Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Спартак

Читайте также:
  1. ПЕРВАЯ МЕЖРЕГИОНАЛЬНАЯ СПАРТАКИАДА САМООРГАНИЗАЦИЙ РОССИЙСКИХ НЕМЦЕВ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
  2. ФИНАЛ ЛЕТНЕЙ СПАРТАКИАДЫ УЧАЩИХСЯ РОССИИ

Рафаэло Джованьоли

Спартак

 

Джованьоли Рафаэло

Спартак

 

Рафаэло ДЖОВАНЬОЛИ

СПАРТАК

ПРЕДИСЛОВИЕ

Спартак - один из самых славных героев древнего мира - не может не привлекать горячих симпатий и искреннего восхищения советской молодежи. Гладиатор, выступавший в цирках Рима на потеху кровожадной аристократической черни, раб-фракиец, презираемый римскими патрициями, как представитель низшего сословия и низшей расы, варвар и враг Рима - он обладал гениальной прозорливостью подлинного вождя демократических масс. Став во главе грандиозного восстания рабов, Спартак превратился в "великого генерала" (Маркс), в полководца "античного пролетариата", потрясшего основы Рима, и имя его на многие века стало знаменем революционной борьбы.

На всем протяжении новой истории славный образ вождя гладиаторов всегда символизировал благородное служение возвышенным идеалам освобождения угнетенного народа, неуклонную последовательность в борьбе за достижение поставленной цели, железную волю и великолепную отвагу. Во Франции - в эпоху подготовки буржуазной революции 1789 г., в грозный баррикадный 1848 год, в дни Коммуны, в России - в период созревания декабристских обществ и в годы пропаганды революционного марксизма, в Германии - в годы деятельности Лессинга и в эпоху роста коммунистического влияния после Первой мировой войны - образ Спартака вдохновляет многочисленных поэтов, драматургов, художников, ваятелей. Роман Рафаэлло Джованьоли создан в одну из таких эпох революционного подъема: в 70-е годы прошлого столетия Италия, под водительством Мадзини и Гарибальди, вела упорную борьбу за воссоединение, за национальную независимость против полчищ оккупантов Наполеона III, против австрийского владычества и папской власти. Возникший на гребне народного движения, "Спартак" Джованьоли исполнен такого пламенного освободительного пафоса, такой страстной ненависти ко всяческому угнетению и рабству, что до сих пор, несмотря на ряд существенных недостатков, продолжает оставаться одним из наиболее любимых нашей молодежью исторических романов. Недаром советские издательства несколько раз переиздавали произведение Джованьоли, недаром "Молодая Гвардия" снова предлагает его молодому советскому читателю.



Для того, чтобы по достоинству оценить положительные и отрицательные стороны романа Джованьоли, необходимо, прежде всего, вспомнить реальный ход событий, каким он представлялся по немногим дошедшим до нас историческим источникам.

Восстание италийских рабов, руководимое фракийцем Спартаком, принадлежит к числу самых крупных движений угнетенных масс античного общества. Таким его делает и большое число восставших, и широкие территориальные рамки, и необычайная напряженность борьбы. Восстание вспыхнуло в самом сердце римской державы, в Италии, охватив ее значительную часть. Никогда еще рабовладельческое общество не стояло так близко к гибели, и никогда задача освобождения рабов не была, казалось, так близка к решению.

Восстание Спартака было подготовлено всей предшествующий историей гражданских войн в Риме. Оно вспыхнуло в конце 70-х гг. I в, до нашей эры, что не было случайным. В это время политическая атмосфера в Италии и в провинциях была чрезвычайно накалена. Не так давно закончилось грозное восстание италиков ("союзническая война"), с трудом подавленное римлянами. Малая Азия и Греция были опустошены в результате ликвидации движения Митридата. Борьба марианцев и сулланцев закончилась реставрацией сенаторского режима, обострявшей противоречия среди свободного населения Италии. В Испании продолжалось весьма опасное для правящего класса Рима восстание, во главе которого стоял Серторий. На море чрезвычайно усилилось пиратство.



В Италии самой революционной силой в этот момент были рабы. В то время, как италийская демократия, испытавшая в предыдущие годы ряд тяжелых поражений, была уже в значительной степени ослаблена, многочисленные рабы Италии еще не выступали самостоятельно. Отдельные вспышки мятежей рабов не выходили за местные рамки и быстро подавлялись. С другой стороны, в течение 80-х гг, рабы систематически втягивались в выступления италийской демократии, - в частности, в восстание италиков и в марианское движение. Это было для них школой политического воспитания: классовое сознание италийских рабов росло. Наиболее развитые и смелые из них пришли к мысли, что они смогут добиться освобождения только собственными силами.

Таковы были предпосылки крупнейшего восстания античных рабов, во главе которого стоял Спартак.

Ход восстания нам известен очень плохо. Основной источник - "Истории" Саллюстия (I в, до нашей эры) - сохранился только в отрывках. Остаются несколько страниц в "Гражданских войнах" Аппиана (II в, нашей эры), краткий рассказ Плутарха (I - II вв, вашей эры) в биографии Красса и отрывочные сообщения второстепенных римских историков. Все эти источники, кроме их краткости, страдают также большими противоречиями в изложении внешнего хода событий и отсутствием внутреннего анализа. Тщетно мы стали бы искать в них ответа на вопросы о социальном составе восставших, об участии в восстании беднейших слоев свободного населения, программе восстания. Здесь современному историку приходится лишь строить более или менее вероятные гипотезы.

Начать с того, что нам совершенно неизвестна биография Спартака до его появления во главе заговора гладиаторов. Из беглых указаний Аппиана и Флора можно сделать предположение, что Спартак - родом фракиец, раньше служил в римских вспомогательных войсках, бежал оттуда, был пойман и в наказание продан в рабство. Благодаря своей выдающейся физической силе, Спартак попал в гладиаторы. Судя по тому, что источники подчеркивают его образованность, можно предположить, что ранее он принадлежал к фракийской знати, получавшей в эту эпоху греческое образование.

Фактическая сторона восстания может быть установлена только а самых общих чертах. Весной 73 (или 74) г, до нашей эры в гладиаторской школе Лентула Батиата в Капуе был открыт заговор. Несколько десятков гладиаторов успели вырваться из школы и, вооруженные, чем попало, бежали из города. Во главе их стояли Спартак, Крикс и Эномай. Восставшие ушли на Везувий и стали делать оттуда набеги на окрестности. Отряд Спартака быстро увеличивался за счет беглых рабов и батраков из соседних имений - многих привлекало и то, что Спартак делил захваченную добычу поровну между всеми.

В первый момент власти не придали большого значения этому инциденту, так как подобные случаи происходили в Италии довольно часто. Из Капуи против Спартака был послан небольшой отряд. Однако вскоре он был разбит. В руки рабов попало настоящее оружие. В Риме начали беспокоиться. На Везувий выслали отряд в три тысячи человек под командой пропретора Гая Клодия. Не желая тратить силы на штурм, Клодий расположился лагерем у подножья горы в том месте, где находился единственный удобный спуск с вершины. Но Спартак перехитрил римлян. Из лоз дикого винограда беглецы сплели канаты, с помощью которых спустились по отвесным склонам горы и неожиданно напали на Клодия. Римляне обратились в бегство, а их лагерь достался рабам.

Это была первая крупная победа Спартака, за которой скоро последовали и другие. Осенью в Кампанью направили претора Публия Вариния с двумя легионами. Войска у него были неважные. Спартак поочередно разбил обоих помощников Вариния, а затем и его самого.

Вскоре восстание охватило почти весь юг полуострова: Кампанию, Луканию и, возможно, Апулию. Многие города были захвачены и опустошены. Саллюстий рассказывает о массовом истреблении рабовладельцев и о тех жестокостях, которые совершали рабы, вырвавшиеся на свободу. Но Спартак сразу же всю свою энергию направил на организацию армии и на создание в ней революционной дисциплины.

Войско Спартака насчитывало уже около семидесяти тысяч человек. Рабы спешно изготовляли оружие. Была организована конница. Вставал вопрос, что же делать дальше? Можно утверждать, что в этот период у Спартака существовал определенный план: собрать как можно больше рабов и вывести их из Италии через Восточные Альпы. Очевидно, Спартак понимал все трудности вооруженной борьбы с Римом и остановился на самом реальном из всех возможных планов. Очутившись вне Италии, рабы становились свободными и могли вернуться в свои родные места.

Римское правительство поняло всю степень опасности и двинуло против рабов войско обоих консулов 72 г - Люция Геллия и Гнея Корнелия Лентула. Как раз в этот критический момент среди восставших начались разногласия. Они привели к тому, что крупная часть их (около двадцати тысяч человек) под командованием Крикса отделилась от главных сил и начала действовать самостоятельно. Помощник Геллия, претор Квинт Аррий, напал на отделившийся отряд и разбил его около горы Гаргана в Апулии. Крикс при этом погиб.

На какой почве возникли разногласия? Некоторые источники (Саллюстий, Плутарх) говорят, что войско Крикса состояло из галлов и германцев. Если это так, то можно предположить, что разногласия были порождены разнородным племенным составом восставших. Однако несомненно, что более существенную роль играли тактические разногласия. Крикс и его товарищи являлись сторонниками более активной наступательной тактики. Саллюстий в одном из фрагментов замечает: "А рабы, спорившие из-за плана дальнейших действий, были близки к междуусобной войне. Крикс и единоплеменные с ним галлы и германцы хотели идти навстречу (римлянам) и вступить с ними в бой".

Раскол и поражение Крикса временно ослабили силы восстания, но не настолько, чтобы изменить планы Спартака. Искусно маневрируя в Апеннинах, он нанес ряд поражений Лентулу, Геллию и Аррию, вырвался из окружения, которое подготовляли римляне, и двинулся на север.

Силы Спартака росли по мере его успехов. По словам Аппиана, его войско достигало ста двадцати тысяч человек. Под г. Мутиной Спартак разбил войска проконсула Гая Кассия Лонгина, и дорога к Альпам была открыта.

План Спартака, казалось, был близок к осуществлению, но в этот момент он поворачивает обратно на юг. Почему?

На этот вопрос мы не найдем вполне точного ответа в источниках, хотя общая картина совершенно ясна. Та свободная беднота, которая примкнула к восстанию, не хотела уходить из Италии. Да и после блестящих побед Спартака настроение в его войсках так поднялось, что об уходе из Италии в данный момент не могло быть и речи. Рабы потребовали от своего вождя, чтобы он вел их на Рим, и Спартак вынужден был подчиниться.

Но на Рим Спартак все-таки не пошел. Он понимал всю невозможность захватить город, который в свое время не мог взять даже Ганнибал. К тому же римское правительство осенью 72 года мобилизовало для борьбы с ним все .наличные силы. Главнокомандующим со званием проконсула был назначен претор 72 года Марк Лициний Красе. Ему дали большую армию из десяти легионов, то есть шестьдесят тысяч человек. Однако легионеры были уже заранее деморализованы той паникой, которую нагнали на римлян неслыханные успехи Спартака.

Красе, невидимому, хотел окружить рабов на границе Пицена. Его легат Муммий, посланный в обход с двумя легионами, напал на Спартака вопреки приказу Красса и был разбит. Многие воины, побросав оружие, бежали.

Красе решил суровыми мерами восстановить дисциплину в своих войсках. По отношению к бежавшим он применил децимацию, старинное наказание, давно уже не употреблявшееся в римской армии: каждый десятый был казнен.

Спартак между тем уходил на юг через Луканиго и Бруттий. На некоторое время он остановился в городе Фуриях и его окрестностях. Сюда к рабам явилось много купцов, скупавших у них добычу. Спартак запретил своим солдатам брать от скупщиков золото и серебро. Рабы должны были менять добычу только на железо и медь, необходимые для изготовления оружия.

У Спартака явился теперь новый план: перебросить часть своих войск в Сицилию и "возобновить войну сицилийских рабов, только недавно погасшую и требовавшую немного горючего материала, чтобы снова вспыхнуть" (Плутарх). Он сговорился с пиратами, обещавшими доставить ему транспортные средства. Однако пираты, по-видимому подкупленные наместником Сицилии Верресом, обманули Спартака. К тому же берега острова усиленно охранялись. Попытка переправиться через пролив на плотах из бревен и бочек потерпела неудачу.

Пока Спартак тщетно старался проникнуть в Сицилию, с севера подошел Красе. Он решил запереть рабов на южной оконечности полуострова, воспользовавшись характером местности. Для этого римляне построили "от моря до моря" укрепленную линию длиной в триста стадий (около 55 км.), состоявшую из глубокого и широкого рва и вала.

Первая попытка прорваться окончилась для Спартака неудачей. Но затем в одну бурную и снежную ночь ему удалось искусным маневром форсировать укрепленную линию. Он снова очутился в Лукании.

Красе, отчаявшись собственными силами справиться с восстанием, потребовал помощи. Сенат отправил приказ Гнею Помпею, только что покончившему с серторианцами ускорить возвращение в Италию. Другое распоряжение было послано Марку Лицинию Лукуллу в Македонию, чтобы он высадился в Брундизии. И снова в этот решительный момент среди рабов обострились разногласия. Опять от главных сил отделились галлы и германцы во главе со своими вождями Кастом и Ганником. Отделившиеся были немедленно разбиты и уничтожены Крассом.

Если в начале восстания гибель отряда Крикса не оказала решающего влияния на дальнейшие события, то теперь положение было иным. Основные резервы рабов, могущих примкнуть к движению, были уже исчерпаны. При таких условиях гибель нескольких десятков тысяч бойцов могла сыграть роковую роль.

Спартак бросился в Брувдиэию. Хотел ли он таким путем переправиться на Балканский полуостров и осуществить свой старый план? Едва ли он мог серьезно надеяться на это. Если ему не удалось найти средств для переправы через узкий Мессинский пролив, то какие надежды он мог питать на переправу через Адриатическое море? И все-таки Спартак хотел попытаться, вопреки доводам рассудка. Ведь другие пути все равно были для него закрыты! Но когда он подошел к Брундизии, то узнал, что там уже находится Лукулл. Тогда Спартак повернул обратно и пошел навстречу Крассу.

Весной 71 года в Апулии произошла последняя битва. Рабы сражались с мужеством отчаяния. Шестьдесят тысяч их во главе со Спартаком пали смертью героев. Тело Спартака не удалось найти. Шесть тысяч рабов, попавших в плен, были распяты на крестах вдоль дороги, ведущей из Капуи в Рим. На юге еще долго отдельные группы, скрывшиеся в горах, продолжали бороться против римских войск. Крупному отряду в пять тысяч человек даже удалось пробиться на север. Но там их встретил Помпей и всех до одного уничтожил.

Так закончилось это восстание, которое в течение двух лет потрясало Италию. Несмотря на свои огромные масштабы, оно было подавлено, как и все предыдущие восстания рабов. Все же оно нанесло тяжелый удар рабовладельческому хозяйству Италии. В результате восстания Италия потеряла не меньше ста тысяч рабов'. Напуганные рабовладельцы начинают избегать покупных рабов, предпочитая пользоваться рабами, рожденными в доме и поэтому более покорными. Растет число вольноотпущенников. Усиливается сдача земли в аренду. Восстание Спартака является одной из причин того аграрного кризиса, который начался в Италии в конце республики и который, в сущности, не прекратился до самого падения Рима.

Таким образом восстание 73 - 71 гг., которое еще не могло свергнуть рабовладельцев, все же сыграло большую прогрессивную роль, ибо было одним из моментов, подготовивших общее крушение рабовладельческой системы. Однако до ее полного крушения должно было пройти еще несколько столетий. Только в эпоху поздней империи, в III - V вв, нашей эры, окончательно созрели как объективные, так и субъективные предпосылки социальной революции, разрушившей рабовладельческое общество.

"Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся".

Почему же восстание Спартака не могло придти к победе?

Потому, что хотя в 70-х гг. I в, до нашей эры римская политическая система уже была в значительной степени расшатана, но рабовладельческое общество в целом еще находилось в стадии процветания. Класс угнетателей, рабовладельцев, был еще достаточно силен, чтобы удержать в своих руках власть, между тем, как класс угнетенных, класс рабов, еще не созрел для победы. "Новые, высшие производственные отношения никогда не появляются раньше чем созреют материальные условия их существования в лоне самого старого общества".

Следовательно, восстание Спартака, как и все другие революционные движения периода процветания рабовладельческой системы, исторически было обречено на неудачу.

К этой общей причине нужно прибавить ряд моментов, связанных с характером рабов, как класса. Отсутствие ясно осознанной программы, наличие тактических разногласий, пестрота этнического состава, недисциплинированность - все эго лишало движение рабов целеустремленности, стойкости и единства, - всего того, что необходимо для победы.

Историческая обреченность восстаний рабов выступает тем яснее, что во главе их часто стояли незаурядные личности. Из скудных сведений источников перед нами все же выступает выдающаяся фигура Спартака, сумевшего на время сплотить разноплеменную массу рабов, придать ей правильную военную организацию и нанести римским легионам ряд страшных ударов. Хотя только на два года выступил Спартак из мрака неизвестности, то и этого короткого срока достаточно; чтобы мы в полной мере оценили его талант революционного вождя, блестящие военные способности, его гуманность и широкий ум. Маркс писал о нем: "Спартак в его (т, е. Аппиана. СК) изображении является самым великолепным парнем во всей античной истории. Великий генерал (не Гарибальди), благородный характер, истинный представитель античного пролетариата", г Даже греко-римская историография, по своей классовой природе весьма далекая от объективной оценки всего того, что было связано с движениями рабов, вынуждена была признать выдающиеся качества Спартака.

Его трагедия состояла в том, что он на много столетий опередил свое время.

Рафаэлло Джованьоли (1838 - 1915), историк и литературный критик, был, кроме этого, автором ряда исторических романов, лучшим из которых является "Спартак" (1874). Роман этот отражает революционные настроения мелкой буржуазии Италии (60-е, и 70-е гг. XIX в.). Отсюда глубокое сочувствие к рабам и ненависть к их угнетателям. Этими чувствами проникнуто все произведение Джованьоли. Революционно-демократические тенденции в соединении с занимательной романтической фабулой обеспечили "Спартаку" огромный и длительный успех в России, где в период борьбы с царским самодержавием роман часто использовался для революционной агитации.

Как исторический роман, "Спартак" страдает рядом недостатков: и художественных, и исторических. 70-е годы, когда Джованьоли писал свой труд, были периодом кризиса для западно-европейской литературы. В основном только в России сохранялись, развивались и углублялись традиции высокого реалистического искусства. В литературах других европейских стран, - в частности, в наиболее передовой в литературном отношении Франции, стране Бальзака, Стендаля и Флобера, - наблюдалось засилие позитивистской мысли, а в искусстве - объективистского, эмпирического натурализма. Нечего и говорить, что в Италии, никогда не имевшей прочной реалистической традиции, упадок буржуазной литературы принял особенно острые и безнадежные формы. Этот упадок выразился, в частности, и в том, что исторические романисты последней четверти века оказывались неспособными построить единый, органический реалистический образ, который, как, например, образы Толстого, воплощал бы одновременно и специфические особенности отдаленных эпох, и общие закономерности исторического процесса.

Мировоззрение регрессирующей буржуазии в известной степени отразилось и на творчестве Джованьоли, в частности - на его романе о Спартаке. Серьезный анализ социально-политических отношений, существовавших в античном мире в силу исторической закономерности, Джованьоли подменяет занимательным нагромождением романтических случайностей и совпадений. Это искажает, мельчит величественный образ Спартака.

Так, желая объяснить раскол в стане гладиаторского войска и, в конечном счете, связанное с ним поражение восстания рабов, Джованьоли вводит в роман ходульно-романтический образ прекрасной и злобной гречанки Эвтибиды. Эвтибида мстит Спартаку за отвергнутую любовь, влюбляет в себя Эномая и устраивает разгром предводительствуемых им легионов германцев. Эвтибида заманивает в ловушку тридцатитысячное войско Крикса и является, таким образом, причиной его уничтожения. Принципиальные разногласия в лагере восставших подменены коварной деятельностью злодейки и, таким образом, из области социальной переведены в область любовных отношений.

Конечно, всякий историк-романист имеет право по данной исторической канве вышивать любой узор, в особенности тогда, когда исторически засвидетельствованных фактов немного. Однако всякая историческая фантазия имеет свои пределы: фантазия должна упираться не только в жесткую рамку внешних фактов, но и в правильное понимание эпохи и ее деятелей.

Теоретически, конечно, мыслимо, то у Катилины и Цезаря были отношения со Спартаком, хотя на это нет не малейшего намека в источниках. Однако эти отношения маловероятны. В угоду занимательности Джованьоли даже заставляет Цезаря предупреждать Спартака о том, что заговор гладиаторов раскрыт!

Дальше. Возможна ли любовная связь между знатной Валерией и вождем восставших рабов? Да, теоретически она возможна. Но включение ее в историю восстания делает из вождя рабов сентиментального любовника. Из-за любви к Валерии он даже готов прекратить восстание (переговоры с Крассом)! Разве это не стоит в противоречии с героическим образом Спартака? Вообще Спартак у Джованьоли слишком много тоскует, слишком часто плачет, а иногда в порыве отчаяния даже вырывает "целыми клочьями свои густые белокурые волосы". Античность не знала сентиментальности, и гладиатор Спартак в действительности был гораздо более жесток и суров, несмотря на свое греческое образование.

Неуменье в обобщающих реалистических образах вскрыть своеобразие отдаленной исторической эпохи ведет писателя к нагромождению "колоритных" деталей, бесконечных описаний, ведет к экзотике - вульгарной подмене подлинного своеобразия.

Не менее серьезны недостатки романа, связанные с искажением исторической действительности. Хотя Джованьоли хорошо знает источники, однако ему не удалось избежать ряда фактических ошибок. В известной степени эти ошибки объясняется уровнем исторической науки 70-х гг. XIX века. Последовательность событий дана не всегда правильно. Так, битва при Гарганской горе и гибель Крикса происходят в романе после сражения у Мутины, во время похода на юг, тогда как в действительности события развертывались в обратном порядке. Вообще вторая половина восстания от битвы при Мутине (гл, гл. XIX - XXII) изложена слишком кратко. Совершенно исчез характерный эпизод с купцами в Фуриях. Скомкана история очень интересной попытки Спартака переправиться в Сицилию. Бледно рассказано о том, как римляне пытались запереть рабов на Бруттийском полуострове.

Джованьоли сильно преувеличивает количество рабов в Риме ("в Рима было не менее двух миллионов рабов"). На самом же деле общее количество населения Рима едва ли превышало один миллион человек даже во времена максимального роста города, в начале империи.

Однако, если при всех очевидных недостатках романа Джованьоли советский читатель проявляет " нему живой интерес, то это связано с тем, что "Спартак" обладает рядом особенностей, не только в известной степени нейтрализующих указанные недостатки, но и поднимающих роман до уровня весьма значительного произведения. Не говоря уже о том, что Джованьоли сумел в своем произведении дать широкое художественное полотно эпохи, на котором исторический фон в общем нарисован правильно, ярко, красочно, не говоря о познавательном значении романа, главным достоинством "Спартака" является его большая политическая страстность, его демократический, революционный пафос, его глубокая человечность.

Джованьоли заражает своим горячим сочувствием к угнетенным и яркой ненавистью к угнетателям. Образ Спартака, при всех искажениях его в сторону романтики к сентиментализма, все-таки - образ подлинного вождя, стойкого и мужественного, с ясной мыслью и широким кругозором. Речь, которую вкладывает в его уста Джованьоли, могла быть действительно произнесена Спартаком (только, разумеется, не перед Цезарем): "Я надеюсь, - ответил рудиарий, сверкая глазами, - уничтожить этот развращенный римский мир и увидеть, как на его развалинах зарождается независимость народов. Я надеюсь сокрушить позорные законы, заставляющие человека склоняться перед человеком и изнемогать, работая не для себя, а для другого, пребывающего в лени и безделии. Я надеюсь потопить в крови угнетателей стоны угнетенных, разбить цепи несчастных, прикованных к колеснице римских побед... Я надеюсь, во имя всех молний всемогущего Юпитера, увидеть уничтоженным на земле позор рабства. Свободы ищу, свободы жажду, свободу жду и призываю, свободу как для отдельных людей, так и для народов, великих и малых, для сильных и слабых, а вместе со свободой - мир, процветание, справедливость"...

Гордая, вольнолюбивая речь славного фракийца и сегодня звучит призывом к борьбе против позорных остатков рабства, против угнетения и расовой дискриминации, царящей в капиталистическом мире. Неудивительно, что реакционная буржуазия через много столетий после того, как рабы и варвары опрокинули Рим, трепещет перед грозной тенью полководца гладиаторов. Неудивительно, что советский человек, чтящий великих революционеров прошлого, с восхищением и глубоким сочувствием вспоминает о героическом вожде "античного пролетариата".

Проф. С. И. Ковалев

Д. ГАРИБАЛЬДИ - ДЖОВАНЬОЛИ

Капрера, 26 июня 1870 г.

Мой дорогой Джованьоли!

Я проглотил вашего "Спартака", несмотря на то, что у меня мало времени для чтения, и он вызвал во мне чувство восторга и восхищения.

Я надеюсь, что ваши сограждане оценят огромные достоинства вашего произведения и, прочтя его, проникнутся неодолимой стойкостью в борьбе за святое дело свободы.

Вы, римлянин, изобразили не лучшую, но наиболее блестящую эпоху истории величайшей республики, - эпоху, когда гордые хозяева мира уже начали опускаться в бездну порока и разложения, но несмотря на развращенность и пороки, подобно гигантам возвышались над предыдущими поколениями всех эпох и народов.

"Из всех великих людей - величайшим был Цезарь", - сказал один знаменитый философ, а как раз личность Цезаря наложила отпечаток на эпоху, изображенную вами.

Образ Спартака - этого Христа-искупителя рабов, вы изваяли резцом Микель-Анджело, и я, получивший свободу раб, благодарю вас за это и за те моменты волнения, которые я переживал при чтении вашей книги: то я воодушевлялся чудесным? подвигами рудиария, то слезы орошали мое лицо, а к концу повести я испытал чувства разочарования от того, что она так коротка.

Да сохранят наши сограждане память об этих героях, которые все спят в родной нам земле, где больше не будет ни гладиаторов, ни господ. Всегда ваш Джузеппе Гарибальди.

Глава 1

ЩЕДРОСТЬ СУЛЛЫ

За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) 675 года римской эры, в консульство Публия Сервилия Ватия Изаурика и Аппия Клавдия Пульхра, улицы Рима с самого рассвета были заполнены народом, который валил из всех частей города к Большому цирку.

От узких, кривых и многолюдных улиц Эсквилина и Субурры, населенных преимущественно простым людом, толпа, все нарастая, устремлялась по главным улицам - Табернельской, Гончарной, Новой в одну сторону - к цирку.

Граждане, рабочие, пролетарии, отпущенники, старые, искалеченные и покрытые рубцами гладиаторы, нищие и изувеченные ветераны гордых легионов, простолюдинки, шуты и скоморохи, танцовщицы и толпы резвых детей шли бесконечной вереницей. Радостные лица, веселые взгляды, беззаботные речи и легкие шутки свидетельствовали о том, что народ шел на какое-то излюбленное зрелище.

Цирк, построенный в 138 году от основания Рима царем Тарквинием Древним, стал называться Большим с 533 года, когда цензор Квинт Фламиьий выстроил другой цирк, названный его именем.

Большой цирк, расположенный в Мурсийской долине между Палатинским и Авентинским холмами, не достиг еще ко времени событий, описываемых в этой книге, тех необъятных размеров, и того великолепия, которые придали ему впоследствии Юлий Цезарь и Октавиан Август; вое же это было огромное, величественное, здание, длиной в две тысячи сто восемьдесят шагов и шириною в девятьсот девяносто восемь, вмещавшее свыше ста двадцати тысяч зрителей.

Здание цирка имело почти овальную форму и было срезано с запада по прямой линии, восточная же его сторона замыкалась полукругом. В западной части цирка находился оппидум - постройка с тринадцатью арками В средней арке был один из двух главных входов в цирк, называемый Парадными воротами. Через них на арену входила процессия с изображениями богов, появление которой служило знаком для начала игр. В остальных двенадцати арках были расположены конюшни или "темницы", в которых помещались колесницы и лошади, когда арена служила для бегов, и гладиаторы и хищные звери, когда происходили кровопролитные состязания.

От оппидума сбегали полными кругами многочисленные ряды ступенек сидения для зрителей. Ряды сидений оканчивались в портике, под арками, где были места для знатных женщин.

Против Парадных ворот находились Триумфальные ворота. Через них входили победители. По правую сторону от оппидума были расположены Ворота смерти. В эту зловещую дверь особые служители цирка при помощи длинных крючьев убирали изуродованные тела убитых или умирающих гладиаторов.

Разрезая арену, между оппидумом и Триумфальными воротами тянулась почти на пятьсот шагов низкая стена, так называемый "хребет". Она служила для определения дистанции во время бегов.

Посредине хребта возвышался обелиск солнца, а по сторонам его - башенки, колонны, жертвенники и статуи.

Арену окружал парапет. Вдоль него тянулся ров, наполненный водой, а за рвом поднималась железная решетка. Все эти преграды охраняли зрителей от возможного нападения диких зверей, свирепствовавших на арене.

Так выглядело это грандиозное, предназначенное для зрелищ здание, все более наполнявшееся бесконечными толпами римлян.

Что же происходило в этот день? Какой праздник? Какое зрелище привлекало такую массу народа в цирк?

Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии, гроза Рима еще за несколько недель приказал оповестить, что три дня подряд он будет угощать и развлекать зрелищами римский народ.

И уже накануне зрелищ в цирке вся римская чернь восседала на Марсовом поле и вдоль Тибра за столами, приготовленными по приказанию грозного диктатора. Она шумно пировала вплоть до наступления ночи, предавшись под конец разнузданной оргии. Этот пир, устроенный страшным врагом Кая Марии, отличался царской роскошью и великолепием, неслыханным изобилием пищи и самых тонких вин.

Щедрость Суллы Счастливого была такова, что для этих празднеств и игр, устроенных в честь Геркулеса, он пожертвовал десятую часть своих богатств.

Так Сулла левой рукой дарил римлянам часть богатств, которые он награбил правой, и граждане Рима, в глубине души смертельно ненавидевшие Луция Корнелия Суллу, принимали от него с притворно веселым видом зрелища и угощения.

Наступил день. Яркие солнечные лучи, пронизывая тучи, начали золотить вершины десяти холмов, храмы, базилики и сверкающие белизной драгоценного мрамора дворцы патрициев. Своей живительной теплотой они согревали людей, разместившихся на скамейках Большого цирка.

Свыше ста тысяч граждан ожидали наиболее любимого римским народом зрелища - боев гладиаторов Трудно себе представить ту великолепную панораму, которую представлял собою цирк, заполненный более чем ста тысячами зрителей обоего пола, разного возраста и положения. Шум этой массы народа, страшный, как гул вулкана, мелькание голов и рук, похожее на яростное и грозное волнение моря во время бури, были лишь деталями великолепной, ни с чем не сравнимой картины, которую представлял Большой цирк в этот момент.

В амфитеатре простолюдины ели принесенную с собой пищу. С большим аппетитом они уплетали ветчину, холодную говядину, излюбленную кровяную колбасу и сырные и медовые пирожки или сухари. Еда сопровождалась острыми словечками, непристойными шутками, беззаботной болтовней, громким, беспрерывным смехом и частыми возлияниями.

Продавцы жареных бобов и пирожков находили покупателей среди плебеев, который, желая побаловать своих жен и детей, покупали эти дешевые лакомства.

Изысканно вежливые и важные семьи богачей, всадников и патрициев собирались оживленными группами. Элегантные щеголи покрывали циновками и коврами твердые сидения и открывали зонтики, чтобы защитить красивых матрон и грациозных девушек от палящих лучей солнца.

Близ Триумфальных ворот, в третьем ряду сидела, между двумя кавалерами, матрона необыкновенной красоты. Эта женщина своим стройным и гибким станом и роскошными плечами с первого взгляда производила впечатление подлинной дочери Рима.

Правильные черты лица, большой лоб, красиво изогнутый нос, маленький рот, большие черные, выразительные глаза придавали ей чарующую прелесть. Мягкие и тонкие волосы цвета воронова крыла, густые и незавитые, собранные на лбу под диадемой из драгоценных каменьев, ниспадали на плечи.

На ней была туника из тончайшей белой шерстяной материи, отороченная внизу изящной золотой полосой, позволявшая видеть всю грацию ее тела; поверх туники ниспадала красивыми складками белая палла с пурпурными полосами.

Этой женщине, так роскошно одетой и такой красивой, не было, вероятно, еще и тридцати лет; то была Валерия, дочь Луция Валерия Мессалы, единоутробная сестра Квинта Гортензия, знаменитого оратора, соперника Цицерона., Всего несколько месяцев назад Валерия была отвергнута своим мужем под предлогом ее бесплодия. В действительности же причиной развода было ее Поведение, о котором шли давно громкие толки по всему Риму: молва считала Валерию развратной женщиной. Как бы то ни было, но она разошлась с мужем таким образом, что ее честь осталась достаточно защищенной от подобных нареканий.

Возле нее сидел Эльвий Медуллий - длинный, бледный, худой, прилизанный, надушенный. На неподвижном и невыразительном лице этого человека лежала печать скуки и апатии; уже в тридцать пять лет жизнь для него казалась неинтересной. Эльвий Медуллий был из тех изнеженных римских патрициев, которые право жертвовать собой за отечество и его славу предоставляли плебеям, сами же предпочитали проматывать в роскошной праздности родовые имения.

По другую сторону Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патриций лет пятидесяти, с круглым, открытым лицом, веселый, красивый, невысокого роста толстяк, для которого высшее счастье заключалось в возможно более продолжительном пребывании за столом в триклинии. Он тратил половину своего дня на смакование изысканных блюд, которые ему приготовлял его повар, один из известнейших специалистов в Риме. Другую половину дня он посвящал мыслям о вечерней трапезе. Одним словом Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал о часе ужина.

Сюда же позже пришел Квинт Гортензий, славившийся своим красноречием. Квинту Гортензию еще не исполнилось тридцати шести лет. Он долго изучал манеру двигаться и говорить; отлично научился гармонически управлять каждым своим жестом, каждым словом, так что в Сенате, в триклинии или в ином месте каждое его движение обнаруживало поразительное благородство и величие, казавшиеся врожденными. Гортензий был искусным артистом; половиной своих триумфов он был обязан мелодичному голосу и всем приемам декламационного искусства, настолько хорошо им усвоенным, что даже Эзоп, известный трагический актер, и знаменитый Росций спешили на Форум, когда Гортензий произносил речи, чтобы учиться у него декламации.

Недалеко от места, где сидела Валерия и ее собеседники, находились под присмотром воспитателя два мальчика, принадлежавшие к классу , патрициев, один четырнадцати лет, другой - двенадцати. Это были Цепион и Катон, из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который прославился во время второй Пунической войны тем, что добивался во что бы то ни стало уничтожения Карфагена.

Цепион, младший из братьев, казался более разговорчивым и приветливым, и в то время как он часто обращался к Сарпедону, своему воспитателю, юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с сердитым, брюзгливым видом, который вовсе не соответствовал его возрасту. Уже теперь чувствовались стойкость и твердость его характера и упорная непреклонность убеждений. Врожденная закаленность души, изучение греческой, в частности, стоической философии и, наконец, упорное подражание традициям, связанным с именем его сурового деда, сделали из этого четырнадцатилетнего мальчика настоящего гражданина. Впоследствии он лишил себя жизни в Утике, унеся с собой в могилу знамя латинской свободы, завернувшись в него, как в саван.

Над Триумфальными воротами, на скамье близ выхода сидел, также с воспитателем, еще один мальчик патрицианского рода; он был поглощен беседой с юношей, которому было немногим более семнадцати лет. На бледном лице юноши, обрамленном блестящими черными волосами, сверкали большие черные глаза, в которых вспыхивали искры великого ума.

Это был Тит Лукреций Кар, обессмертивший впоследствии свое имя поэмой "О природе вещей". Его собеседник, двенадцатилетний мальчик Кай Лонгин Кассий, сын бывшего консула Кассия, смелый и крепкий, занял впоследствии одно из самых видных мест в истории событий, происходивших до и после падения римской республики.

Лукреций и Кассий оживленно беседовали друг с другом.

Недалеко от них сидел Фауст, сын Суллы, хилый, худой, с бледным, очень помятым лицом, носившим следы недавних ушибов; рыжеволосый, с голубыми глазами, с тщеславным и хитрым видом, он, казалось, гордился тем, что отмечен перстом судьбы, как счастливый сын счастливого диктатора.

Пока зрители ждали прибытия консулов и Суллы, устроившего для римлян сегодняшнее развлечение, ученики-гладиаторы - тироны - фехтовали на арене, сражаясь с похвальным пылом, но без вреда для себя, ненастоящими палицами и деревянными мечами.

Это бескровное сражение никому из зрителей, за исключением старых легионеров и отпущенных на волю гладиаторов-рудиариев, участвовавших в сотнях состязаний, не доставляло никакого удовольствия. Вдруг по всему амфитеатру раздались шумные и довольно дружные рукоплескания.

- Да здравствует Помпей!.. Да здравствует Кней Помпей!.. Да здравствует Помпей Великий!.. - восклицали тысячи голосов.

Войдя в цирк, Помпей занял место на площадке оппидума. Он приветствовал народ изящным поклоном и, поднося руки к губам, посылал поцелуи в знак благодарности.

Кнею Помпею было около двадцати восьми лет - он был высокого роста, крепкого, геркулесовского телосложения; необыкновенно густые волосы его почти срослись с бровями, из-под которых глядели большие миндалевидные черные глаза, правда, мало подвижные и невыразительные. Суровые и резкие черты его неподвижного лица и могучие формы его тела производили впечатление мужественной воинственной красоты.

Уже в двадцать пять лет этот юноша заслужил триумф за войну в Африке и одновременно получил от самого Суллы, вероятно, в минуту необычайно хорошего настроения, прозвище "Великого".

Он сумел завоевать любовь всех легионов, состоявших из ветеранов, закаленных в трудах и опасностях тридцати сражений и провозгласивших его императором.

Быть может громкие приветствия, которыми встретили Помпея римляне, собравшиеся в Большом цирке, отчасти объяснялись ненавистью к Сулле. Не имея возможности выразить эту ненависть иным способом, народ проявлял ее в рукоплесканиях и похвалах Помпею, как единственному человеку, способному совершать подвиги, равные подвигам Суллы.

Вскоре после прибытия Помпея появились консулы - Публий Сервиглий Ватий Изаурик и Аппий Клавдий Пульхр, которые должны были оставить свои посты первого января следующего года. Впереди Сервилия, несшего службу в текущем месяце, шли ликторы. Позади Клавдия, исполнявшего обязанности консула в прошлом месяце, также шли ликторы, неся фасции.

Когда консулы появились на площадке оппидума, все зрители поднялись, как один, в знак уважения к высшей власти республики.

С прибытием консулов бескровное сражение учеников прекратилось, и толпа гладиаторов, которым предстояло участвовать в сражениях, ожидала только сигнала, чтобы, по обычаю, продефилировать перед властями. Взгляды всех были устремлены на оппидум в ожидании, что консулы дадут знак начинать состязания, но консулы окидывали взглядами ряды амфитеатра, как бы ища кого-то, чтобы испросить у него позволения. Действительно, они ожидали Луция Корнелия Суллу, который хотя и сложил с себя звание диктатора, но оставался верховным повелителем всего и всех в Риме.

Наконец раздались рукоплескания, сперва слабые и редкие, а затем все более шумные и дружные Все взгляды обратились к Триумфальным воротам, через которые вошел в цирк, в сопровождении многих сенаторов, друзей и клиентов, Луций Корнелий Сулла.

Этому необыкновенному человеку было пятьдесят девять лет. Он был довольно высок ростом, хорошо и крепко сложен, и если в момент появления в цирке шел медленно и вяло, подобно человеку с разбитыми силами, то это было последствием тех непристойных оргий, которым он предавался всегда, а теперь больше, чем когда-либо. Но главной причиной этой вялой походки была изнурительная неизлечимая болезнь, наложившая на его лицо и на всю фигуру печать тяжелой, преждевременной старости.

Лицо Суллы было ужасно. Не то, чтобы вполне гармонические и правильные черты его лица были грубы - напротив, его большой лоб, выступающий вперед нос, несколько напоминающий львиный, довольно большой рот, властные губы делали его даже красивым; эти правильные черты лица были обрамлены рыжеватой густой шевелюрой ч освещены серо-голубыми глазами - живыми, глубокими и проницательными, имевшими одновременно и блеск орлиных зениц и косой, скрытый взгляд гиены. В каждом движении этих глаз, всегда жестоких и властных, можно было прочесть стремление повелевать и жажду крови.

Но верный портрет Суллы, изображенный нами, не оправдывал бы эпитета "ужасный", который мы употребили, говоря о его лице, - а оно было действительно ужасно, потому что было покрыто какой-то отвратительной грязновато-красной сыпью, с рассеянными там и сям белыми пятнами, что делало его очень похожим, по ироническому выражению одного афинского шута, на лицо мавра, осыпанное мукой.

Когда Сулла, медленно ступая, с видом пресыщенного жизнью человека входил в цирк, на нем сверх туники из белоснежной шерсти, вышитой кругом золотыми украшениями и узорами, была надета, вместо национальной паллы или традиционной тоги, изящнейшая хламида из яркого пурпура, отороченная золотом и приколотая на правом плече золотой застежкой, в которую были вправлены драгоценнейшие камни. Как человек, с презрением относящийся ко всему человечеству, а к своим согражданам в особенности, Сулла был первым из тех немногих, которые начали носить греческую хламиду.

При рукоплесканиях толпы усмешка искривила губы Суллы, и он прошептал: "Рукоплещите, рукоплещите, глупые бараны!"

Между тем консулы дали сигнал начинать представление, и гладиаторы, числом сто человек, вышли из темниц, построились в колонну я стали рядами обходить арену.

В первом ряду выступали ретиарий и мирмиллон. Они должны были первыми сразиться друг с другом. Хотя момент, когда оба будут стараться убить друг друга, был очень близок, они шли, спокойно беседуя между собой. За ними следовали девять лаквеаторов, вооруженных только трезубцами и сетями, которые они должны были накинуть на девятерых секуторов, вооруженных щитами и мечами; секуторам предстояло, избегая сетей, преследовать лаквеаторов.

Вслед за этими девятью парами выступали тридцать пар гладиаторов. Им предстояло сразиться друг с другом по тридцать бойцов с каждой стороны и воспроизвести таким образом в малых размерах настоящее сражение.

Тридцать из них были фракийцы, а другие тридцать - самниты, рослые и крепкие юноши, отличавшиеся красотой и воинственной , наружностью.

Фракийцы были вооружены короткими искривленными на конце мечами и маленькими щитами четырехугольной формы, с выпуклой поверхностью; на голове у них были небольшие шлемы без забрала, - словом, это было вооружение того народа, к которому они принадлежали. Кроме того гордые фракийцы были одеты в короткие туники из ярко-красного пурпура, а поверх их шлемов развевалось по два черных пера. В свою очередь, тридцать самнитов носили вооружение воинов Самниума, то есть короткие прямые мечи, закрытые шлемы с крыльями, небольшие квадратные щиты, железные наручники, которые прикрывали правую руку, не защищенную щитом и, наконец, поножи, защищавшие левую ногу. Одеты были самниты в голубые туники, а шлемы их были украшены двумя белыми перьями...

Шествие заключали десять пар андабатов, одетых в короткие белые туники и вооруженных только короткими клинками, более похожими на простые ножи, чем на мечи; голова у каждого была покрыта шлемом, на опущенном и закрепленном" забрале которого находились не правильные, очень маленькие отверстия для глаз. Двадцать несчастных должны были сражаться друг с другом, точно играя в жмурки, веселя и забавляя зрителей до тех пор, пока лорарии - служители цирка, специально для этого приставленные, - подгоняя раскаленными железными прутьями, не столкнут их вплотную, чтобы они убивали друг друга.

Эти сто гладиаторов обходили арену под рукоплескания и крики зрителей. Подойдя к месту, где находился Сулла, они подняли голову и, согласно наставлению, данному им ланистой Акцианом, воскликнули хором:

- Привет тебе, диктатор!

- Недурно, недурно! - сказал Сулла, обращаясь к окружающим и осматривая проходивших гладиаторов опытным взглядом победителя, испытанного во многих сражениях. - Эти смелые и сильные юноши обещают красивое зрелище. Горе Акциану, если будет иначе! За эти пятьдесят пар гладиаторов он взял с меня двести тысяч сестерций, мошенник.

Процессия гладиаторов сделала полный круг вдоль арены и, приветствовав консулов, вернулась в свои темницы. На арене, сверкавшей как серебро, остались лицом к лицу только два человека - мирмиллон и ретиарий.

Настала глубокая тишина, и все взгляды устремились на этих двух гладиаторов, готовых к схватке.

Мирмиллон, по происхождению галл, был красивый юноша, белокурый, высокого роста, ловкий и сильный; на голове у него был шлем, украшенный серебряной рыбой; в одной руке он держал небольшой щит, а в другой - короткий широкий меч. Ретиарий, вооруженный только одним трезубцем и сетью, одетый в простую голубую тунику, остановился в двадцати шагах от мирмиллона и, казалось, обдумывал, как лучше поймать его в сеть.

Мирмиллон стоял, вытянув вперед левую ногу и опираясь всем корпусом на несколько согнутые колени. Он держал меч почти опущенным к правому бедру и ожидал нападения ретиария.

Внезапно ретиарий сделал огромный прыжок в сторону мирмиллона и, на расстоянии нескольких шагов, с быстротой молнии бросил на него сеть. Но мирмиллон в тот же миг, быстро отскочив вправо и пригнувшись почти до самой земли, избежал сети и кинулся на ретиария. Тот, увидя, что дал промах, пустился стремительно бежать.

Мирмиллон стал его преследовать, но гораздо более ловкий и расторопный ретиарий, сделав полный круг вдоль арены, добежал до того места, где осталась его сеть, и подобрал ее.

Однако в тот момент, когда он схватил сеть, мирмиллон почти настиг его. Ретиарий, внезапно повернувшись именно тогда, когда его противник готов был на него обрушиться, кинул на него сеть. Но мирмиллон, упав ничком на землю, снова успел спастись. Быстрым прыжком он уже поднялся на ноги, и ретиарий, направив в него трезубец, задел острием лишь щит галла.

Тогда ретиарий снова бросился бежать под ропот негодующей толпы. Она чувствовала себя оскорбленной тем, что гладиатор осмелился выступить в цирке, не умея как следует владеть сетью.

На этот раз мирмиллон вместо того, чтобы бежать за ретиарием, повернул в ту сторону, откуда мог ожидать приближения противника, и остановился в нескольких шагах от сети. Ретиарий, поняв маневр мирмиллона, повернул обратно, держась все время около хребта арены. Добежав до "Триумфальных ворот, он перескочил хребет и очутился в другой половине цирка, совсем близко от сети. Поджидавший его мирмиллон бросился к нему навстречу.

Тысячи голосов яростно кричали:

- Задай ему!.. Задай!.. Убей ретиария!.. Убей увальня!.. Убей этого труса!.. Режь!.. Зарежь его!.. Пошли его ловить лягушек на берегах Ахерона!

Ободренный криками толпы, мирмиллон все сильнее наступал на ретиария, который, страшно побледнев, старался держать противника в отдалении, размахивал трезубцем и в то же время кружил вокруг мирмиллона, напрягая все силы, чтобы схватить свою сеть. Внезапно мирмиллон отбил щитом трезубец и проскользнул под ним. Мирмиллон уже готов был поразить мечом грудь ретиария, как вдруг последний, оставив трезубец на щите противника, стремительно бросился к сети, но не настолько быстро, чтоб избежать меча: ретиарий был ранен в левое плечо, из которого брызнула сильной струей кровь, и все же он быстро убежал со своей сетью. Отбежав шагов на тридцать, он повернулся к противнику и вскричал громким голосом:

- Легкая рана! Пустяки!.. И спустя минуту начал петь:

- Приди, приди, мой красавец галл, не тебя я ищу, а твою рыбу, ищу твою рыбу!.. Приди, приди, мой красавец галл!..

Сильнейший взрыв смеха встретил эту песенку ретиария, которому вполне удалось вернуть симпатии зрителей. Гром аплодисментов раздался по адресу этого человека, который, будучи безоружным и раненым, истекая кровью, нашел в себе мужество шутить и смеяться.

Мирмиллон, взбешенный насмешками противника, яростно бросился на него. Но ретиарий, отступая прыжками и ловко избегая его ударов, крикнул:

- Приди, галл! Сегодня вечером я пошлю жареную рыбу доброму Харону!

Эта новая шутка произвела громадное впечатление на толпу и вызвала новое нападение со стороны мирмиллова, на которого ретиарий бросил свою сеть, на этот раз так ловко, что противник оказался совершенно запутанным в ней. Толпа шумно рукоплескала.

Мирмиллон делал неимоверные усилия, чтобы освободиться из сети, но все более запутывался, под шумный смех зрителей. В это время ретиарий бросился к тому месту, где лежал его трезубец. Быстро добежав, он поднял его и, возвращаясь бегом к мирмиллону, кричал на ходу:

- Харон получит рыбу!.. Харон получит рыбу!

Но когда он вплотную приблизился к своему противнику, тот отчаянным, геркулесовым усилием своих атлетических рук разорвал сеть. Соскользнув к ногам мирмиллона, сеть не позволяла ему двинуться с места, но руки его освободились, и он смог встретить нападение ретиария.

Снова раздались рукоплескания в толпе, которая напряженно следила за всеми движениями, за всеми приемами противников. Ведь от малейшей случайности зависел исход поединка. В ту самую минуту, когда мирмиллон разорвал сеть, к нему подбежал ретиарий и, сжавшись всем корпусом, нанес врагу сильный удар трезубцем. Мирмиллон отразил удар щитом, разлетевшимся вдребезги. Все же трезубец ранил гладиатора, и из трех ран его обнаженной руки хлынула кровь. Почти в тот же момент мирмиллон быстро схватил трезубец левой рукой и, бросившись всей тяжестью своего тела на противника, вонзил ему до половины лезвие меча в правое бедро.

Раненый ретиарий, оставив трезубец в руках противника, побежал, обагряя кровью арену, но, сделав шагов сорок, упал на колено, а потом опрокинулся на землю. Тем временем мирмиллон, тоже упавший от тяжести своего тела и силы удара, поднялся, высвободил ноги из сети и быстро бросился на упавшего врага.

Бурные рукоплескания встретили эти последние минуты борьбы я продолжались еще и тогда, когда ретиарий, обернувшись к зрителям и опираясь на локоть левой руки, показал толпе свое лицо, покрытое мертвенной бледностью Приготовившись бесстрашно и достойно встретить смерть, он по обычаю, а не потому, что надеялся спасти свою жизнь, обратился к зрителям с просьбой даровать ему жизнь.

Мирмиллон, поставив ногу на тело противника, приложил меч к его груди, поднял голову и стал обводить глазами ряды зрителей, чтобы узнать их решение.

Свыше девяноста тысяч мужчин, женщин и детей опустили большой палец правой руки книзу - в знак смерти, и менее пятнадцати тысяч милосердных подняли его вверх между указательным и средним пальцами - в знак дарования жизни побежденному гладиатору.

Среди девяноста тысяч человек, опустивших пальцы книзу, немало было непорочных и милосердных весталок, пожелавших доставить себе редкое удовольствие зрелищем смерти несчастного гладиатора.

Мирмиллон приготовился уже проколоть ретиария, как вдруг тот, выхватив меч у противника, с огромной силой сам вонзил его себе в сердце по самую рукоятку. Мирмиллон быстро вытащил меч, покрытый дымящейся кровью, а ретиарий, приподнявшись в мучительной агонии, воскликнул страшным голосом, в котором не было уже ничего человеческого:

- Будьте прокляты!.. - упал на спину и умер.

Глава 2

СПАРТАК НА АРЕНЕ

Толпа бешено аплодировала я обсуждала происшедшее, наполняя цирк гулом ста тысяч голосов Мирмиллон удалился в темницы, откуда вышли Плутон, Меркурий, и вытащили с арены через Ворота смерти труп ретиария Место, где осталась большая лужа крови, было посыпано блестящим и тончайшим порошком мрамора, принесенным в небольших мешках из соседних тиволийских карьеров, и оно снова засверкало на солнце как серебро.

Толпа, аплодируя, наполняла цирк продолжительными криками:

- Да здравствует Сулла!

Сулла, обратившись к Кнею Корнелию Долабелле, бывшему два года тому назад консулом и сидевшему рядом с ним, сказал:

- Клянусь Аполлоном Дельфийским, моим покровителем, вот подлый народ! Разве он мне аплодирует? Ничуть не бывало! Он аплодирует моим поварам, приготовившим ему вчера изысканные и обильные блюда.

- Почему ты не выбрал себе место на оппидуме? - спросил Суллу К ней Долабелла.

- Не думаешь ли ты, что эго место сделало бы меня более знаменитым? возразил Сулла и через минуту прибавил:

- Кажется, недурной товар продал мне ланиста Акциан?

- О, ты щедр, ты велик! - сказал Тит Аквиций, сенатор, сидевший возле Суллы.

- Да поразит молния Юпитера всех подлых льстецов! - воскликнул экс-диктатор, с яростью схватившись правой рукой за плечо и сильно почесывая его, чтобы прекратить зуд, вызываемый укусами изводивших его отвратительных паразитов И, спустя минуту, он добавил:

- Я отказался от диктатуры, вернулся к частной жизни, а вы все же хотите видеть во мне господина. Презренные! Вы только и можете жить в рабстве.

- Не все, о Сулла, рождены для рабства, - смело возразил один патриций из свиты Суллы, сидевший невдалеке от последнего.

Этот смельчак был Луций Сергий Катилина. Ему было в это время около двадцати семи лет. Он был высок ростом, обладал могучей грудью, широкими плечами и мускулистыми руками. Масса густых черных волос покрывала его большую голову; смуглое, мужественное, энергичное лицо его расширялось к вискам; на его широком лбу большая и всегда набухшая кровью вена спускалась к носу; серые глаза всегда сохраняли жестокое и страшное выражение, а пробегавшие по всем мускулам его властного и резкого лица нервные судороги обнаруживали перед внимательным наблюдателем малейшие движения его души.

Ко времени, когда начинается наш рассказ, Луций Сергий Катилина приобрел себе славу ужасного человека. Всех пугала его страшная вспыльчивость. Так он убил спокойно проходившего по берегу Тибра патриция Грагидиана за то, что тот отказался дать ему под заклад имущества большую сумму денег, в которой он, Катилина, нуждался для уплаты своих огромных долгов, ибо не уплатив их, он не мог получить ни одной государственной должности.

То было время проскрипций, то есть время, когда ненасытная свирепость Суллы затопила Рим кровью. Гратидиан не числился в проскрипционных списках, он был даже из партии Суллы; но Гратидиан был страшно богат, а имущество занесенных в проскрипционные списки конфисковалось. Поэтому, когда Катилина притащил труп Гратидиана к Сулле, заседавшему в курии, и бросил его к ногам диктатора со словами, что он убил Гратидиана как врага Суллы и отечества, то диктатор оказался не особенно щепетильным и закрыл глаза на убийство, но зато широко раскрыл их на огромные богатства Гратидиана.

Вскоре после этого Катилина поссорился со своим братом, оба обнажили мечи, но Сергий Катилина, помимо того, что обладал необыкновенной силой, владел, как никто в Риме, искусством фехтования. Брат Сергия был убит, а Сергий наследовал его имущество, чем спас себя от разорения, к которому его привели расточительность, кутежи и разврат. Сулла и на этот раз посмотрел сквозь пальцы на братоубийство: не стали придираться к нему поэтому и квесторы.

При смелых словах Катилины Луций Корнелий Сулла спокойно повернулся к нему и спросил:

- А сколько ты думаешь, Катилина, есть в Риме граждан смелых, как ты, и обладающих подобно тебе величием души, как в добродетели, так и в пороках?

- Я не могу, славный Сулла, - ответил Катилина, - рассматривать людей и вещи с высоты твоего могущества. Признаюсь, что я чувствую себя рожденным для любви к свободе и для ненависти к тирании, хотя бы прикрытой великодушием или лицемерно действующей во имя блага отечества. Должен сказать, что это благо даже при внутренних волнениях и гражданских раздорах было бы более прочным под властью всех, чем при деспотизме одного. Не входя в разбор твоих действий, я открыто порицаю, как и раньше порицал, твою диктатуру. Я верю и хотел бы верить, что в Риме есть еще много граждан, готовых на все муки, лишь бы снова не попасть под диктатуру одного человека, а тем более, если этот человек не будет называться Луцием Корнелием Суллой и если чело его не будет увенчано, как у тебя, победными лаврами, приобретенными в сотнях сражений.

- Так почему же, - спросил Сулла спокойно, но с насмешливой улыбкой на губах, - так почему же вы не вызываете меня на суд перед свободным народом? Я отказался от диктатуры; так почему же не было предъявлено мне обвинение и почему вы не явились требовать от меня отчета в моих действиях?

- Чтобы не видеть вновь резни и междоусобия, которые в течение десяти лет терзали Рим... Но не будем говорить об этом, так как у меня нет намерения обвинять тебя; ты мог сильно ошибаться, но ты ведь совершил столько славных подвигов, память о которых днем и ночью волнует мою душу, жаждущую, подобно твоей, Сулла, славы и могущества. Но скажи, не кажется ли тебе, что в жилах нашего народа еще течет кровь великих и свободолюбивых предков? Вспомни, как несколько месяцев тому назад, когда ты в курии, в присутствии Сената, добровольно отказался от диктаторской власти, отпустил ликторов и уходил со своими друзьями домой, один юный гражданин начал тебя порицать за то, что ты отнял у Рима свободу, наполнил город резней и грабежами и сделался его тираном. О Сулла, согласись, что нужно быть человеком очень твердого закала, чтобы так поступить, - ведь за свои слова юноша мог бы в один миг поплатиться жизнью. Ты был великодушен, - и знай, что я говорю не из лести, так как Катилина не льстит никому, даже всемогущему, великому Юпитеру - ты был великодушен и ничего ему не сделал, но ты должен согласиться со мною, что если встречается юноша неизвестного плебейского звания, - жаль, что я не знаю его имени, - способный на такой поступок, то можно еще надеяться на спасение отечества и республики.

- Да, это был смелый поступок, и ради смелости, проявленной этим юношей, я, всегда восхищавшийся мужеством и любивший храбрецов, не пожелал отомстить за нанесенные мне оскорбления и перенес все его ругательства и брань. Но знаешь ли ты, Катилина, какое следствие имели поступок и слова этого юноши?

- Какое? - спросил Сергий, устремив любопытный и испытующий взгляд на счастливого диктатора.

- Отныне, - ответил Сулла, - тот, кому удастся захватить власть в республике, не захочет более от нее отказаться.

Катилина в раздумье опустил голову. Через мгновение он поднял ее и с живостью сказал:

- А найдется ли еще кто-нибудь, кто сумеет или захочет захватить высшую власть?

- Ладно, - сказал, иронически улыбаясь, Сулла, - ладно... Вот толпы рабов, - он указал на ряды амфитеатра, переполненные народом. - Найдутся и господа!

Эта беседа происходила среди гула нескончаемых рукоплесканий толпы, всецело занятой кровопролитным сражением, происходившим на арене между лаквеаторами и секуторами и быстро закончившимся смертью семи лаквеаторов и пяти секуторов. Шесть оставшихся в живых гладиаторов, покрытые ранами, в самом плачевном виде вернулись в темницы, а народ с жаром аплодировал.

В то время как лорарии вытаскивали с арены двенадцать трупов и уничтожали на ней следы крови, Валерия, посматривавшая на Суллу, который сидел невдалеке от нее, встала, подошла сзади к диктатору и вырвала нитку из его шерстяной хламиды. Удивленный Сулла обернулся, рассматривая ее своими сверкающими звериными глазами. Она коснулась его и сказала с очаровательной "улыбкой:

- Не истолкуй моего поступка в дурную сторону, диктатор, я взяла эту нитку, чтобы иметь долю в твоем счастье!

Почтительно поклонившись и приложив, по обычаю, руку к губам, она пошла на свое место. Сулла, приятно польщенный этими любезными словами, проводил ее учтивым поклоном и долгим взглядом, которому постарался придать ласковое выражение.

- Кто это? - спросил Сулла у Долабеллы.

- Валерия, - ответил тот, - дочь Мессалы.

- А!. - сказал Сулла. - Сестра Квинта Гортензия?

- Она самая.

И Сулла снова повернулся к Валерии, которая смотрела на него влюбленными глазами.

Гортензий, брат Валерии, ушел со своего места, чтобы пересесть к Марку Крассу, богатейшему патрицию, известному своей скупостью и честолюбием, качествами, столь противоположными друг другу, однако сочетавшимися в этом человеке в своеобразную гармонию.

Марк Красе сидел возле одной девушки редкой красоты. Эвтибида - таково было имя этой девушки, в которой можно было узнать по покрою ее платья гречанку, - у нее был высокий, гибкий, стройный стан и такая изящная, тонкая талия, что, казалось, ее легко можно было обхватить пальцами рук Лицо девушки было очаровательно: белая, как алебастр, кожа, едва тронутая легким румянцем на щеках, правильный лоб, обрамленный тончайшими вьющимися рыжими волосами, огромные глаза миндалевидной формы, цвета морской воды, блестевшие и сверкавшие так, что сразу вызывали чувство страстного и непреодолимого влечения. Маленький, красиво очерченный, слегка вздернутый нос усиливал выражение дерзкой смелости, которым дышало это лицо.

Когда Гортензий подошел к Марку Крассу, тот был всецело поглощен созерцанием этого очаровательного создания. Эвтибида в эту минуту, очевидно, от скуки, зевала во весь свой маленький ротик и правой рукой играла висевшей на груди сапфировой звездой.

Крассу было тридцать два года; он был выше среднего роста, крепкого, но склонного к полноте телосложения. На его бычачьей шее сидела довольно большая, но пропорциональная телу голова, однако лицо его бронзово-желтого цвета было очень худощаво. Черты лица были мужественные и строго римские: нос - орлиный, подбородок - резко выдающийся. Желтовато-серые глаза временами необыкновенно ярко сверкали, временами же были неподвижны, бесцветны и казались угасшими.


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 2; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
УСЛЫШАТЬ, КАК ПОЕТ САРАНЧА | 
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.069 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты