Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Во времена революции и гражданской войны




Читайте также:
  1. II. Двойные согласные
  2. III. США В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  3. III. США В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  4. THE FUTURE IN THE PAST TENSES (Будущие времена в прошедшем)
  5. А. Войны с Турцией и Ираном (1826—1829). Обострение русско-английских противоречий
  6. Аграрная реформа 1906 г. связывалась с именем главы правительства П.А. Столыпина. Ее проведение совпало с началом революции.
  7. Административно-правовое регулирование прохождения гос. гражданской службы.
  8. Акрополь - возвышенная и укреплённая часть древнегреческого города, так называемый верхний город. Также крепость, убежище на случай войны.
  9. АНТИФАШИСТСКАЯ КОАЛИЦИЯ И ИТОГИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  10. Апогей «холодной войны».

 

Февральскую революцию 1917 года И.А. Ильин воспринял так же, как и большинство русских интеллигентов, - он поначалу увидел в ней акт освобождения русского народа, спасения Русского государства от разложения. "Революция, не удавшаяся в 1905 г., стала ныне возможна благодаря всенародному единению, - писал он весной 1917 года. - Это единение вызвано войною, которая принесла с собою великую всенародную опасность; угроза и опасность пробудили в душах древнее чувство родины и ввели в сознание государственно-народное единство. Воля гражданина перестала сосредотачиваться на особенных, частных интересах отдельного класса и опустилась в государственно-народную глубину общеполитического единства. Русский народ нашел свою единую волю: спасти родину от нашествия и осуществить свободное народовластие"*(149).

Ильин принял участие в революционных событиях*(150). "Почти три месяца работал, не щадя живота, организуя и говоря публично. Теперь оторвался и уехал есть и писать. Больше не могу. Да и доктор велел"*(151), - сообщал он Л.Я. Гуревич о своей жизни в первые месяцы после февральской революции.

В 20-х числах мая - начале июня, находясь в Выропаевке, Иван Александрович написал серию брошюр под общим названием "Задачи момента". В течение лета-осени указанного года они вышли в свет. Первой была издана брошюра "Партийная программа и максимализм", затем была напечатана брошюра "О сроке созыва Учредительного собрания"*(152), третьей опубликованной брошюрой серии стала книжечка под названием "Порядок или беспорядок?"*(153), за ней последовали - "Демагогия и провокация"*(154) и, наконец, брошюра "Почему "не надо продолжать войну"?"*(155). Всего же Ильиным было написано восемь подобных брошюр. Сам Иван Александрович именовал их довольно презрительно - "пасквили для народа"*(156). Писал он их не по заданию какой-либо партии и не только ради заработка*(157). В письме к двоюродной сестре он следующим образом объяснял свою активность и собственную позицию в революционных событиях 1917 года: "Я был при старом режиме буржуазным радикалом и федералистом-демократом (приблизительно) вне партий. Я и сейчас вне партий (не могу отказаться от драгоценного права на глупость!). Но в остальном. Я прежде всего сейчас патриот, стоящий за настоящую аристократию духа". Далее он писал о своей вере в будущее могущество России, добавляя при этом: "И только этой верою держусь. И потому с непрерывною болью работаю - думая о будущих поколениях нашей чудесной, временно падшей, России"*(158) (выделено мною. - В.Т.)



И.А. Ильин приветствовал февральскую революцию только потому, что усмотрел в ней благо для России. Ему казалось, что она несет в себе предпосылки благотворного обновления русского общества. Он поддерживал Временное правительство и выступал за созыв Учредительного собрания для оформления нового государственного устройства. Правда, по его мнению, созывать данное собрание было целесообразным только по окончании войны. В брошюре "Порядок или беспорядок" Ильин утверждал, что "русская революция 1917 года была с самого начала революцией во имя порядка"*(159), она "состоялась быстро, почти безболезненно и успешно потому, что ее создала общая воля к порядку. Старое правительство отчасти по неумению, отчасти по злой воле водворило в России, всюду, где только могло, беспорядок, расстройство и дезорганизацию. Чем дальше развивалась война, тем шире и глубже становилось внутреннее расстройство: сначала снаряды, потом амуниция, продовольствие, уголь, железные дороги, сельское хозяйство, наконец, политическое управление - все разлагалось и расстраивалось, медленно, но неуклонно. Наконец, совершенно открыто разложилась воля верховной власти: она перестала быть орудием народного и государственного самосохранения, и это обнаруживало, что дни ее сочтены... Всем становилось ясно, что России предстоит или погибнуть, или создать новое правительство: Правительство народного самосохранения"*(160).



Будучи по натуре человеком необыкновенно страстным, Ильин многое в общественных явлениях воспринимал через призму чувства. Его первоначальное отношение к февральской революции не было результатом здравых размышлений - оно держалось всего лишь на вере и надежде, то есть на весьма шатком основании. Разочарование Ильина в революции оказывалось в этих условиях неизбежным. Оно наметилось уже весной 1917 года.

В мемуарных заметках, писавшихся в 1927 году, Ильин рассказал об одной из бесед, состоявшихся у него с П.Б. Струве приблизительно весной-летом 1917 года. Во время этой беседы Иван Александрович поинтересовался у Петра Бернгардовича, нашла ли следственная комиссия Временного правительства в делах Царской семьи что-либо, позволяющее подозревать или обличать царя и царицу в государственной измене. Услышав в ответ: "Нет, ничего, решительно ничего", Ильин спросил: "На каком же основании Милюков произносил свою пресловутую речь в Думе 1 ноября 1916 года "Глупость или измена"? Ведь этой речи многие поверили в стране и подозрение в измене пало на Царскую семью?" Ответные слова Струве поразили Ильина. "Видите ли. - замялся Петр Бернгардович, - у него тоже не было никаких оснований. Но в то время центральный комитет Конституционно-Демократической партии считал, что в настоящий момент против Царской семьи политически показуется инсинуация". Негодование Ильина было столь велико, что он не мог больше говорить на эту тему и перевел разговор на другое*(161).



В статье "Куда идет революционная демократия?", опубликованной 8 октября 1917 года в газете "Утро России", Ильин писал: "Словно бесом, злобным и жадным, слепым и глухим, одержима наша Россия, и пути, по которым бредут народные массы, поощряемые демагогами, суть пути насилия и позора"*(162). Далее он признавался, что еще весной государственно мыслящие люди видели, как "под охраною словоохотливого вождя*(163) крепнет партия развала"*(164). Через четыре дня в речи на 2-м Московском совещании общественных деятелей Ильин говорил: "Что осталось сейчас от власти? Семь месяцев она совершенствовала линию своего поведения и, наконец, излилась в своего рода словоблудие. Что осталось от революции? Революция превратилась в своекорыстное расхищение государства"*(165).

Окончательное разочарование в февральской революции дало Ильину возможность оценить ее с точки зрения здравого смысла. Его высказывания о революции и революционерах приняли резко критический характер. "Отпадение старой власти создало в революционных кругах уверенность, что властвовать от лица государства уполномочен всякий, кто захочет. Полномочие править и повелевать стало рассматриваться как бесхозная вещь, которая может принадлежать всем и каждому, первому, кто ее подберет и захватит. В воздухе носился разрешающий и успокаивающий возглас "все всем можно"; и правопорядок держался только инерцией и старым запасом напуганности"*(166) (выделено мною. - В.Т.) - так писал он о революции в статье "Чего ждать?", опубликованной 21 октября 1917 года в газете "Утро России".

После октябрьского переворота и прихода к власти большевиков оценка Ильиным февральской революции и политики Временного правительства стала предельно жесткой. В статье под названием "Кошмар" (газета "Утро России" 10 ноября 1917 г.) он нарек все происходившее в России с февраля и до ноября 1917 года кошмарным сном. "В чем же спасение? Где выход?" - вопрошал он и отвечал сам себе: "Спасение в том, чтобы все очнулись. Совсем очнулись; окончательно пришли в себя. Чтобы все поняли: кошмарное плавание было только кошмаром; дурной сон кончился. Мы не погибли еще; мы на земле, и под ногами у нас твердая почва. Мы еще живы, мы имеем волю, у нас есть еще силы и любовь к родине. Выход в том, чтобы создать единение во имя родины и свободы, создать патриотическое единовластие и полновластие. И для этого прежде всего всех разбудить, всех, кто еще бормочет и вскрикивает в кошмаре. Всем показать правду, всех убедить в неумолимой и трезвой действительности и в ее роковых невозможностях"*(167).

Захват власти в России большевиками Ильин воспринял в качестве поворотного пункта не только в судьбе России, но и в своей собственной судьбе. Парадоксально, но это событие, которое представлялось ему в то время самой ужасной во всей русской истории катастрофой, как будто вдохнуло в него новую жизнь. Он был непосредственным свидетелем того, как большевики захватывали власть*(168), он вполне сознавал, какие страшные последствия будет иметь большевистский переворот для судьбы России. Тем не менее, его статьи, написанные сразу после этого переворота, были проникнуты трагизмом и это был возвышенный, даже торжественный, оптимистический трагизм. Вот что писал Ильин в статье "Ушедшим победителям"*(169), посвященной памяти юнкеров, погибших в Москве во время боев с большевистскими военными отрядами: "Россия должна быть свободна от ига и будет свободна от него; от всякого ига; ибо русские предатели не лучше иноземцев и толпа не лучше тирана. Вы поняли это, и вы были правы. Вы, не колеблясь, поставили чувство собственного достоинства выше жизни; родину - выше класса; право - выше силы; свободу - выше смерти. Вы сумели узнать врага народа, укрывшегося за личиною демократа, и врага России, принявшего облик революционера. Вами двигало чувство национальной чести и верное государственное понимание. Вас вдохновляла любовь к родине. Знайте же: вы были глашатаями нового русского правосознания и Россия пойдет за вашим зовом. В вашем лице русский народ воистину сложил с себя рабское звание и утвердил свою гражданскую свободу. На этих основах, и только на них, возродится истинная мощь нашей чудесной и несчастной родины, создастся ее духовный расцвет"*(170).

Трагические события 1917 года в России были крахом не только старой русской государственности. В результате этих событий распались все почти старые формы, в которых протекала жизнь русского общества, - русские люди как будто заново родились. Именно таким - заново родившимся - и сознавал себя Ильин в конце этого рокового для России и русских года.

Захват государственной власти в России большевиками первоначально не произвел большого впечатления на русское общество. Это событие, которое впоследствии назовут "эпохальным" и которому присвоят титул "Великой Октябрьской социалистической революции", свершилось как-то по-будничному. Ему не придали сначала большой значимости не только петербургские обыватели, но даже лица, занимавшие различные должности в гражданской администрации и в армии. Офицер для поручений при А.Ф. Керенском поручик Данилевич сообщал вечером 25 октября 1917 года генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Дитерихсу: "В общем в Петрограде день прошел спокойно. Была лишь днем незначительная перестрелка на углу Невского и Дворцовой площади. Восставшие захватили Государственный Банк, Центральную Телефонную Станцию, Мариинский Дворец. Временное Правительство в полном составе сейчас в Зимнем Дворце и не думает отсюда уходить до ликвидации конфликта." А Дитерихс отвечал: "Да благодарю Вас, вполне ясно, мы спокойны и уверены, что тяжелое положение пройдет почти само собой, если Вам удастся сорганизовать даже те немногие части, которыми Вы располагаете"*(171). Член Петроградской Городской Думы С. Анненский писал в своих воспоминаниях о настроениях, преобладавших среди горожан в первые дни после большевистского переворота: "Фактически большевики оказались победителями. В их руках находился весь Петроград со всеми его учреждениями. Правительство заключено было в Петропавловскую крепость, вся военная сила была на стороне большевиков. Тем не менее, никто не верил в окончательную победу тех, кто совершил переворот, и меньше всех в победу верили сами большевики"*(172).

И.А. Ильин, живший в дни, когда совершался большевистский переворот, в Москве, вспоминал в восьмую годовщину этого рокового события: "Когда большевики захватили власть, то царило общее убеждение, что это будет короткая авантюра, что у сумасшедших нет перспективы, что бандитизм быстро пожрет сам себя. Краткосрочными, почти обреченными считали себя и сами большевики: и не верили в свои мероприятия. Никто не предвидел, насколько большевики бесстыдны, свирепы и цепки; никто не мог предвидеть, насколько попутен окажется им черный вихрь истории"*(173). Мнение о кратковременности пребывания большевиков во власти разделял поначалу и сам Иван Александрович. Но как бы то ни было: спустя два месяца после захвата власти большевиками у него почти не осталось надежд на скорое падение их диктатуры. Зимой 1918 года Ильин говорил одному из своих знакомых: "Большевизм может быть и должен быть преодолен только духовно, религиозно и государственно"*(174). Веривший до прихода большевиков к власти в спасительную для России миссию Учредительного собрания, он коренным образом изменил свое отношение к нему после того, как произошел большевистский переворот. Встретив в декабре 1917 года Ф.Ф. Кокошкина и П.И. Новгородцева, избранных депутатами Учредительного собрания, Иван Александрович воскликнул: "Федор Федорович! Павел Иванович! Вы избраны. Неужели же Вы поедете туда и будете участвовать в этом отвратительном и позорном заведении?!"*(175) Ильин понимал, что борьба с большевизмом будет долгой, что для победы над ним каких-либо учреждений или организаций недостаточно - необходим кропотливый упорный труд по оздоровлению русского общественного сознания.

В феврале 1918 года Ильин выступил в публичном собрании Общества младших преподавателей Московского университета с большой речью на тему патриотизма. В ней Иван Александрович предпринял попытку выявить главные причины революционной катастрофы 1917 года, приведшей к распаду Русского государства. Одновременно он выразил собственное душевное состояние, которое переживал в те чрезвычайно горестные для русского человека времена.

"В наши дни душа живет скорбью и гнетом, - начал он свое выступление. - Мы все ходим подавленные, в непрестанной борьбе с чувством стыда и беспомощной растерянности. Душою овладевает странное и невыносимое чувство, что нас нет; то, что мы считали собою, рассыпалось; распалось; и не стало единого, великого народа; нет его воли; умолк его разум; извратилось его чувство; разложилась его жизнь. Где то, что называлось сотни лет "русским государством"? Есть ли в его гражданах сознание своего единства? Есть ли воля к единению? Где единая, верховная власть? Есть ли определенная территория? Где основные и неосновные законы? Где армия? Где суд? Где права и обязанности граждан? А если нет этого всего, то можно ли говорить о русском государстве? - когда все, все, все в разложении, в прахе, в позоре. Наша Россия стала тучею песка или пыли, которую гонит куда-то ураган истории"*(176).

Набросав несколькими мазками печальную картину крушения Русской государственности, Ильин задался вопросом: "Что же рассыпало нас? Чем вызвано это разложение и распыление?" Напрашивавшийся в данном случае ответ "Войною и революцией" он назвал общим. Потому что такой ответ вызывал новый вопрос: почему же война породила революцию? И почему революция, целью которой было, по замыслу революционеров, "сорганизовать Россию и спасти ее от поражения", разложила страну и обеспечила ее поражение так, как не могли осуществить это никакие усилия старой власти?

Причины русской катастрофы, говорил при ответе на эти вопросы Ильин, нельзя сводить к "хозяйственной и технической отсталости" России. Иначе останется неясным, почему страна разложилась именно тогда, когда влияние этого фактора на ход войны было почти преодолено? Очевидно, что здесь проявились более глубокие дефекты - дефекты не материальные, а духовные. "Беспомощная и ленивая мысль, - продолжал Иван Александрович, - охотно останавливается на чьей-нибудь личной вине или на партийных ошибках. Конечно, было много личных промахов и неспособностей; еще больше было партийных ошибок и преступлений. Но их мало осуждать. Их необходимо опознать и вскрыть. Свести к общим закономерным увечьям русского духа. Эти увечья характеризуют русскую душу во всех слоях народа; они характерны не только для простых масс, но и для всей партийной "революционной демократии". Они более или менее присущи каждому русскому человеку, и только единицы, исключения, свободны от них всецело"*(177).

После этих слов Ильин вкратце охарактеризовал сущность четырех увечий русского духа, от преодоления которых зависело, по его мнению, будущее России.

Первым недугом им было названо "отсутствие сколько-нибудь сильного и зрелого правосознания". "Русские люди, - утверждал он, - не знают права; они не понимают, что оно имеет объективное содержание; не видят его объективного значения; не признают его, не уважают, не вменяют себе в обязанность его добровольное соблюдение; они не мотивируют правом свои поступки, блюдут его только из страха или корысти; не умеют ни жить им, ни творить его, ни бороться за него"*(178).

Вторым русским недугом, проявившимся в революционных событиях 1917 года, Ильин объявил в своей речи "непонимание сущности государства и неумение его строить". По его словам, русские люди не умели отличить "государства от государственной власти, а власть от лица, ею облеченного; они привыкли жить в своем государстве, как больные, призреваемые в больнице"; они не понимали, что "государство русское - это они сами, так что оно существует именно в них, через них, в виде их"; они не чувствовали себя "включенными в свое государство" и совершенно не сливали себя с ним; у них не было "ни сознания своего государственного единства, ни воли к его поддержанию, ни способности к его сохранению"; они умели бояться своей государственной власти, когда она была сильной, но не умели ее уважать и укреплять ее, когда она была слабой; они умели "критиковать ее, бранить, подозревать ее, не доверять ей, и, если надо, то подкупать ее взяткою"; но не умели "ни доверять ей, сколь бы честна и безукоризненна она ни была, ни поддерживать ее повиновением"*(179).

Третьим русским недугом Ильин назвал "непонимание сущности демократии и извращенное отношение к народу". "Русские люди, - говорил он, - понимают демократию как систему угождения темной массе; как систему управления, основанную на лести и потакании; как систему уговаривающего безвластия; как словесный турнир партий, подкупающих темную массу неосуществимыми и противогосударственными посулами. Вот почему демократия превратилась у нас в систему подкупа, где революционная демократия подкупала народ посулами и масса валила за тем, кто больше наобещает или даст; и русская революционная интеллигенция превратила демократию в позорную распродажу с молотка русской государственной власти"*(180).

Четвертым русским недугом и самым главным Ильин признал "недостаток истинного патриотизма"*(181). Раскрытию сущности патриотизма, обоснованию того, что именно "любовь к отечеству лежит в основе и могучего правосознания, и здоровой государственности, и нормальной демократии, он посвятил большую часть своей речи".

"Родина, - говорил он, - есть духовное единство моего народа. Она остается - несмотря на гибель субъектов и поколений. Она - единое для многих: для каждого "моя" - для всех "наша", и все правы - общая для всех"*(182). Любить родину значит любить ее дух - не просто душу народа, его национальный характер, но "духовность его национального характера и национальный характер его духа"*(183). В этом свойстве патриотизма Ильин видел отличие его от простого инстинкта группового и национального самосохранения. Дух имеет сверхнациональную, общечеловеческую сущность, поэтому истинный патриот, по словам русского мыслителя, "не умеет ненавидеть и презирать другие народы - ибо он видит их духовную силу и их духовные достижения. И потому он дорожит каждым народом, как уже реальным и возможным хранилищем духа. Он любит в них духовность их национального характера, хотя национальный характер их духа может быть ему чужд. И эта любовь к чужому духу не мешает ему любить свою родину". Отсюда Ильин делал вывод, что "любить свою родину умеет только тот, кто не умеет ненавидеть и презирать другие народы"*(184).

Разворачивая данный тезис, Иван Александрович говорил далее: "Истинный патриот любит в своем отечестве то, что должны любить и будут любить, когда узнают - и все другие народы; но за то и он любит у других народов то, что составляет истинный источник их величия и славы.

Истинный патриот не только не слеп к духовным достижениям других народов, но стремится постигнуть и усвоить их, ввести их в духовное творчество своей родины, чтобы обогатить ее жизнь, углубить ее путь и исцелить возможную неполноту ее достижений"*(185).

"Только тот умеет любить свою родину, кто хоть раз испытал, что вселенная действительно может быть отечеством мудреца. Кто способен почувствовать, что Шекспир и Бетховен наши, общие, всемирные. Кто способен понять, почему русский крестьянин уверен, что Христос был русским.

И обратно: только тот может нелицемерно говорить о "братстве народов", кто сумел найти свою родину, усвоить ее дух и слить с нею свою судьбу. В устах же приблудшего интернационалиста эти слова будут всегда кощунством и предательством"*(186). Последняя из приведенных фраз была явным выпадом против большевиков, прибывших в Россию из-за границы.

Любовь к родине Ильин соединял с верой в нее. Истинный патриот, утверждал он, не может сомневаться в грядущем расцвете своей родины, что бы ни случилось с его народом; "он знает живым опытом и победами прошлого, верою и ведением, и предметною очевидностью, что его народ не покинут Богом, что дни падения преходящи, а духовные достижения вечны, что тяжкий молот истории неизбежно выкует из его отечества булат могучий и победный. Нельзя любить родину и не верить в нее. Ибо родина есть живая духовная сила, в которую нельзя не верить. Но верить в нее может лишь тот, кто живет ею, вместе с нею и ради нее, кто соединил с нею истоки своей творческой мысли и своего духовного самочувствия"*(187).

Основываясь на этом понимании сущности патриотизма, Ильин делал в заключительной части своей речи оптимистический вывод о будущем России. "Только близорукие и малодушные могут думать, что Россия погибает, - заявлял он. - Нет, не погибает и не погибнет. Тому порукою не "политика больного человека"*(188), а не мнимое величие русского духа и его прошлых достижений. Но русские люди получают жестокий исторический урок, заслуженный ими и взывающий к глубокому пересмотру и переустройству всей внутренней жизни. Урок не первый - и, наверное, не последний: вот уже четвертое столетие подряд история России начинается с громового удара и потрясения. И первый раз за все это время Россия обладает интеллигентными силами, способными отозваться на исторический призыв - критическим всесторонним пересмотром и обновлением".

Завершая речь "О патриотизме", русский мыслитель говорил: "На наших плечах лежит великое бремя: научно понять, духовно осмыслить и творчески преодолеть переживаемый Россиею кризис. И вслед за тем заставить простой народ внять этому голосу разума, подчиниться ему и выполнить его волю и его предначертание. Таково патриотическое задание русской интеллигенции. Она должна с ним справиться, и она разрешит его, ибо Россия не погибает и не погибнет. Вопрос только в сроке и в размерах предстоящего страдания; но и эти оба условия зависят, прежде всего, от честности мысли и энергичности действующей воли. И я глубоко верю, что мы, преподаватели русских университетов, будем и впредь служить нашей России на этих основах живого духовного патриотизма"*(189).

Понимание большевизма как явления, имевшего свои корни в мировоззрении и психологии русского общества, а значит, не могущего однажды самопроизвольно исчезнуть без следа, было присуще и другим русским мыслителям того времени - например, правоведу Николаю Николаевичу Алексееву. Сходясь в своих оценках большевизма, а также во мнении о том, что с этим явлением, разрушающим русскую цивилизацию, необходимо бороться, И.А. Ильин и Н.Н. Алексеев тем не менее выбрали для себя различные линии поведения в условиях, сложившихся в России в результате прихода большевиков к власти.

"Летом 1918 г. у меня созрело убеждение в необходимости покинуть Советскую Россию, - писал о своем выборе Н.Н. Алексеев. - Я не принадлежал к числу людей, полагавших, что русский большевизм есть случайный и кратковременный эпизод русской истории. Это сознание длительности большевистского процесса при внутренней невозможности примириться с большевиками должно было толкать к попыткам устройства жизни вне Советороссии. Но помимо этого обывательского соображения в душе моей я питал еще одну мысль, которая властно толкала меня к выезду: это была идея вооруженной борьбы с большевиками. Многие в настоящее время найдут, что она стоит в явном противоречии с сознанием длительности большевистского процесса - и, может быть, действительно здесь есть некоторое противоречие. Однако, если оно и было, то я склонен считать его и жизненно, и нравственно необходимым. При полном сознании этой длительности я был убежден, что есть только один способ ускорить этот процесс, именно, способ хирургически-оперативный. "Если организм захватывает злая болезнь, то нужно отрубить больную часть", - так рассуждал тогда я. Ясно, что операция может и не удастся, однако, трудно было думать, что она не удастся ни при каких условиях"*(190).

И.А. Ильин в подобных условиях мыслил по-другому. "Был некий здоровый, органический инстинкт, который говорил нам, что надо не уходить, а принять борьбу на месте, цепко отстаивая русскую жизнь и русскую культуру шаг за шагом от надвигающегося разрушения, - объяснял он свой выбор. - Когда на родину идет стихийная беда в виде телесной или духовной заразы, то нельзя оставлять свою страну и спасать себя или даже живой "кусок" родины в своем лице. Было когда-то, до революции, общее здоровье и им мы пользовались на месте, совместно и сообща; пришла общая беда, и ее мы должны принять на месте, совместно с нашим народом и сообща с ним. Или мы - кочевники, меняющие зараженное и обглоданное пастбище на другое, нетронутое? Или мы - зайцы, робко бегущие прочь, как только злой охотник спустит на нас злых собак? Или наша Россия есть дикое поле, на котором селится и властвует первая вторгшаяся шайка разбойников, не встречая ни протеста, ни противодействия? Пусть наши белые, свергающие, - свергают и свергнут; и те из нас, кто душою безоговорочно с ними, сумеют найти формы тайного содействия им. Но нужны еще отстаивающие и охраняющие внутри, ведущие цепкую, стойкую, черную работу, направленную на то, чтобы не выдать злодеям нашу Россию и сберечь от нее все, что возможно... И как уклониться от этой общей беды, когда она почти всеми поголовно испытывалась как общая вина. Об этой своей вине люди говорили редко и неохотно, но чувствовали ее все, все, для кого революция не была "достижением" и "праздником". Чего-то недоделали, недолюбили, недоумели; чего-то недооценили; что-то выдали, не отстояли, предали; чему-то попускали; в чем-то заблуждались. И вот - последствия. Сквозь все личные тревоги, заботы и опасности, на всех неискаженных лицах, во всех неожадневших и неизолгавшихся глазах - читалось это сознание своей вины; иногда даже у меньшевиков и эсеров. И это чувство вины одних вело в белые ряды, других приковывало к месту: наше дело, наша беда, наша вина, нам и расхлебывать. Сколько раз мы выговаривали и это вслух: "Смотри, казнись, изживай, учись, - хотя бы ценою утраты всего, что любишь, здоровья и жизни."

Уходят ли от постели больной матери? Да еще с чувством виновности в ее болезни? Да, уходят - разве только за врачом и лекарством. Но уходя за лекарством и врачом, оставляют кого-нибудь у ее изголовья. И вот - у этого изголовья мы и остались"*(191) (выделено мною. - В.Т.).

Эти размышления Ильин изложил в статье "Очерки внутренней России", которая была опубликована 24 и 25 октября 1925 года в белградской газете "Новое время"*(192). Говоря о себе, Иван Александрович отмечал, что если бы его не изгнали и не расстреляли, то он, вероятно, и теперь все еще был бы в Советской России. "Знаю, - заявлял он в самом конце статьи, - что под напором большевиков, из года в год, обороняемое достояние России отчасти суживалось в объеме, отчасти углублялось в содержании. И ныне там остались храмы, библиотеки, музеи, памятники старины, живой состав русского народа, железные дороги, леса и недра. И, главное, духовно: русская душа, русская вера, русский характер, русский уклад. И в материальном и в духовном есть невосстановимое. Огради его, Господи!"*(193)

В Советской России остался и брат Ивана Александровича Игорь Александрович Ильин. Профессия адвоката (присяжного поверенного), которой он посвятил себя после окончания юридического факультета Московского университета, была до революции весьма престижной и обеспечивала ее обладателю сносное материальное существование. В условиях же большевистского правления в цене были обвинители, адвокатство стало презренной профессией, но Игорю Александровичу удалось каким-то образом и почти на двадцать лет найти себе место в новом обществе. В 1937 году он был арестован, обвинен в антисоветской пропаганде и расстрелян. Родным же его сообщили после войны, что он погиб на фронте в 1943 году*(194). Еще один брат Ивана Александровича Александр Александрович Ильин покинул Россию еще до революции 1917 года и пропал где-то в Америке.

Учебные заведения, как и многие другие учреждения, некоторое время после захвата власти большевиками продолжали работать так, как и прежде. Описывая обстановку, сложившуюся в России в конце 1917 - начале 1918 года, В.А. Ауэрбах*(195) отмечал: "Вообще можно сказать, что в первое время после переворота большевики вели себя вяло, и действия их отличались большой осторожностью и нерешительностью. В общих чертах порядки оставались теми же, как и при Временном Правительстве, и казалось, что произошел не переворот, а смена кабинета"*(196). И.А. Ильин продолжал преподавать на юридическом факультете Московского университета. Одновременно он, как и ранее, читал лекционные курсы в Коммерческом институте, на Высших женских юридических и историко-филологических курсах, учрежденных В.А. Полторацкой, и в Народном университете имени Шанявского. "Коммунисты не сразу принялись за нас, - вспоминал он впоследствии, - целый год им было не до Университета. Было только две попытки "заманить"; две ставки на продажность. Одна - в "Обществе младших преподавателей"*(197); где небольшая группа большевиков, человека три, буйно требовала "классовой" борьбы с профессорами и "демократической реформы" Университета, суля от имени власти позорные прибавки к жалованью; буйство встретило должный отпор. Другая - в Совете профессоров: коммунисты хотели "признания" и "сотрудничества" и предлагали "новые ставки" (инфляция была в полном ходу). Помню негодующие, презрительные речи профессоров: "Будем голодать, - говорил один, ныне покойный, - но не примем тушинских пожалований от воров!""*(198).

К весне 1918 года Ильин завершил свой многолетний труд над книгой "Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека" и стал искать издателя для нее. После ряда неудачных попыток напечатать эту книгу Иван Александрович обратился к Г.А. Леману-Абрикосову, который согласился помочь ему. В своих неопубликованных воспоминаниях, рукописный текст которых хранится в настоящее время в Российской государственной библиотеке, Георгий Адольфович писал об истории следующее: "Я не могу вспомнить, где и как мы с ним познакомились. Но как-то он явился ко мне как к издателю - впоследствии он меня называл своим "эдитером" - с просьбой издать его работу о Гегеле. В это время его работа была уже закончена и какой-то его знакомый еврей дал ему деньги на ее печатание. Однако это печатание почему-то не шло на лад, и его просьба состояла в том, чтобы продолжить это неудавшееся печатание и довести его до конца. Я с полным удовольствием взялся за это дело и действительно благополучно довел его до конца. Благополучие, в частности, состояло в том, что он должен был через некоторое время защищать свою работу в качестве магистерской диссертации и очень просил меня суметь ко дню защиты напечатать второй том. Это мне удалось"*(199).

Защита И.А. Ильиным диссертационной работы по философии Гегеля была назначена на 19 мая 1918 года. Но за месяц с небольшим до этой даты случилось событие, из-за которого она могла вообще не состояться. 15 апреля Иван Александрович был арестован на основании ордера, выданного ВЧК, и заключен под стражу*(200).

Повод к аресту Ильина дали показания поручика Д.А. Громова, задержанного по делу о контрреволюционной организации, содействовавшей формированию "Добровольческой армии". Эта организация была создана в конце 1917 года группой лиц во главе с графиней А.Н. Ланской и имела отделения в ряде крупных городов России, в том числе в Москве и Петрограде. К весне 1918 года она сумела отправить в полки атамана Каледина и генерала Корнилова более 2000 добровольцев, десятки вагонов с обмундированием и оружием.

Накануне ареста Ильина в Москве был задержан один из руководителей указанной организации, гражданин США инженер В.А. Бари. На допросе 14 апреля он говорил об Ильине: "Приват-доцента Ильина я лично знаю, но какое отношение он имеет к организации графини Ланской, мне неизвестно. Знаю только, Ильин стоял во главе тех, которые желали продолжения войны с Германией, т.е. принадлежал к союзнической организации"*(201). Ничего не сказали на допросах в ВЧК о принадлежности Ильина к контрреволюционной организации и другие лица, арестованные по этому делу, - В.В. Кривошеин и К.М. Халафов. Однако в найденном чекистами среди бумаг Бари приходном счете в графе расходов было обозначено рукою Ильина "8000. - Ив. А.И. 30 ноября". Эта запись дала основание следователям полагать, что Ильин получал от Бари денежные суммы для передачи в распоряжение офицеров, направлявшихся на Дон.

На допросе в ВЧК 21 апреля 1918 года Ильин отрицал свое знакомство с Громовым, соглашался с тем, что знаком с инженером В.А. Бари и с графиней Ланской, и напрочь отказывался признать свою принадлежность к какой-либо контрреволюционной организации. "Присовокупляю, - говорил он следователю, - что никогда и ни к какой политической партии не принадлежал, никогда и ни в каких политических организациях не работал. Помимо общей несклонности к политической организации и работе, я не способен к этому по состоянию здоровья и по чрезмерной занятости лекционной работой (20 недельных часов) и по интенсивной литературной работе: в ближайшее время я выпускаю три книги*(202). Всякие мандаты в общественные организации я отклонял; так, весной я не принял мандат в советы общественных организаций от академического союза, а осенью - мандат в совет трудовой интеллигенции от Общества младших преподавателей"*(203).

На следующий день после ареста Ильина - 16 апреля 1918 года - в ВЧК обратилось с ходатайством о его освобождении из-под ареста Правление Общества младших преподавателей Московского университета. В этом ходатайстве говорилось, в частности, что Правление Общества считает "крайне необходимым освобождение из заключения" председателя правления профессиональной организации младших преподавателей Московского университета Ивана Александровича Ильина: "во 1) в виду его болезненного состояния (катар левого легкого и носоглотки)*(204), которое может сильно ухудшиться и осложниться и 2) в виду важности его преподавательской и научной работы в университете и других высших учебных заведениях г. Москвы"*(205). В конце своего ходатайства Правление Общества заявляло о своей готовности взять приват-доцента Ильина на поруки. 18 и 19 апреля с ходатайствами об освобождении Ильина из-под ареста в ВЧК обратились руководители Высших женских юридических и историко-филологических курсов Н.Д. Виноградов, Н.Н. Полянский, Д.Н. Ушаков (знаменитый русский языковед, впоследствии составитель "Толкового словаря русского языка") и член Правления театра Московского Совета рабочих депутатов А.Б. Левинсон.

Эти ходатайства возымели силу: 24 апреля 1918 года Ильин был освобожден из заключения и отдан на поруки Правлению Общества младших преподавателей. При этом с него была взята подписка о явке к следователю по первому же требованию.

Через три дня - 27 апреля - дело, по которому проходил Ильин, было передано в Революционный трибунал. В обвинительном заключении, составленном 30 апреля 1918 года, констатировалось, что Ильин причастен к деятельности контрреволюционной организации, а потому является виновным "в заговоре против Российской Советской Республики". Такой же вывод делался и в отношении В.А. Бари, В.В. Кривошеина, К.М. Халафова. На заседании Следственной комиссии при Московском Революционном трибунале, состоявшемся в тот же день, было принято решение удовлетворить ходатайства защитников Кривошеина и Халафова об освобождении этих обвиняемых из-под стражи. Присутствовавший на данном заседании вице-консул США Дж. Лерс также обратился с просьбой об освобождении под его поручительство гражданина США В.А. Бари, ходатайствуя при этом о предоставлении последнему "тех прав, кои предусмотрены декретом Рев. Трибунала в отношении всех граждан Российской республики"*(206). Одновременно с этим и защитники, и американский вице-консул обратились к Следственной комиссии с просьбой о признании материала по рассматриваемому делу лишь дознанием, а не предварительным следствием. Соответственно они ходатайствовали о производстве данного следствия. Рассмотрев эти ходатайства, Следственная комиссия постановила "передать дело для доследования в Политический отдел Следственной комиссии при Московском Революционном трибунале"*(207).

Так закончилась история с первым арестом И.А. Ильина. Иван Александрович получил возможность защитить свою диссертацию.

В день защиты вышел в свет второй том его книги "Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека", представленной на диспут. Издатель Г.А. Леман-Абрикосов принес несколько экземпляров этого тома прямо на защиту.

Одним из оппонентов Ильина был П.И. Новгородцев. За сутки до защиты Ивану Александровичу стало известно о том, что его учитель-оппонент может быть подвергнут аресту. Он немедленно сообщил ему об этом и уговорил поберечься и не ночевать дома. Утром 19 мая стало известно, что ночью в квартире у Новгородцевых шел обыск и что для ареста Павла Ивановича там оставлена засада. В два часа дня совет юридического факультета собрался для диспута по диссертации Ильина - Новгородцев отсутствовал. При одном же оппоненте - им был профессор Е.Н. Трубецкой - диспут состояться не мог. Но спустя полчаса прибыл-таки Павел Иванович, и диспут начался. Он длился четыре часа. Выступавшие на диспуте высоко оценили труд Ильина. В результате - за свой первый том работы о философии Гегеля ("Учение о Боге") Ильин был удостоен магистерской степени, а за второй том ("Учение о человеке") - степени доктора государственных наук. Такой успех в то время был огромной редкостью.

Ильин в свою очередь отдал должное высоконравственному поступку своего учителя. Вспоминая об этом диспуте спустя шесть лет, Иван Александрович напишет в статье, посвященной памяти П.И. Новгородцева: "Его самообладание, его духовная сила - были изумительны. Тревожно простился я с ним, уходящим; я знал уже, что такое подвал на Лубянке.

- Поберегите себя, Павел Иванович! Они будут искать вас.

- Помните ли вы, - сказал он, - слова Сократа, что с человеком, исполняющим свой долг, не может случиться зла ни в жизни, ни по смерти?

Это было указание на Божию волю и принятие ее. С тех пор я с ним не виделся."*(208)

В течение лета 1918 года продолжалось следствие по делу о контрреволюционной организации, содействовавшей формированию "Добровольческой армии". 23 июля Ильину на адрес его московской квартиры была послана повестка с требованием прибыть 27 июля в Следственную комиссию при Революционном трибунале, располагавшуюся в доме N 1 по улице Солянка, для допроса в качестве обвиняемого в контрреволюционной деятельности. Иван Александрович находился в это время вместе с женой в подмосковном имении своего друга Балена близ станции Воскресенск и в назначенное время на допрос не явился. 30 июля ему еще раз направили подобную повестку, но он снова не прибыл на допрос. Тогда 10 августа был выписан ордер на арест Ильина. И на следующий день Ивана Александровича арестовали*(209). Из документов ВЧК видно, что на этот раз ему пришлось провести в заточении в Таганской тюрьме более двух месяцев*(210). Только 17 октября 1918 года - в день, когда завершилось следствие (или несколько дней спустя), Ильин был освобожден из-под ареста. Из содержания ряда документов видно, что в 20-х числах октября доктор государственного права И.А. Ильин вел занятия в московских учебных заведениях. Так, в Народном университете имени А.Л. Шанявского он читал курс "общей теории государства и права" и вел практические занятия по государственному праву*(211), на Высших женских юридических и историко-филологических курсах он читал лекции по таким дисциплинам, как "введение в философию", "логика", "история философии права"*(212). Вместе с тем Ильин продолжал свою преподавательскую деятельность в Коммерческом институте, где его лекции слушали 2500 студентов*(213), и в Московском университете.

Об этом периоде времени Иван Александрович впоследствии вспоминал: "Осенью нас настигла "первая реформа"*(214): все "трехлетние" приват-доценты были переименованы в "профессоров". "Реформа" была встречена молчаливым презрением: ведь еще Хлестаков сказал: "пусть называются"... Но атака уже готовилась по всей линии. И уже попадались на университетском дворе подозрительные фигуры, которые, сильно грассируя, спрашивали: "товарищ, где здесь записывают в красные профессора?"; и уже поговаривали о рабфаке, а в Совете профессоров стали появляться какие-то темные личности "с мандатами"; и уже бывали случаи, что арестованные профессора - в чеке или Бутырках - принимали зачеты у арестованных студентов и давали им указания по "литературе предмета"."*(215)

3 ноября 1918 года И.А. Ильин снова был подвергнут аресту*(216). И опять по тому же самому делу о контрреволюционной организации, содействовавшей формированию "Добровольческой армии". Но на этот раз чекисты, которые вели это дело, были настроены значительно более решительно. Следователь Воздвиженский*(217) в своем заключении по указанному делу, датированном 28 ноября 1918 года, после краткого изложения фактов, позволявших подозревать Ильина в причастности к контрреволюционной организации, делал следующий вывод: "Ввиду всего изложенного нахожу, что Ильина Ивана Александровича следует заключить в концентрационный лагерь"*(218) (выделено мною. - В.Т.).

Однако незадолго до суда Ильин был все же выпущен на свободу. Некоторую роль в таком повороте событий сыграли, по-видимому, ходатайства учебных заведений, в которых преподавал Ильин, об освобождении его под поручительство. В частности, 13 ноября 1918 года в Комиссариат народного просвещения обратился с просьбой оказать содействие "в деле освобождения профессора Ильина" и.о. ректора Коммерческого института*(219). 15 августа с ходатайством "об освобождении на поруки Ивана Александровича Ильина, незаменимого преподавателя курсов" обратился в ВЧК Совет старост Высших женских юридических курсов*(220). 28 ноября Правление Московского коммерческого института обратилось с просьбой оказать содействие в благоприятном разрешении дела Ильина, "имеющего большое значение для института", к С.Н. Аралову, занимавшему в то время крупный пост в Наркомате по военным и морским делам*(221).

19 декабря Ильин был вызван повесткой на заседание Революционного трибунала, которое было назначено на 26 декабря, но состоялось лишь через день - 28-го числа. На этом заседании он был полностью оправдан. Трибунал постановил: "признать участие граж. Ильина в контрреволюционной организации не доказанным, объяснения его об отношении с Бари и Ланской заслуживающими доверия, а самого его для революции не опасным. Дело об Ильине в порядке постановления VI Съезда Советов об амнистии прекратить навсегда"*(222).

Иной приговор был вынесен в отношении других лиц, привлекавшихся в качестве обвиняемых по указанному делу, В.А. Бари, В.В. Кривошеина и К.М. Халафова. Им удалось благополучно бежать из Москвы, поэтому их дело рассматривалось в заочном порядке. Признав их "участие в организации контрреволюции в Сов. России" доказанным, Революционный трибунал приговорил: "1) гражд. В.В. Кривошеина и 2) К.М. Халафова, скрывшихся от суда и вероломно обманувших своих поручителей, - объявить врагами народа и в случае их поимки по удостоверению личности расстрелять. 3) Скрывающегося от суда американ. гражд. В.А. Бари объявить врагом всего трудящегося человечества, лишенным защиты Рабоче-Крестьянской власти, и в случае выдачи или поимки его по удостоверению личности расстрелять". К этому решению было сделано любопытное примечание, в полной мере соответствовавшее возвышенно-кровавому духу русской революции: "Расстрелять Бари должен всякий встретивший его на земном шаре гражданин, кому дорого освобождение человечества"*(223).

Что спасло Ильина от расстрела в то время, когда расстрелы подозрительных с точки зрения большевистской власти русских людей были массовым явлением? Думается, в данной ситуации ему благоприятствовало удачное стечение целого ряда обстоятельств.

Во-первых, даже для следователей было очевидно, что обвинение в причастности Ильина к деятельности контрреволюционной организации базировалось на очень шатком основании. Именно поэтому следователь Воздвиженский высказывал мнение о том, что его подследственного необходимо заключить в концентрационный лагерь. Такие учреждения создавались большевиками специально для лиц, подозревавшихся в контрреволюционных настроениях. Председатель Революционного трибунала, рассматривавшего дело Ильина, также признал, что серьезных оснований для предъявленного обвинения нет. Из содержания протокола заседания Трибунала от 28 декабря 1918 года складывается впечатление, что собрался он не для того, чтобы осудить Ильина, но чтобы выслушать его объяснения*(224).

Во-вторых, весьма удачно выступил перед судьями защитник Ильина М.Ю. Гольдман. Он не ограничился в своей защитительной речи констатацией недоказанности факта причастности Ильина к контрреволюционной организации, но постарался убедить судей также в том, что его подзащитный не опасен для революции. Гольдман сказал, в частности, что "в течение 1918 г. И.А. Ильин осуществлял в самой широкой степени свою преподавательскую деятельность, он читал курсы лекций по философии, по логике, по истории политических учений и все те, которые бы действительно хотели знать, как думает и мыслит И.А. Ильин, имели самую широкую возможность в этом убедиться. Я уверен, что среди его многочисленных слушателей имеются коммунисты и лица, которые не за страх, а за совесть поддерживают Советскую власть. И если действительно в его деятельности замечались элементы противосоветские, то все те, кому ведать надлежит, могли иметь для этого достаточно материала"*(225).

Однако главным фактором, обусловившим столь удачный для Ильина исход дела о его причастности к контрреволюционной организации, стало скорее всего письмо Председателю Совета Народных Комиссаров В.И. Ленину, направленное 24 августа 1918 года историком А.И. Яковлевым. Отец последнего - известный чувашский просветитель И.Я. Яковлев - являлся в свое время другом отца Ленина. Естественно, что Владимир Ильич и Алексей Иванович были хорошо знакомы. В упомянутом письме А.И. Яковлев сообщал Ленину: "В Московском Революционном Трибунале производится так называемое дело Бари и К°. Одним из подсудимых по этому делу является мой товарищ, профессор по кафедре философии права Иван Александрович Ильин. В виду того, что состояние И.А. Ильина под судом по настоящему делу является, по моему убеждению, плодом какого-то недоразумения, а между тем влечет за собою весьма значительные неприятности для него, я решаюсь обратиться к Вам с настоящим письмом и довести до Вашего сведения то, что при естественном производстве дела, вероятно, Вас минует"*(226). Далее Яковлев объяснял Ленину, что из аргументов, которые выдвинуты обвинением против Ильина, некоторый вес имеет только ссылка на найденную у Бари запись о выдаче Ильину 8000 руб. Однако, продолжал Яковлев, Ильину было не совсем удобно говорить следователю, что деньги эти действительно были получены им, но как личное одолжение со стороны Бари для напечатания Ильиным работы, защищенной им в минувшем мае месяце в качестве диссертации. К этому объяснению Алексей Иванович добавлял, что И.А. Ильин является "одним из самых ценных преподавателей нашей высшей школы", что "его работа о Гегеле обратила на себя всеобщее внимание"*(227), что Ильин "человек с очень некрепким здоровьем" и заключение в тюрьму отражается на нем "очень печально"*(228). "К чему Советской власти, - вопрошал Яковлев, - повторяя ошибки недоброй памяти министерства Кассо и др. деятелей доброго старого времени, вести борьбу с безобидными деятелями высшей школы, погруженными в свой мирный труд, не имеющий ничего общего с политикой (Ильин сейчас занят печатанием новой большой работы) и вполне безвредный для какой бы то либо власти". Алексей Иванович заверял Ленина в том, что Ильин "никакого отношения к политике никогда не имел, ею не занимался, не собирается заниматься и может быть без всякого риска предоставлен своей участи и вычерчиванию своих геометрических кругов на зыбучем песке умозрительной философии"*(229). В заключение своего письма к Ленину Яковлев писал: "Не страшись я отнять у Вас и без того расхватанное время, я бы стал просить у Вас полчасика-час, чтобы поговорить об Ильине, просить Вас прекратить его дело и заодно задать Вам несколько интересующих меня вопросов относительно развертывающейся теперь исторической драмы, в которой Вы являетесь главным действующим лицом"*(230).

В.И. Ленин удовлетворил просьбу А.И. Яковлева*(231) и пригласил его к себе на разговор. В результате копия вышеприведенного письма Яковлева была еще 29 августа 1918 года передана Управляющим делами СНК В. Бонч-Бруевичем в Московский Революционный трибунал "для приобщения к делу о Бари к сведению". Еще одна копия указанного письма поступила тогда же в Отдел высших учебных заведений Народного Комиссариата народного просвещения. В сентябре месяце из указанного Отдела в ВЧК поступила бумага, в которой сообщалось о письме А.И. Яковлева. При этом специально подчеркивалось, что "против Ильина, как утверждает автор письма, никаких определенных улик нет". Отдел высших учебных заведений просил ВЧК принять меры к выяснению степени виновности Ильина и в случае отсутствия таковой "прекратить производством дело Бари и К° в части, касающейся Ильина"*(232).

Приобщенная к делу И.А. Ильина копия письма А.И. Яковлева к В.И. Ленину, в котором были высказаны мнения об И.А. Ильине, безусловно, повлияла на Председателя Трибунала и входивших в его состав заседателей.

Благоприятный для Ильина приговор Московского Революционного трибунала был в значительной степени предопределен и тем, что он являлся автором фундаментального труда по философии Гегеля. Этой философией был увлечен В.И. Ленин, поэтому "гегельянство" Ильина оказывалось в глазах большевиков чуть ли не главным свидетельством его благонадежности. А.И. Яковлев, хорошо знакомый с Лениным, знал об этом. И можно не сомневаться, именно поэтому дважды упомянул в своем письме к нему о работе Ильина по философии Гегеля. Первый раз он сделал это как бы косвенно, объясняя компрометирующий Ильина факт получения им денег от контрреволюционера Бари тем, что деньги брались Ильиным не более как на напечатание им данной своей работы. А второй раз Алексей Иванович специально завел речь об этой работе Ильина, чтобы отметить, что она обратила на себя всеобщее внимание.

В свою очередь и сам Ильин, обращаясь 28 октября 1918 года в Президиум Московского Революционного трибунала с ходатайством о возвращении своего дела к доследованию в Следственную комиссию, привлекал внимание Президиума к своей книге о Гегеле. Он писал о том, что деньги были получены им от гражданина Бари не на контрреволюционные цели, а на издание именно этой книги*(233). При этом Иван Александрович заявлял, что представляет экземпляр ее в Трибунал и подчеркивал, что она не только не имеет контрреволюционного характера, но куплена недавно "в большом количестве экземпляров В.Д. Бонч-Бруевичем для книжных магазинов Совета Рабочих Депутатов"*(234).

Книга о Гегеле спасла Ильина от расстрела еще раз спустя год с небольшим после описанных событий. 24 февраля 1920 года он снова был подвергнут аресту*(235) - на этот раз по делу о так называемом "Тактическом центре", политическом объединении, созданном для координации деятельности антибольшевистских организаций в г. Москве. Однако 26 февраля, после короткого допроса, Ильина, к большой его неожиданности, освободили. В его судьбу опять вмешался Ленин, публиковавший когда-то свои работы под псевдонимом Н. Ильин ("Что делать?", "Развитие капитализма в России" и др.).

О том, как вождь большевиков помог в 1920 году арестованному Ильину выйти на свободу, рассказал в своих воспоминаниях и В.Д. Бонч-Бруевич. В Управление делами Совнаркома, где он работал, поступило однажды заявление о том, что находящийся под арестом профессор Ильин болен и очень трудно переносит тюремное заключение. К этому заявлению была приложена книга Ильина "Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека". Бонч-Бруевич немедленно доложил о деле Ильина Ленину, передав ему текст заявления, книгу и собранные справки. По словам Бонч-Бруевича, "Владимир Ильич обратил серьезное внимание на это дело, лично сейчас же звонил тов. Дзержинскому, разузнавал, в чем дело, и принял все меры к облегчению участи, а потом и к освобождению этого ученого - пленника революции. И вот эти-то книги, которые раньше ему не попадались в руки, он тщательно, с карандашом в руках штудировал". Потом Ленин говорил Бонч-Бруевичу, что хотя точка зрения Ильина "не наша", но его книги "все-таки хорошие"*(236).

Вместе с Ильиным по делу о "Тактическом центре" был арестован и его друг правовед М.С. Фельдштейн. После своего освобождения Иван Александрович зашел в гости к его матери - Р.М. Гольдовской с надеждой узнать кое-что о судьбе Михаила Соломоновича. "У Гольдовских, - вспоминал он годы спустя, - мне рассказали следующее. Радек*(237) был у Ленина, когда Ленину сообщили, что среди вновь арестованных значится проф. И.А. Ильин. Радек передавал, что узнав об этом, Ленин рассердился, немедленно позвонил в Чеку и сказал Агранову, ведшему это дело: "Вы опять арестовали профессора Ильина? Это общественный скандал! Немедленно допросите его, освободите и оставьте его впредь совсем в покое!" Выслушав этот рассказ о себе, Иван Александрович спросил в изумлении: "Что я ему? Чего это он?" На это ему отвечали, что Ленин читал его труд о Гегеле и высоко его ценит.

В своих мемуарах Ильин привел и другие, не менее удивительные, факты на сей счет. "Потом "ручные" коммунисты (а такие были) говаривали мне, что у меня есть хорошая отметка в Гепеу: меня считают "гегельянцем". Я обычно отвечал, что это недоразумение: я никогда не был гегельянцем и что Маркс ничего общего с Гегелем не имеет; ...Мне отвечали: "Молчите и не возражайте! Когда мы исчезнем, тогда вы и заявите, что вы не гегельянец; а до тех - это ваша заручка". Позднее, в эмиграции, мой друг Андрей Иванович Бунге говорил мне, что в советском журнале "Огонек" он видел воспоминания о Ленине, составленные его учениками. Там рассказывалось, что Ленин говаривал своим ученикам: "Напишите о Марксе так, как Ильин написал о Гегеле! Почему вы не пишите так? А потому, что не можете!..." Этих воспоминаний я никогда не видал и передаю со слов Бунге. Однако это подтвердило мне, что Радек, по-видимому, не врал"*(238).

О том, что Радек действительно "не врал", свидетельствуют и сохранившиеся документы. Так, в Центральном архиве ФСБ РФ находится "Талон N 356", поручающий начальнику внутренней тюрьмы немедленно освободить "из-под стражи Ильина Ивана Александровича N 451". Выдан этот талон на основании справки Агранова 26 февраля 1920 года*(239).

Сохранился и протокол допроса Ильина, состоявшегося в указанный день во Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Из текста его видно, что на вопрос о своей партийности Иван Александрович отвечал: "Всегда был и есмь беспартийный". А о своих политических убеждениях сообщал следующее: "Сочувствую всякой государственной власти, воспитывающей в народе нормальное правосознание"*(240).

Осенью 1921 года все преподаватели философских дисциплин, не являвшиеся членами коммунистической партии, были уволены с факультета общественных наук*(241) Московского университета и зачислены в штат созданного при университете Философского института. Среди них был и профессор И.А. Ильин. Впоследствии он писал в своих мемуарах об этом событии: "Осенний и весенний семестры 1921-1922 были моими последними семестрами в Московском Университете. Я объявил два "семинария" в Философском Институте: 1. "Философия Гегеля" и 2. "О методе философии". Семинарии были предназначены для студентов и студенток, кончающих филологический факультет по философскому отделению. Их было около 60 человек... Я знал, что им тут все будет странно, ново, опрокидывающе. Это были сплошь молодые, но уже закоренелые рассудочники-диалектики, воображавшие, что для философии достаточно кое-что прочесть и бойко о прочтенном рассуждать. Опыт духа, чувства, сердца - они просмотрели. Вложение в философский опыт всего человека казалось им неслыханной претензией; об ответственности этого делания им, по-видимому, никто не говорил; о нравственном и религиозном смысле философствования они сначала не хотели и думать. Постепенно, однако, атмосфера устанавливалась. Ко второму семестру атмосфера была превосходная. Аудитория загорелась, и занятия давали мне большое удовлетворение"*(242).

Профессор Ильин был не просто преподавателем, он был преподавателем-проповедником. Он передавал своим слушателям не только знания, но также чувства и мировоззрение. Он передавал им свои взгляды на общественную жизнь, свою увлеченность духовной стороной общественного бытия. Семинаристы его последних московских "семинариев" создали осенью 1922 года секцию по философии религии и на ее заседаниях продолжали изучать и обсуждать те проблемы, которые ставил перед ними на своих занятиях профессор Ильин*(243). Все это происходило в то время, когда большевистская власть осуществляла жестокие гонения на церковь, массовые расправы с религиозными служителями.

Учебные занятия со студентами, приносившие Ильину небольшой материальный доход и дававшие ему, как он сам признавался, большое душевное удовлетворение, не могли отвлечь его от мрачных мыслей о своем будущем и о судьбе России. Сознавая прежде с полной ясностью, что большевики воцарились в России надолго, он все же носил в себе надежду, пусть и хрупкую, на то, что в русском народе найдутся силы, способные победить это зло. В течение 1918, 1919, 1920 годов - в результате перемен в ходе гражданской войны - эта надежда то оставляла его, то опять в нем появлялась. Окончательное поражение Белой Гвардии в войне с большевиками, ставшее несомненным фактом к началу 1921 года, лишило Ильина каких-либо надежд на скорое избавление России от большевиков.

В ноябре 1921 года умер Александр Иванович Ильин. "Папа ушел с большою простотою и духовной красотой, - писал Иван Александрович 24 декабря сестре отца Любови Ивановне Гуревич. - Я застал его уже без сознания, и даже руку мою он уже не пожал. Он лежал потом спокойный, величавый, сочетая тихую, ясную доброту верхней половины лица с чрезвычайною волевою силою и победительностью в нижней половине. Когда мы уже прощались с ним - ни тени тления. А еще за три дня он на очереди подметал парадную лестницу своего дома и шутил со всеми соседями. Я не могу не выразить Вам этого: я гордился им последние годы и любовался. Я с тихою нежностью преклонился перед ним в его смерти. Какая простота, какое достоинство, почти не сознающее себя величие - в терпении, в отречении и в прощении. Мы положили его, как мне хотелось, в его старом дворянском мундире, только с черным воротником и с черными пуговицами. Мамино горе было бесконечно нежное и такое тихое, достойное и религиозно-послушное. Тут все - в этом событии проникнуто благородной красотою. Я ощутил в его уходе - не смерть, а "ныне отпущаеши" - молитву, которую я тихо читал над ним во время его последних, глубоких и беспомощных, вздохов. Это была не смерть, это было освобождение созревшего духа, - "безболезненное, непостыдное, мирное"; духа - переболевшего и победившего вся свою сильную и непокорную земную страстность. Было поистине что-то больше чем человеческое в тех простых и сдержанных слезах, с которыми он говорил последние годы о полянских крестьянах*(244).

У меня есть старый вопрос: не умирает ли человек вообще тем безболезненнее, чем более дух его при жизни очистился и созрел для мудрого, божественного бесстрастия?"*(245) Рассказывая далее о чувствах, охвативших его после смерти отца, Ильин признался: "Меня посетила минута малодушия; я думал с завистью о нем, ушедшем; жизнь стала так бесконечно страшнее и противоестественнее смерти, что смерть иногда кажется освобождающим покоем. Я никогда не думаю о самоубийстве и считаю его постыдным бегством; но в минуту малодушия душа иногда просит: "Отзови! Освободи!"... Если бы не любовь к родине, не чувство призвания и не жена моя - я бы давно разорвался от горя и отвращения..."*(246) (выделено мной. - В.Т.)

Помимо преподавания в различных учебных заведениях Москвы профессор Ильин читал в начале 20-х годов лекции по философии религии в Психологическом обществе, председателем которого он был избран в 1920 году*(247). В сороковой день с момента кончины своего отца Иван Александрович выступал на заседании этого общества с докладом на тему: "Религиозный смысл искренности". Среди слушателей присутствовала и его мать Екатерина Юльевна. "Вечер был очень хороший: напряженное, сосредоточенное настроение большой аудитории, на три четверти из молодежи, истовые, вдумчивые прения, почти ни одной фальшивой ноты"*(248), - писал Иван Александрович в письме к Л.И. Гуревич.

Впоследствии материал указанного доклада составит 19-ю главу его книги "Аксиомы религиозного опыта". Эта глава так и будет называться "О религиозной искренности". Ильин придавал данному явлению особое значение. "Без религиозной искренности, - говорил он в лекции, - все общение людей становится призрачным недоразумением, явлением пошлости, греха и обмана. Без нее нет нравственной силы, нет дружбы, нет брака, заключенного в небесах, нет семьи, нет школы, нет академии; нет государственно-патриотического единения людей; нет ни совместной молитвы, ни церкви.

Все становится иллюзией, самообманом и обманом. Все рассыпается в прах"*(249).


Дата добавления: 2015-04-16; просмотров: 11; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.031 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты