Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

Читайте также:
  1. Как правильно мыслить отношения Божественных Лиц
  2. Я хочу, чтобы мои люди знали себя для того, чтобы их поведение не было обусловлено кем-либо другим. И путь ведет внутрь самого себя.

Это он писал, по словам биографов, как раз пред тем, когда женитьбой полагал предел жизни старой и начинал новую, просветленную. Он понял значение страдания, а это значит понять и христианство. И слово его оказалось пророческим: страданиями проразумел он смысл жизни и, наконец, смысл смерти; трехдневные страдания после дуэли окончательно укрепили его дух и сделали его зрелым для жизни новой, вечной.

Но остановимся на короткое время и от литературных произведений Пушкина перейдем к его личности, как она являлась наблюдательному взору его лучших и более вдумчивых современников и последующих ценителей. Здесь мы увидим опять, что поэзия Пушкина была нераздельна с его личностью и, при его глубокой искренности, сливалась совершенно с его жизнью.

Пушкин всегда производил на всех впечатление огромной умственной силы. Это был "ум здравый, живой, трезвый, уравновешенный, чуждый всяких болезненных уклонений" (Вл. Соловьев). Таким в годы молодости показался он Императору Николаю I, который после первого свидания с поэтом сказал: "Сегодня я беседовал с самым замечательным человеком в России". Таким он казался лучшим русским людям, современникам его: Гоголь, Вяземский, Плетнев, Жуковский - это все его друзья и почитатели. Иностранцы утверждают то же. Французский посол Барант называет его "великим мыслителем"; Мицкевич говорит о нем: "Пушкин удивлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума... Речь его, в которой можно было заметить зародыши будущих его произведений, становилась более и более серьезною. Он любил разбирать великие религиозные и общественные вопросы". Но и при таком постоянном уме всем бросалось в глаза, что Пушкин в последние годы как-то особенно вырос. Очевидно, то, что вылилось в его стихотворениях, его религиозно-философское настроение, охватило его всецело. "В последнее время, - говорит о нем Гоголь, - набрался он так много русской жизни и говорил обо всем так метко и умно, что хоть записывай каждое слово: оно стоило лучших его стихов; но еще замечательнее было то, что строилось внутри самой души его и готовилось осветить пред ним еще больше жизнь". Другой великий писатель - кроткая, благочестивая и вдумчивая, чистая душа, - В.А. Жуковский - после одной беседы с Пушкиным, оставшись в кругу друзей, заметил о нем: "Как Пушкин созрел, и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем я!. "Я думаю, - говорит А.О. Смирнова, в записках которой мы находим приведенные отзывы, - что Пушкин серьезно верующий, но он про это мало говорит. Глинка рассказал мне, что он застал его однажды с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: "Вот Единственная книга в мире: в ней все есть". Вышеупомянутый Барант сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: "Я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлял над Евангелием". По словам князя Вяземского, поэт наш находил неистощимое наслаждение и в Евангелии, и многие священные тексты заучивал наизусть; "имел сильное религиозное чувство, был проникнут красотою многих молитв (особенно любил покаянную великопостную, которую и переложил стихами), знал их наизусть и часто твердил их" (Анненков П. А.С. Пушкин. Материалы для биографии. 1855, с. 373-379.).



А вот благоговейный отзыв Пушкина о святых: "Воля создавала, разрушала, преобразовывала <...> Ничто не может быть любопытнее истории святых, этих людей с чрезвычайно сильною волею <...> За этими людьми шли, их поддерживали, но первое слово всегда было сказано ими" (Смирнова А.О. Записки.., с. 259.).



С этими словами, которые дошли до нас в записках современницы, почитательницы Пушкина, вполне согласуются оставшиеся черновые рукописи поэта: из них мы видим, что Пушкин в конце жизни тщательно изучал жития святых, Четьи-Минеи и Пролог, откуда делал выписки, переложения и проч.

В 1835 году он принимает участие и советом, и самым делом в составлении "Словаря исторического о святых, прославленных в Российской Церкви"[41], а в следующем году дает об этом словаре отчет в своем журнале ("Современник"). Здесь он делает краткий обзор нашей литературы этого рода и высказывает "удивление по тому поводу, что есть люди, не имеющие никакого понятия о жизни святого, имя которого носят от купели до могилы". Замечателен по глубине и разумению духа библейской религиозной морали отзыв Пушкина о пророке Моисее. Личность Моисея всегда поражала и привлекала его: Это пророк, "царящий над всей историей народа израильского и возвышающийся над всеми людьми <...> Моисей - титан величественный в совершенно другом роде, чем греческий Прометей. Он не восстает против Вечного, он творит Его волю, он участвует в делах Божественного Промысла <...> Он видит Бога лицом к лицу. И умирает он один пред лицом Всевышнего" (Там же, с. 195.).

Уразумев с этой стороны сущность и величие библейской нравственности в исполнении Высшей воли, поэт уразумел и другую близкую истину христианства - учение о глубокой поврежденности человеческой воли, о первородном грехе и силе зла. Беседуя однажды о философском значении библейского образа духа тьмы, искусителя, Пушкин заметил: "Суть в нашей душе, в нашей совести и в обаянии зла. Это обаяние было бы необъяснимо, если 6 зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью" (Там же, с. 210.). Об этой стороне зла и сам поэт в одном из своих стихотворении говорит: "Сомнительный и лживый идеал, волшебный демон, - лживый, но прекрасный".

Нам остается теперь сказать о смерти поэта, которая завершила его нравственное перерождение. Кто хочет знать об этом захватывающие подробности, того мы отсылаем к бесподобному по глубине мысли и чувства рассказу Жуковского, друга Пушкина и свидетеля его трехдневной предсмертной агонии. Нельзя читать без глубокого умиления, как терпеливо переносил поэт свои ужасные страдания, о чем говорил, как щадил покой домашних, как благословлял детей, как готовился к смертному исходу. Умирая, он выразил желание получить последнее христианское напутствие в исповеди и причащении, от чего, мы знаем, не отказывался он и раньше. "За кем прикажете послать?" - спросили его. Он отвечал: "Возьмите первого, ближайшего священника". Между тем начались его ужасные страдания. Боль от полученной раны возросла до высочайшей степени; то была настоящая пытка. Лицо страждущего изменилось: взор, его сделался дик; казалось, глаза его готовы были выскочить из своих орбит; чело покрылось холодным потом; руки охолодели; пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку, и здесь-то необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он удерживался, боясь обеспокоить близких. Когда боли утихли, началась последняя исповедь и предсмертное причащение. По словам князя Вяземского, священник, совершитель таинства, "со слезами говорил ему о благочестии, с коим умирающий исполнил долг христианский". Трехдневный смертельный недуг, разрывая связь его с житейской злобой и суетою, но не лишая его ясности и живости сознания, освободил его нравственные силы и позволил ему внутренним актом воли перерешить для себя жизненный вопрос в истинном смысле. Что перед смертью в нем действительно совершилось духовное возрождение, это сейчас было замечено близкими людьми. "И особенно замечательно то, - пишет Жуковский, - что в эти последние часы жизни он как будто сделался иной: буря, которая за несколько часов волновала его яростною страстию душу, исчезла, не оставив на нем никакого следа; ни слова, ниже воспоминания о поединке". Но это не было потерею памяти, а внутренним повышением и очищением нравственного сознания. Когда его товарищ и секундант (на дуэли), - рассказывает князь Вяземский, - пожелал узнать, в каких чувствах к Геккерну он умирает и не поручит ли отмстить убийце, то Пушкин отвечал: "Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином".

Жуковский так описывает первые минуты после смерти поэта: "Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти <...> Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась; что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание"[42].

Трехдневным страданием, трехдневным этим крестом совершилось до конца его нравственное созревание и перерождение, как и некогда на Голгофе совершилось перерождение распятого с Иисусом после покаянной молитвы. Мы видим здесь окончательное торжество духа в нем и его примирение с Богом.

"Я уверяю тебя, - говорит Жуковский, - что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина".

 

Наш Пушкин умер рано; умер не в ослаблении мысли и деятельности, не уставший от жизни, не изживший своего ума и энергии; умер, еще будучи в состоянии совершить гораздо более того, чем сколько он сделал. "Пушкин - выше своих произведений"; "наиболее совершенные его создания не дают полной меры его сил". Такова точка зрения литературной критики. Но мы, поминая поэта, поминаем в нем человека-христианина. С этой точки зрения жизнь человека ценится не количественно, а качественно, и момент смерти есть дело Божьего Провидения. "Пожив вмале, исполнь лета долга... От Господа исправляются стопы мужу".

Поэзия, эта "религии небесной - сестра земная <...> / Лекарство душ, безверием крушимых", привела Пушкина к "нетленной той завесе, которою пред нами горний мир задернут"[43], в то время, когда душа его созрела в христианском смысле окончательно, когда путь земного очищения им был пройден. Дал бы поэт еще нам что-либо великое, и что именно, или уж не мог дать, - это, собственное, вопрос ненужный, бесполезный. Но то, что он оставил по себе то, чем он сам был в своих воззрениях, в своей личности, в своей смерти, дает нам залоги для светлых христианских чаяний и упований. Он вечному служил. Пусть же в памяти нашей сохранится из жизни и деятельности поэта только то, что по существу своему достойно вечности: не слабости, увлечения и падения, а то, в чем выражается вечная нравственная природа духа. Пусть то, что сеял он в плоть по немощи, по греховности, от плоти пожнет смерть и тление и в памяти людской пусть будет забыто и похоронено. А то, что сеял он в дух - разумное, духовное, вечное - пусть склонит к нему милость Предвечного, пусть от духа пожнет ему жизнь вечную и среди людей даст ему вечную память!


Из книги «Александр Сергеевич Пушкин: Путь к Православию» (М., 1996)

Архиепископ Никанор (Бровкович)[44]


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 18; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Восплачьте вы о нем, имейте сожаленье. | Беседа в Неделю блудного сына, при поминовении раба Божия Александра (поэта Пушкина), по истечении пятидесятилетия по смерти его
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2017 год. (0.167 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты