборот, другие народы с более умеренным, устроенным на солдатский образец укладом жизни, который в целом далеко не так разнообразен, имеют, однако, гораздо более сильные индивидуалистические стремления и различаются друг от друга при своем одно­образном и простом образе жизни гораздо резче и отчетливее, чем первые со своим пестрым изменчивым жизненным складом. Так, с одной стороны, целое носит очень индивидуальный характер, но его части очень сходны между собой; с другой стороны, целое является более бесцветным, стоит по образованию своему дальше от всего крайнего, но его части сильно дифференцированы между собой. В настоящую минуту, однако, нам важно главным образом то коррелятивное отношение, которое стоит в связи с объемом социального круга и обыкновенно сочетает свободу группы со связанностью индивидуума; хорошим примером для этого является совместное существование коммунальной связанности с политичес­кой свободой, как это мы видим в русском устройстве доцарского периода. Особенно в эпоху нашествия монголов в России существовали в большом числе территориальные единицы, княжества, города, сельские общины, которые вовсе не были соединены между собой единообразной государственной связью, и таким образом каждое из них как целое пользовалось большой политической свободой; но зато прикрепленность индивидуума к коммунальной общине была наиболее тесной, так что не существовало вообще частной собственности на землю и только одна коммуна владела ею. Тесной замкнутости в круге общины, которая лишала индивидуума личного владения, а, конечно, нередко и права на личное перед-ижение, соответствовало отсутствие отношений, связывающих с более широким политическим кругом. Круги социальных интересов лежат концентрически вокруг нас- чем теснее они нас охватывают, тем они должны быть меньше. Но человек никогда не является чисто коллективистическим существом, точно так же, как он никогда не является существом чисто индивидуальным; поэтому здесь, конечно, идет дело только о большей или меньшей степени и лишь об отдельных сторонах и определениях существования, на которых развитие обнаруживается в переходе от преобладания одного к преобладанию другого. И это развитие может иметь стадии, на которых принадлежность одновременно как к меньшему, так и к боль­шему социальному кругу выражается в характерных последствиях. Если, таким образом, принадлежность к более тесному кругу в общем менее благоприятна поддержанию индивидуальности как таковой, чем ее принадлежность к возможно большей коллективности, то, с психологической точки зрения, следует, однако, заметить, что внутри очень большой культурной общины принадлежность к семье способствует индивидуализации. Отдельный человек не может оградить себя от совокупности; только при том условии, что он отдается одной частью своего абсолютного "я" нескольким другим и соединяется с ними, он может еще сохранить чувство индивидуальности и притом без чрезмерной замкнутости, без чувства горечи и отчуждения. Даже тогда, когда он расширяет свою личность и свои инте­ресы личностью и интересами целого ряда других людей, он противопоставляет себя остальному целому в лице, так сказать, более широкой массы. Правда, жизнь вне семьи, в более широком круге предоставляет индивидуальности более широкое поприще - в смысле чудачества и анормальности всякого рода; но для дифферен­циации, которая затем приносит пользу и самому обширному целому, которая является последствием силы, а не последствием отсутствия противодействия односторонним влечениям, - для нее принадлежность к более тесному кругу внутри более широкого часто оказывается полезной, нередко являясь, конечно, только подготовкой и переходом. Семья, значение которой является сначала политически реальным, а с ростом культуры становится все более и более психологически идеальным, предоставляет в качестве коллективного индивидуума своему члену, с одной стороны, преварительную дифференциацию, которая по крайней мере подготовляет его к дифференцированию в качестве абсолютной индивидуаль­ности, с другой стороны, защиту, благодаря которой эта последняя может развиваться, пока она не будет в состоянии противостоять самой обширной коллективности. Принадлежность к семье в более высоких культурах, где одновременно получают признание права индивидуальности и права самых широких кругов, представляет смешение того характерного значения, которое имеют тесная и более широкая социальные группы.

Если я указывал выше, что большая группа предоставляет более простора край­нему развитию и взращиванию индивидуализма, мизантропическому уединению, причудливости и капризным формам жизни, бесцеремонному эгоизму, то это является лишь следствием того, что более широкая группа предъявляет к нам Меньше требований, меньше заботится об отдельных людях и поэтому ставит меньше препятствий для полного развития даже самых извращенных влечений, чем более тесная группа. Следовательно, размер круга несет лишь отрицательную вину- и дело идет не столько о развитии в пределах группы, сколько о развитии вне ее, к которому большая группа открывает своим членам более доступа, чем меньшая группа. Тогда как здесь мы имеем перед собой односторонние гипертрофии, причиной или следствием которых является слабость индивидуума, мы видим, однако, что именно в односторонности, которую приносит с собой принадлежность к большей группе, лежит неизмеримо могучий источник силы и притом не только для совокупности, но и для отдельного члена. Яснее всего свидетельствует об этот тот, несчетное число раз наблюдавшийся факт, что лица, которые состарились действуя в одном определенном кругу, тотчас по выходе их него теряют силы, при помощи которых они до сих пор вполне удовлетворительно исполняли свое дело; это происходит не только потому, что данное количество силы, не следуя более привычным путям, не может приспособиться к тем, которые ему вновь указаны, и вследствие этого разлагается, но потому, что вся личность во всех своих дея-тельностях, даже лежащих вне ее призвания, замирает в большинстве таких случаев, так что нам потом может казаться, что организм сам по себе давно уже не располагал силами, нужными для его деятельности, и мог развить лишь в этой определенной ее форме ту способность, которая, собственно говоря, ему самому уже более не свойственна; так же приблизительно представляли себе, что жизнен­ная сила вырабатывает наряду с естественными силами, пребывающими в состав­ных частях тела, еще особую силу для химических и физических действий, которая свойственна специально форме органического. Подобно тому как теперь устранили из жизни эту силу и свели ту сумму сил, которую, казалось, она произ­водила, к особому сочетанию ранее известных сил, держащих в естественном кру-. говороте, подобно этому нужно будет признать, что энергетическая сосредото­ченность сил личности и тот прирост силы, который дает нам призвание,и о котором, по-видимому, свидетельствуют последствия, вызываемые его оставле­нием, - является лишь особенно благоприятным приспособлением и расположе­нием сил, которыми личность обладает и в обыкновенное время; ибо форма не производит силу. Но подобно тому как в действительности жизнь есть все-таки именно эта особая, ни с чем другим несравнимая комбинация и концентрация естественных сил, так и призвание создает, - именно тем способом, каким оно располагает, силы индивидуума, - их проявления и целесообразные сочетания, которые иначе были бы невозможны. И так как это специфическое оформление может иметь место для отдельного человека только внутри большой группы, организованной по принципу высокого разделения труда, то и на этом пути становится опять очевидным, в какой тесной зависимости от жизни в пределах самого большого круга находится укрепление и полное развитие личности.

Из дальнейшего развития этой зависимости нам становится понятным, что сильное развитие индивидуальности и высокое уважение к ней соединяются нередко с космополитическим образом мысли, что, наоборот, принадлежность к тесно ограниченной социальной группе создает препятствие и для того и для другого. И внешние формы, в которых выражается тот образ мысли, следуют той же схеме. Эпоха возрождения, с одной стороны, образовала в Италии совершенную индивидуальность, с другой стороны, выработала образ мысли и нравственные настроения, далеко выходящие за пределы более тесного социального круга; это прямо выражено, например, в словах Данте, что при всей страстной любви его к Флоренции мир является для него и для подобных ему отечеством, подобно тому как море для рыб; косвенно и, так сказать, a posteriori это доказывается тем, что формы жизни, созданные итальянским Возрождением, были восприняты всем цивилизованным миром, и притом именно потому, что они предоставили индивиду­альности, какого бы рода она ни была, неслыханный до тех пор простор. Как на симптом этого развития я укажу только на неуважение к дворянству в эту эпоху. Дворянство лишь до тех пор пользуется настоящим значением, пока оно пред­ставляет социальный круг, который, являясь теснее сплоченным внутри, тем энергичнее обособляется от всей остальной массы, и притом как вверх, так и вниз; отрицание его значения свидетельствует об упразднении обоих признаков, свиде­тельствует, с одной стороны, о том, что признана ценность личности, к какому бы кругу она ни принадлежала по своему рождению, с другой стороны - о нивелировании дворянства теми, выше которых оно себя ставило раньше. И то и другое действительно нашло себе выражение в литературе того времени.

Из этих соотношений объясняется, между прочим, то подозрение в бессер­дечности и эгоизме, которое так часто падает на великих людей, - потому что объективные идеалы, которые их воодушевляют, выходят по своим причинам и следствиям далеко за пределы более узкого, охватывающего их круга и возмож­ность этого лежит именно в том, что их индивидуальность высоко поднимается над средним социальным разрезом; для того чтобы можно было видеть так далеко, нужно смотреть через головы тех, которые находятся вблизи.

Самой известной аналогией этому отношению является та взаимная связь, которая существует между республиканством и тиранией, между нивелированием и деспотизмом, и притом как в порядке последовательности, так и в порядке одновременности. Всякое общественное устройство, которое получает свой харак­тер от аристократии и буржуазии, которое, одним словом, предлагает социальному и политическому сознанию несколько граничащих между собой более тесных кругов, стремится, как только оно вообще захочет выйти из своих пределов, с одной стороны, к объединению под руководством личной власти, с другой стороны - к социализму с анархическим оттенком, который с уничтожением всех различий стремится осуществить абсолютное право свободной личности. Так, политеизм древности с его пространственно-разобщенными областями божественного воздей­ствия, стоящими друг над другом и рядом в различных отношениях, привел в начале нашего летосчисления: по направлению вверх - к монотеизму, по направ­лению вниз - к атеизму; так иезуитство, в противоположность аристократической церковной организации, имеет своей целью, с одной стороны, уравновешивающую демагогию, с другой - папский абсолютизм. Поэтому нивелирование масс является по общему правилу корреляцией деспотизма и именно та церковь, которая энер­гичнее всего объединена стоящей во главе ее личностью, меньше всего дает возможность выдвинуться индивидуальности своих приверженцев и имеет больше всего успеха в деле создания мирообъемлющего государства, по возможности нивелирующего личность как таковую.

Во всех этих примерах наше коррелятивное соотношение между индивидуалис­тической и коллективистической тенденцией принимает, таким образом, иную форму: расширение круга стоит в связи с развитием личности не для членов самого круга, но в связи с идеей высшей личности, которой как бы передается инди­видуальная воля и которая зато, - как в другом отношении святые, - берет на себя представительство.

Развитие, ведущее от более тесной группы одновременно к индивидуализации и к повышенной социализации, может, конечно, и не осуществлять всегда в оди­наковой степени то и другое, но один элемент при известных обстоятельствах Может иметь большое преобладание над другим, так как дело идет не о мета-Физической гармонии или о законе природы, который необходимо связывал бы известное количество первого с таким же количеством второго, но все отношение Может иметь значение лишь очень общего объединяющего выражения для резуль­тата очень сложных и изменчивых исторических условий. Как уже было сказано Вьгше, мы встречаем также случаи, когда развитие идет не одновременно в обе ^ороны, но в одну из них альтернативно и тем не менее доказывает коррелятивное с°отношение между ними. Это обнаруживает очень отчетливо одна фаза в истории альменды, коллективного владения швейцарских общин. Поскольку альменды перешли во владение частей общин, местных и сельских корпораций, постольку в некоторых кантонах (Цюрихе, С.-Галлене и др.) законодательство обнаруживало в своем отношении к ним тенденцию или разделить их между отдельными членами, или устроить переход их к более крупным земельным общинам, потому что эти мельчайшие союзы располагали бы слишком ничтожной личной и территориальной базой для того, чтобы сделать свое владение достаточно плодотворным для публичной жизни.

Может быть, можно было бы выразить символически все отношение, которое мы здесь имеем в виду и которое осуществляется в самых разнообразных видах сосуществования, последовательности или наличности одного из двух моментов, таким образом, что более тесная группа образует до известной степени среднее пропорциональное между более широкой группой и индивидуальностью, так что первая, если она замкнута в себе и не нуждается ни в каком новом факторе, дает в результате возможность такой же жизни, какая вытекает из сочетания двух последних. Так, например, идея всемогущего римского государства имела своим коррелятом то, что наряду с ius publicum существовало ius privatum; выработанная сама по себе норма, регулирующая это всеобъемлющее целое, требовала соот­ветствующей нормы для индивидуумов, которых оно в себе заключало. Сущест­вовала только, с одной стороны, община в самом широком смысле этого слова, с другой - отдельная личность; древнейшее римское право не знает никаких корпо­раций, и этот дух остается вообще ему свойственным. Наоборот, в германском праве для общины нет никаких других правовых постановлений, кроме тех, кото­рые существуют для отдельных людей; но эти совокупности не имеют того всеобъемлющего характера, как в Римском государстве, они меньше и вызваны изменчивыми и разнообразными потребностями отдельных людей. В маленьких общинах нет нужды в таком отделении публичного права от частного, потому что индивидуум в них теснее связан с целым.

Если мы говорим: чем более интереса вызывает человек, не как элемент общества, но как индивидуум, и, следовательно, те его свойства, которые присущи ему только как человеку, тем теснее должно быть то соединение, которое прив­лекает его, так сказать, через головы его социальной группы ко всему чело­веческому вообще и приближает его к мысли об идеальном единстве челове­ческого мира, - то это является только выводом из указанного отношения между индивидуальным моментом и социальным. Хорошим примером для этого корреля­тивного соотношения является учение стоиков. Тогда как политически-социальная связь, в которой состоит отдельный человек, еще у Аристотеля является источни­ком этических определений, - интерес стоиков в практической области прикован, собственно говоря, лишь к отдельной личности, и приближение индивидуума к идеалу, предписанному системой, стало исключительным лозунгом стоической практики, и притом настолько, что связь индивидуумов друг с другом является только средством для этой идеальной индивидуалистической цели. Но эта цель по своему содержанию определяется, конечно, идеей всеобщего разума, проходящего через все единичное. И к этому разуму, осуществление которого в индивидууме является идеалом стоиков, причастен каждый человек; выходя за пределы всех национальных границ и социальных отграничений, он связывает узами равенства и братства все, что носит название человека. Так, космополитизм является дополне­нием индивидуализма у стоиков; разрыв более тесных социальных связей, которо­му политические отношения благоприятствовали в ту эпоху не меньше, чем теоре­тические размышления, отодвинул, согласно ранее установленному нами принципу, центр тяжести нравственности интереса, с одной стороны, к индивидууму, с другой стороны, к тому самому широкому кругу, к которому принадлежит всякий чело­веческий индивидуум как таковой. То обстоятельство, что учение о равенстве всех людей вступает часто в союз с крайним индивидуализмом, становится нам из этого основания и из следующих. Весьма естественно с психологической точки зрения, что ужасное неравенство, в котором рождались отдельные люди в известные эпохи социальной истории, давало простор движению в двух направлениях: во-первых, в сторону права личности, во-вторых, в сторону всеоб­щего равенства, потому что более широкие массы бывают обыкновенно лишены в одинаковой степени и того и другого. Только имея в виду эту двустороннюю связь, можно понять такое явление, как Руссо; и возрастающее развитие всеобщего школьного обучения обнаруживает ту же тенденцию: с одной стороны, оно хочет устранить резкие различия в духовном уровне и, именно посредством установления известного равенства, предоставить каждому отдельному человеку возможность проявления его индивидуальных способностей, в чем ему было отказано раньше. Я думаю даже, что психологически ничто не может способствовать более представ­лению о всеобщем равенстве, как отчетливое сознание сущности и ценности индивидуальности, того факта, что каждый человек представляет из себя инди­видуума с характерными свойствами, которых нельзя встретить во второй раз в том же сочетании; каковы бы ни были эти особенности по своему содержанию, форма индивидуальности присуща каждому человеку и определяет его ценность сообразно моменту редкости. Таким образом, создается формальное равенство: именно постольку, поскольку каждый представляет собой нечто особенное, он равен каждому другому. И учение об абсолютном "я", о личной бессмертной душе, которая свойственна каждому человеку, должно было больше, чем все другое, способствовать созданию представления о всеобщем равенстве, потому что эмпирические различия, которые можно найти в содержании душ, не принимаются во внимание перед их вечными и абсолютными качествами, в которых они равны друг другу. Когда говорят о социалистическом характере древнего христианства, то он вытекает не столько из положительных оснований, сколько из отрицательных, из полного безразличия, с которым первые христиане относились ко всему, что обыкновенно образует различия между людьми, - и притом именно вследствие признания абсолютной отдельной души. Если отвергается абсолютная индиви­дуальность, то отдельные люди рассматриваются лишь как сумма их свойств и оказываются, конечно, столь же различными, как эти последние; но если эти свойства являются чем-то второстепенным в сравнении с главным, именно с личностью, свободой и бессмертием души, которая к тому же, как, например, у Руссо, с самого начала отличается совершенной добротой, извращенной только воспитанием и обществом, то равенство всех человеческих существ является естественным выводом. Впрочем, это метафизическое значение личности ведет, очевидно, к пренебрежению ее эмпирическим содержанием, имеющим, собственно говоря, большую важность. Но, так как прогрессирующая социализация стоит в естественном и внутренне-необходимом отношении к прогрессирующей индивидуа­лизации, то отношение, которое мы только что охарактеризовали, является всегда пагубным там, где оно осуществляется на практике. Революционные движения, как например движение анабаптистов или движение 1789 г., приходят к своим логичес­ким и этическим несообразностям благодаря тому, что, хотя они поднимают низшую совокупность до положения высшей, но вместе с тем они не охраняют права индивидуальности. В особенности французская революция через свое отно­шение к Руссо показывает, как легко признание метафизического значения лич­ности приводит к пренебрежению ее реальным значением и как вследствие этого страдает и социализация, отправлявшаяся от первого. Если мы снова обратимся к отношению между индивидуализмом и космополитизмом, то первый представля­йся нередко с нравственной точки зрения эгоизмом, и это особенно может иметь место там, где распалась связь, налагаемая патриотическим образом мысли, кото-Рая хотя и привязывает отдельного человека к меньшему кругу, чем космополитизм, но зато представляет более сильный противовес для эгоизма. Уже у циников обнаруживается подобное соотношение между космополитизмом и эгоиз­мом именно в том, что они выбрасывают промежуточный член патриотизма, кото­рый нужен для большинства людей для того, чтобы направить эгоизм в сторону альтруизма. Если, с одной стороны, классическая философия и после Аристотеля часто не приходит еще к точному определению понятия личности, если понятие разума довольно часто колеблется для нее между самим общим мировым разумом и чисто личной силой мышления, то это является, конечно, последствием привычки мышления, привязанной к более тесному государственному кругу как к чему-то среднему между наиболее общим и наиболее личным. Применимость этой форму­лы соотношения между повышением индивидуального и расширением социальной группы к нравственным отношениям может быть далее представлена в следующем виде. До тех пор пока хозяйственное или какое-нибудь другое производство проис­ходит внутри более тесного круга, так что производителю более или менее извест­на его публика, - неизбежная психологическая ассоциация между работой и теми лицами, для которых она предназначена, будет парализовать два момента: с одной стороны, живой интерес к самой вещи и ее объективному совершенству, независи­мо от того, каким случайным и субъективно-определенным потребностям она бу­дет служить, а с другой стороны, и чистый эгоизм, интересующийся только ценой своей работы, а совсем не тем, кто будет за нее платить. Однако и тому и другому будет благоприятствовать расширение круга, для которого предназначается работа. Подобно тому как в теоретической области объективной истиной является то, что составляет истину для рода, в чем должно и можно будет, - если отвлечься от преходящих психологических препятствий, - убедить род, подобно этому идеалы и интересы являются для нас объективными постольку, поскольку они имеют значение для самого большого круга заинтересованных; все субъективное, одно­стороннее устраняется из них вследствие того, что они обращаются к возможно большему числу субъектов, в котором отдельный человек исчезает как таковой и которое возвращает сознание к самому делу. Я не считаю слишком смелым истолкование интереса, связанного с самим делом, безличного, идеального ин­тереса, - в том смысле, что он возник из максимума сходящихся в нем интересов; от этого он получает свой преображенный характер, стоящий, по-видимому, над всем личным. Поэтому можно также указать на то, что деятельности, в которых чаще всего обнаруживается самое основательное и бескорыстное углубление в свою задачу и полная преданность делу, - я разумею проблемы науки, искусства, великие нравственные и практические проблемы, - в своих проявлениях обра­щаются к самой широкой публике. Если, например, говорят, что наукой следует заниматься не ради ее полезности или вообще каких-нибудь "целей", но ради нее самой, то это может быть лишь неточным выражением, потому что деятельность, от результатов которой люди не чувствовали бы ни выгоды, ни пользы, - была бы не идеальной, а бессмысленной; это может означать только психологическое наслоение и взаимное парализовывание бесчисленного множества отдельных инте­ресов, в противоположность которым преследование интересов более узкого кру­га, признанных и осознанных по отдельности, является полезностью или целесо­образностью. Итак, мы видим, здесь, что отношение к самому широкому кругу, хотя оно и может заставить подняться над индивидуальным эгоизмом, уничтожает все-таки сознание настоящей социальной целесообразности, которое скорее свой­ственно деятельности ради более тесной группы; но, с другой стороны, то обстоя­тельство, что с расширением социального круга ослабевает социальное сознание, приводит именно в области хозяйственного производства к совершенному эгоизму. Чем меньше знает производитель своих потребителей, тем исключительнее направлен его интерес только на высоту вознаграждения, которое он может получить от них; чем безличнее и бескачественнее является для него противо­стоящая ему публика, тем более этому соответствует исключительное стремление бескачественному результату работы - деньгам; если не принимать во внимание тех высших областей, в которых энергия труда вытекает из абстрактного идеа­лизма, то работник будет вкладывать в свой труд тем больше своей личности и своего нравственного интереса, чем более знаком ему лично и чем ближе стоит к нему круг его покупателей, как это бывает только при неразвитых отношениях. С увеличением размеров группы, на которую он работает, с увеличением безраз­личия, с которым он только и может противостоять ей, отпадают различные моменты, ограничивавшие хозяйственный эгоизм. Человеческая природа и челове­ческие отношения во многом устроены таким образом, что чем более отношения индивидуума выходят за пределы определенного по своей величине объема, тем более он сосредоточивается на самом себе.

Этическое рассмотрение, продолженное еще дальше в область индивидуального и социального, показывает, что установленное нами коррелятивное соотношение сохраняет свое значение и на крайних пунктах того и другого. То, что называют обязанностями по отношению к самому себе, как в смысле предписания, так и в смысле запрещения, есть то же самое, что, с другой стороны, обыкновенно счи­тается достоинством и долгом "человека вообще". Самосохранение, самооблада­ние, истинное чувство собственного достоинства, усовершенствование собственной личности - все это обязанности, которые, по крайней мере в этой абстрактной форме, не имеют никакого специального отношения к более узкому социальному кругу, налагающему на нас в других случаях - в разных местах по-разному -обязанности особого характера. Они имеют значение не только при всех возмож­ных отношениях, но их телеологическое определение распространяется и на самые широкие и общие круги, с которыми мы вообще приходим и можем прийти в соприкосновение. Мы должны исполнять такие обязанности перед самими собой не как люди, принадлежащие к тому или другому кругу, но как люди вообще; и нет никакого сомнения в том, что общая человечность, которая их на нас возлагает, представляет собой только более широкий социальный круг в противоположность более узкому, требующему от нас услуг более непосредственных, более опреде­ленных по отношению к третьим лицам. Именно потому, что привыкли думать, что обязанность есть всегда обязанность по отношению к кому-нибудь, ее пред­ставляют как обязанность по отношению к самому себе всякий раз, как ее чувст­вуют без того, чтобы она относилась осязательно к другим людям. Расширенный и наслоившийся родовой опыт сообщил этим обязанностям полное нравственное значение, отодвинув вместе с этим, вследствие широты круга и множества инте­ресов и целей, которые в них сходились, все отдельные телеологические отноше­ния их за пределы сознания, причем сумел обратить сознание, искавшее цель, объ­ект для чувства долга, к самому себе, так что именно долг по отношению к самой большой совокупности кажется нам долгом по отношению к собственному "я".

В несколько другом обороте, который имеет в виду не столько цель нравст­венности, сколько ее происхождение, это представляется таким образом. Мы раз­личаем, по примеру Канта, нравственную гетерономию, т.е. нравственное пове­дение, основывающееся на внешнем предписании, и нравственную автономию, ко­торая совершает то же самое из внутреннего побуждения и только ради удовлет­ворения собственного чувства долга. Но подобно тому как каждая обязанность по своей цели есть обязанность по отношению к кому-нибудь и этот некто есть первоначально внешнее лицо, точно так же и по происхождению своему она явля­ется внешним предписанием, которое лишь в результате продолжительного процесса, проходящего через всю историю рода, переходит в чувство чисто внутрен­него долженствования. Нужно было, очевидно, все огромное множество отдельных внешних импульсов для того, что вытравить из сознания происхождение отдельных нравственных предписаний; потому что мы всюду замечаем, что генезис отдельного явления психологически прикрепляется к нему до тех пор, пока это явление имеет место при одних только известных условиях, но что оно приоб­ретает психологическую самостоятельность, как только мы наблюдаем, что одно и то же вызывается многими и разнообразными предшествующими условиями. Пси­хологическая связь с каждым отдельным из них разрывается постольку, поскольку явление вступает в связь с другими условиями. Тысячу раз можем мы наблюдать даже в индивидуальной жизни, что известное принуждение должно только при­меняться достаточно часто и с достаточно многих сторон для того, чтобы уже создалась привычка и, в конце концов, самостоятельная, не нуждающаяся больше в принуждении, склонность совершать данное действие. То же самое происходит путем унаследования. Чем разнообразнее те отношения внутри рода, из которых вырастает принуждение к социально полезным действиям, и чем чаще оно прак­тикуется, тем скорее эти отношения будут ощущаться как сами по себе необхо­димые и будут выполняться по автономной, по-видимому, склонности индивиду­ума, - так что и здесь величайшее множество, самый широкий круг импульсов представляется чем-то в высшей степени индивидуальным благодаря выбрасы­ванию промежуточных сфер. Достаточно бросить один взгляд на содержание нравственной автономии, чтобы подтвердилась эта зависимость. Более узкие и специальные обязанности обыкновенно не апеллируют нелосредственно к этой автономии; наоборот, постольку, поскольку наши обязанности носят по своему содержанию более широкий характер, они зависят лишь от личного чувства долга. Исследуя, чем отличается то, что должно быть совершено "из чисто нравственных побуждений", от внешних предписаний государства, церкви, нравов, мы всегда находим, что оно оказывается общечеловеческим, - все равно имеет ли это общее качественный смысл, как в обязанностях по отношению к семье, или количест­венный, как в обязанности всеобщего человеколюбия. Специальные цели имеют специальных исполнителей; общечеловеческое - отдельный человек обязан осуще­ствлять из личных побуждений. Автономная нравственность содержит то, что хорошо "само по себе"; но таковым является только то, что хорошо для человека вообще, т.е. для максимальной совокупности. Я думаю, можно утверждать, что, пользуясь опять выражениями Канта, - от статуарного к автономно-предписан­ному есть постепенный переход, идущий параллельно переходу от меньшего социального круга к большему. Следует иметь в виду, что этот процесс непрерывный, что не только крайности индивидуализма и космополитизма психологически и этически соприкасаются между собой, но что уже на пути к ним, ведущем от социальной группы, расстояния, пройденные в обоих направлениях, обыкновенно соответствуют друг другу. И это сохраняет значение не только для единичных, но и для коллективных индивидуумов. История развития форм семьи дает нам для этого много подтверждений, например, следующее. Когда матриархальная семья (в том виде, как ее реконструировали Бахофен и Липперт) была вытеснена тем значением, которое получила власть мужчины, то сначала семья являлась единой не столько в силу того, что отец был ее производителем, столько в силу господства, которым он пользовался над известным числом людей, среди которых были не только его кровные потомки, но и пришедшие со стороны, купленные, и вошедшие в семью посредством брака, и целые семьи их, и т.д. и которые все вместе стояли под единой властью. Из этой первоначальной патриархальной семьи уже позднее дифференцируется новая, основанная исключительно на кровном родстве, в которой родители и дети образовывали самостоятельную ячейку. Эта семья была, конечно, гораздо меньше и носила более индивидуальный характер, чем первая, обширная, патриархальная; однако именно благодаря этому стало возможным ихсоединение в одно, уже гораздо большее] государственное целое. Первая, более древняя, группа могла во всяком случае удовлетворять свои потребности как в добывании средств для существования, так и при ведении войны; но как только она распалась вследствие индивидуализации на маленькие семьи, так соединение последних в более обширную группу стало] возможным и нужным по понятным причинам, и Платон только продолжил этот процесс в том же направлении, уничтожив семью вообще для того, чтобы довести государственную общину, как таковую, до максимума сплоченности и силы.

В мире животных наблюдали уже то же самое, именно, что склонность к обра­зованию семьи стоит в обратном отношении к склонности к образованию более обширных групп; отношение моногамии и даже полигамии содержит в себе нечто столь исключительное, забота о потомстве настолько поглощает родителей, что от этого страдает дальнейшая социализация у таких животных. Поэтому среди птиц организованные группы встречаются сравнительно редко, тогда как, например, дикие собаки, среди которых господствует полное смешение полов и взаимная отчужденность по совершении акта, живут большей частью тесно сплоченными стаями, а среди млекопитающих, у которых господствуют как семейные, так и социальные склонности, мы всегда замечали, что в периоды преобладания первых, т.е. во время спаривания и деторождения, последние значительно ослабляются. В то же время соединение родителей и детенышей в одну семью бывает тем теснее, чем меньше число последних; я укажу лишь на тот наглядный пример, что в пределах класса рыб те из них, потомство которых вполне предоставлено самому себе, кладут бесчисленные миллионы яиц, тогда как рыбы, высиживающие яйца и устраивающие гнезда, у которых, следовательно, встречаются зачатки семейной сплоченности, кладут только небольшое число яиц. В этом смысле утверждали, что социальные отношения между животными исходят не из брачных или родительских отношений, но из отношений братского кровного родства, так как последние предоставляют индивидууму гораздо больше свободы, чем первые, и поэтому делают его более склонным тесно примкнуть к более широкому кругу, которые представляется ему прежде всего в лице этих боковых родственников, так что принадлежность к семье животных считали величайшим препятствием для присоединения к более обширному обществу животных.

Как велико, впрочем, взаимодействие между распадением более мелких групп и расширением социализации, с одной стороны, и самоутверждением индивидуума - с другой, обнаруживает далее в области семейных форм разложение патриархальной группировки в Древнем Риме. Когда гражданские права и обязанности в военное и мирное время стали принадлежать сыновьям так же, как и отцу, когда первые получили возможность приобретать личное значение, влияние, военную добычу и т.д., то это создало такую трещину в patria potestas, которая должна была все более раскалывать патриархальное отношение и притом в интересах более широкой государственной целесообразности, в интересах права большего целого над каждым из его членов, но в то же время и в интересах личности, которая через отношение к этому целому могла получить то значение, которое несравненно более ограничивалось до тех пор патриархальным отношением. И с субъективной точки зрения, если принять во внимание чувство индивидуальности, то не очень сложное психологическое соображение показывает, насколько жизнь в более Широком кругу и взаимодействие с ним в гораздо большей степени развивает личное сознание, чем жизнь и взаимодействие в кругу более ограниченном. Именно то, чем и в чем личность себя обнаруживает, - есть смена отдельных чувств, мыслей, деятельностей; чем равномернее и спокойнее идет жизнь, чем Менее крайние проявления в жизни чувства уклоняются от ее среднего уровня, тем с меньшей силой проявляется чувство личности; но чем сильнее колебания этих крайностей, тем сильнее чувствует себя человек как личность. Подобно тому как постоянное устанавливается всегда только в сравнении с изменчивым, подобно тому как только смена акциденций обнаруживает устойчивость субстанции, так, очевидно, "я" ощущается как пребывающее и устойчивое при всех изменениях в психологическом содержании особенно тогда, когда именно эти изменения дают для этого особенно много поводов. Пока психические возбуждения, особенно возбуждения чувств, немногочисленны - "я" сливается с ними, остается скрытым в них; оно поднимается над ними лишь постольку, поскольку, благодаря множеству разнообразного, для нашего сознания выясняется то, что всему этому обще, совершенно так же, как высшее понятие поднимается над отдельными явлениями не тогда, когда мы знаем только одно воплощение его или небольшое число их, но лишь после знакомства с очень многими из них, и при этом оно становится тем выше и чище, чем отчетливее происходит взаимное устранение того, что в них есть различного. Однако эта смена содержаний "я", которая, собственно говоря, только и отмечает последнее для сознания как неподвижный полюс в потоке психических явлений, будет в пределах большого круга несравненно более оживленной, чем при жизни в более тесной группе. Правда, могут возразить, что именно дифферен­циация и специализация в пределах первого погружает отдельного человека в гораздо более односторонне равномерную атмосферу, чем это бывает при меньшем разделении труда; однако, если даже признать это в виде отрицательного момента, все же наше замечание имеет существенное значение для мышления и хотения индивидуумов; возбуждения чувства, которые имеют особенное значение для субъективного самосознания (Ichbewusstein), происходят именно там, где каждый отдельный член является в высокой степени дифференцированным и окружен другими также в высокой степени дифференцированными членами, и поэтому сравнения, трения, специализированные отношения вызывают к жизни множество реакций, которые остаются скрытыми в тесном недифференцирован­ном кругу, а здесь, именно вследствие своей многочисленности и разнообразия, по­вышают чувство собственной личности или, быть может, впервые его вызывают.

Дифференциация частей нужна даже непременно в том случае, если группа при данном пространстве и при ограниченных жизненных условиях должна разрас­таться и эта необходимость существует даже в тех областях, которым совершенно чуждо давление хозяйственных отношений. Например, тогда как в древнейших христианских общинах господствовало полнейшее проникновение религиозной идеи в жизнь и каждая функция была поднята до ее сферы, распространение в мас­сах не могло не повести к известной поверхности и профанации; то мирское, с которым смешалось религиозное, получило теперь слишком большой количест­венный перевес для того, чтобы присоединенный к нему составной элемент рели­гиозного мог бы тотчас и всецело наложить на него свою печать. Но одновременно с этим образовалось монашество, для которого мирское отошло вполне на задний план, и притом для того, чтобы жизнь могла наполниться исключительно рели­гиозным содержанием. Единство религии и жизни распалось на светское и духов­ное состояния, образовалась дифференциация в пределах круга христианской религии, которая была совершенно необходима для дальнейшего существования последней, если она должна была выйти за пределы первоначальных тесных границ. Когда Данте проповедует самый резкий дуализм между светским и церков­ным режимом, полную взаимную независимость между религиозными и государст­венными нормами, то он ставит это в непосредственную и реальную связь с идеей всемирной монархии, полного объединения всего человеческого рода в одно органическое целое.

Там, где образуется большое целое, там встречается одновременно так много тенденций, стремлений и интересов, что единство целого, его существование как такового могло бы прекратиться, если бы дифференциация не распределяла бы то, что по существу различно, между разными индивидуумами, учреждениями или руппами. Недифференцированное совместное существование вызывает притяза­ния на один и тот же объект, которые становятся враждебными, тогда как при полной разъединенности совместная жизнь и заключенность в одних и тех же рамках является гораздо более возможной. Именно отношение церкви к другим элементам совместной жизни, а не только к государству, обнаруживает это часто. Так, например, пока церковь считалась и считается одновременно источником и охранительницей знания, возродившаяся в ней наука в конце концов всегда становилась по отношению к ней в известную оппозицию; дело доходило до самых противоположных притязаний, стремившихся к установлению истины об опреде­ленном предмете и до "двух разных истин", которые во всяком случае являлись началом дифференциации, но именно постольку и приводили вновь к тем худшим конфликтам, чем более тесным считалось соединение церкви и науки. Лишь в том случае, когда обе они совершенно раздельны, они могут вполне ужиться друг с другом. Только дифференциация, переносящая функцию познания на другие орга­ны, отличные от органов религиозных функций, делает возможным их совместное существование при том увеличении их, которое существует в обширной групповой единице.

К нашей основной мысли приводит также явление, на первый взгляд проти­воположное. Именно там, где элементы, уже дифференцированные или склонные к дифференциации, вынуждены против воли принадлежать сообща к известному, охватывающему их единству, - нередко является в результате как раз повышенная неуживчивость и более сильное взаимное отвращение; широкие общие рамки, которые именно и требуют, с одной стороны, дифференциации, для того чтобы поддерживать свое существование в таком виде, создают, с другой стороны, взаимное трение элементов и такое обнаружение противоположностей, которое не образовалось бы в пределах этого единства без насильственного стеснения эле­ментов и которое легко ведет к его распадению. Однако и в этом случае соедине­ние в одной большой общности является средством, хотя и временным, ведущим к индивидуализации и к ее осознанию. Так, именно миродержавная политика средне­вековой империи развязала и даже вызвала к жизни партикуляризм народов, пле­мен и князей; установление единообразия и объединение в одно большое целое, к которым стремились и которые отчасти были осуществлены, - впервые создали, усилили, довели до сознания то, что они, конечно, должны были впоследствии разложить, - индивидуальность частей.

Для этого взаимоотношения между индивидуализацией и обобщением (Veraal-gemeinerung) можно найти примеры и во внешней области. Если каждый одевается так, как ему нравится, не считаясь с той одеждой, которая свойственна его занятию и званию, то это является, с одной стороны, более индивидуальным, а с другой -более общечеловеческим, поскольку та одежда имеет в виду что-то отличающее, охватывает более узкую группу, с особыми отличительными чертами, распадение которой является в то же время признаком широкой социализации и индивидуа­лизации. Следующий случай показывает еще определеннее, что соотношение между выступлением индивидуальности и расширением группы имеет место не только в реальном поведении, но и в психологическом способе представления. Мы узнаем от путешественников и до известной степени можем легко наблюдать это и сами, что при первом знакомстве с каким-нибудь чужим племенем кажется, что все индивидуумы, принадлежащие к нему, похожи друг на друга настолько, что их нельзя различить, и притом тем более, чем более это племя отличается от нас по отношению к неграм, китайцам и др. Это отличие настолько овладевает сознанием, что в сравнении с ним их индивидуальные различия совсем исчезают. Но они выступают тем более, чем долее продолжается знакомство с этими людьми, которые казались сначала одинаковыми; и, соответственно с этим, исчезает пос­тоянное сознание общего и основного различия между нами и ими; как только они не являются для нас более замкнутым и однородным в своих пределах единством, -мы привыкаем к ним; наблюдение показывает, что они кажутся нам тем однород­нее, чем разнороднее оказываются по ознакомлении с ними: общее сходство, свя­зывающее их с нами, возрастает по мере того, как мы узнаем их индивидуальные различия.

Образование наших понятий также идет по такому пути, что сначала известное число объектов сочетается и объединяется по очень выдающимся признакам в од­ну категорию и резко противопоставляется другому понятию, которое образова­лось таким же способом. Но по мере того, как наряду с этими прежде всего обра­щающими на себя внимание и определяющими качествами обнаруживаются и дру­гие, которые индивидуализируют объекты, содержащиеся в первоначально обра­зованном понятии, - резкие границы между понятиями должны пасть. История человеческого духа полна примерами такого процесса, и одним из самых вы­дающихся примеров является превращение старой родовой теории в учение о происхождении видов. Прежняя точка зрения полагала между родами органичес­кого мира такие резкие границы, видела между ними такое незначительное суще­ственное сходство, что могла верить не в общее происхождение, а только в обосо­бленные творческие акты; двойной потребности нашего духа (с одной стороны, в объединении, с другой стороны, в различении) эта точка зрения удовлетворяла тем, что включала в одно единое понятие большое число одинаковых отдельных явлений, но зато тем резче отграничивала это понятие от всех других, и таким образом, согласно исходному пункту вышеизложенной формулы, она уравнове­шивала то обстоятельство, что мало считалась с индивидуальностью внутри груп­пы, тем, что индивидуализировала с тем большею определенностью эту группу сравнительно с другими и исключала все общее сходство среди больших классов или зо всем органическом мире. Новая точка зрения раздвигает это отношение в обе стороны; она удовлетворяет стремлению к объединению посредством идеи всеобщего единства всего живущего, идеи, которая производит все множество явлений из первоначально зародыша на началах кровного родства; склонности же к дифференциации и спецификации она удовлетворяет тем, что рассматривает каждого индивидуума как особую, подлежащую самостоятельному исследованию ступень этого процесса развития всего живущего; сообщая расплывчатость преж­ним застывшим границам между родами, она в то же время разрушает мнимое существенное различие между чисто индивидуальными и родовыми свойствами; таким образом, она рассматривает всеобщее в еще большей всеобщности, а ин­дивидуальное в еще большей индивидуальности, чем это было доступно прежней теории. И таково именно то дополнительное отношение, которое обнаруживается и в реальном общественном развитии.

Психологическое развитие нашего познания также обнаруживает в самых общих чертах это двоякое направление. С одной стороны, мышление, находящееся в менее культурном состоянии, неспособно подняться к высшим обобщениям, постигнуть законы, которые сохраняют повсюду свое значение и из пересечения которых образуется отдельное индивидуальное явление. С другой стороны, ему недостает остроты в понимании и той любовной преданности, благодаря которой может быть понята или даже только воспринята индивидуальность как таковая. Чем выше стоит душа, тем совершеннее она дифференцируется в обе эти стороны: явления мира не дают ей покоя, пока она не разложит их на такие общие законы, что всякая обособленность вполне исчезнет и ни одна, даже самая отдаленная, комбинация явлений не будет противиться этому разложению. Но как бы ни были случайны и мимолетны эти комбинации, они все же налицо, и тот, кто может довести до своего сознания всеобщие и вечные элементы бытия, должен отчетливо схватывать и ту форму индивидуального, в которой они встречаются, потому что именно только самое точное прозрение отдельного явления дает возможность осознать те всеобщие законы и условия, которые в нем скрещиваются. Расплывча­тость мышления мешает и тому и другому, так как составные части явления не разлагаются для него с достаточной ясностью, чтобы можно было познать как индивидуальную своеобразность явления, так и ту высшую закономерность, которая присуща ему наравне с другими. В глубокой связи с этим находится то, что антропоморфизм в миросозерцании исчезает по мере того, как для познания обна­руживается равенство людей со всеми другими существами перед лицом закона природы; ибо, как только мы познаем то высшее, которому подчинены мы сами и все другое, так мы отказываемся представлять себе и рассматривать и все осталь­ные существа в мире по специальным нормам того случайного сочетания, которое составляем мы сами. Самостоятельное значение и оправдание других явлений и событий в природе пропадает при антропоцентрическом способе рассмотрения и получает свою окраску всецело от того колорита, который лежит на человечестве. Только возвышение к тому, что стоит над ним самим, к самой всеобщей естествен­ной закономерности создает ту справедливость в миросозерцании, которая познает и признает каждый предмет в его обособленном существовании, в его индивиду­альности. Я убежден в этом: если бы все движения мира были сведены к господ­ствующей надо всем закономерности, присущей механике атомов, - мы узнали бы яснее, чем отличается каждое существо от всех других.


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 42; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Книга I ФАКТОРЫ ВНЕСОЦИАЛЬНЫЕ | ВВЕДЕНИЕ. Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.018 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты