Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ. Ни у деда, ни у родителей никогда не было дачи




Читайте также:
  1. I. Государственный стандарт общего образования и его назначение
  2. I. Информационная безопасность Российской Федерации
  3. II 4. ПРЕОБРАЗОВАНИЯ (CONVERSIONS)
  4. II.5.2) Порядок образования и общие черты магистратуры.
  5. III. Преобразования при половом созревании
  6. XVIII ВЕК В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ
  7. Адвокатская палата субъекта Российской Федерации.
  8. Адвокатские образования, порядок их создания и организация работы.
  9. АДМИНИСТРАЦИЯ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ, ЕЕ РОЛЬ В ОБЕСПЕЧЕНИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  10. Актуальные проблемы истории в Российской историографии.

 

Ни у деда, ни у родителей никогда не было дачи. У него не было бабушки или тётушки, живущей в деревне недалеко от города. И в далёкой деревне у него не было родственников, к которым можно или нужно было бы хоть иногда ездить. Ему посчастливилось не служить в армии, и поэтому не пришлось вкусить некоего иного, кроме как домашнего, городского, образа жизни и быта. Он с самого рождения был и оставался сугубо городским жителем. Его родители были такими же. В их семье не было традиции ездить за грибами‑ягодами. Отец его презрительно относился к рыбалке, охоте и пикникам. Если в молодости родители и выезжали с друзьями куда‑нибудь на пикники или даже с палатками на природу, то от этого осталась в семейных альбомах только пара фотографий, а воспоминаний и рассказов не сохранилось вовсе. Он не выезжал в студенческие свои годы на сельскохозяйственные работы, и у него не было и не могло быть, в силу специфики образования, никакой учебной практики в сельской местности. Он, можно сказать, никогда не держал в руках лопату. Может быть, несколько раз в школьные годы весной поковырял клумбу в школьном дворе, под присмотром учительницы ботаники. Несколько раз он чистил снег лопатой всё в том же дворе и в те же годы.

Он не посадил в своей жизни ни дерева, ни куста, ни травинки. Не случилось. Не пришлось. Не было ни причины, ни возможности. У него пока не было в мире могил, или хотя бы одной могилы, за которой нужно было бы ухаживать, то есть приводить её в порядок весной, после зимы, заниматься цветами, травой. Жизнь пока его берегла от этого.

У него в квартире не было растений в горшках. Никаких. Ни одного. Даже самого неприхотливого, которое можно поливать только, когда вспомнишь о нём или неожиданно на него наткнёшься впервые за несколько недель, подойдя к окну и обнаружив его, едва живое, на подоконнике.

И когда он жил с родителями, с самого детства, он не помнил цветочных горшков с растениями возле себя. На кухне мама держала на окне какие‑то, что называется, цветы, которые никогда не цвели. У бабушки и деда в их состарившемся вместе с ними жилье были горшки с кактусами, и даже у окна в так называемой гостиной произрастало запылённое лимонное дерево, которое, по преданию, бабушка вырастила из косточки или из зёрнышка… Он просто не знал и затруднялся в определении: что же там у лимонов – зёрнышки или косточки. А бабушка гордо рассказывала, что давным‑давно сунула лимонную косточку‑зёрнышко в горшок с каким‑то цветком – и выросло дерево. И лимоны с него очень вкусные. Он тех лимонов не видывал и к дереву тому относился равнодушно. Да и вообще он сызмальства бывал у родителей отца редко. Там, в тёмной, затенённой квартире, окнами в глухой двор, никого особенно не ждали и могли лишь ненадолго изобразить радость. Он, будучи ещё совсем мальчиком, как‑то чувствовал, что дедушка и бабушка не особенно рады внуку, а потом в этом убедился, будучи постарше, когда у него родился брат. Внуки были лишними в той квартире с лимонным деревом.



Он был городской житель по сути и по крови. Растениям, водоёмам и животным в мире, в котором он родился и вырос, были отведены строго определённые места и функции. Деревья и кусты находились вдоль дорог и во дворах. На них никто, и он в том числе, не обращал почти никакого внимания. Были и другие деревья – в парках. Эти деревья доставляли удовольствие. Парки и их посещение были всегда связаны с удовольствием. Вода в городе была представлена несколькими фонтанами, прудами в парках, небольшим озером в самом большом парке, рекой с тремя мостами и набережной да речушкой, которая летом почти пересыхала и ужасно воняла в знойные безветренные дни. Животные в его мире обитали в цирке, в столичном зоопарке, и ещё в нескольких зоопарках тех городов, в которых он побывал. Неизвестные и неведомые животные, дикие или сельскохозяйственные, обитали за городом. Кошки, собаки и мелочь типа морских свинок животными не особенно ощущались. В его семье с незапамятных времён жил кот. Кот числился маминой собственностью. Это был мамин кот. Он понимал кота как довольно вредного, недоброго, ленивого, хитрого и мстительного человека с весьма своеобразными правами и обязанностями в их семье. Как животное кот не воспринимался. Животные были другие: медведи, волки, лошади, лисы, слоны, тигры, коровы, свиньи и так далее. Рыбы жили в парковом озере и в реке. Это он знал. Он какое‑то время успел порыбачить на озере и на реке. Лет в тринадцать у него была даже страсть к рыбалке. Уловов больших никогда не случалось. Уклейки, карасики, пескарики да ерши. Однажды попался ему довольно крупный и резвый окунь, которого он не мог забыть. Но рыбе из городских водоёмов никто у него дома не был рад. Даже кот. Он воротил от улова своё брезгливое, надменное лицо. Кот был таким же городским обитателем, как и он. И по сути, и по происхождению.



Он с рождения жил в городской среде и в любом городе чувствовал себя, как говорится, в своей тарелке. В его жизни не было любимых и знакомых сызмальства деревьев, любимого перелеска, чем‑то особым дорогого изгиба реки, холма, поля. Не было запахов, долетающих с полей или из коровника. Не было парного молока… Он знал, что такое молоко есть и что оно тёплое, потому что надоено из живой и тёплой коровы. Он даже однажды пригубил такое.



Ехал с друзьями поездом, и на одной из маленьких станций самый непоседливый и неугомонный его друг раздобыл целую банку тёплого ещё молока.

Он радостно ворвался в купе с этой банкой.

– Так! Давайте быстро, быстро, быстро!.. Пьём, ребята! Молоко ещё тёплое. Стоим всего пять минут…

А я тётке пообещал банку вернуть.

Компания была большая. Подбежали ребята из других купе. Банка пошла по рукам.

– Хоть вспомнить, какое молоко бывает на вкус… – протягивая руки за банкой, говорил кто‑то.

– Д‑а‑а! Это вам не из пакета порошковое молоко! – вытирая губы, вторил другой.

Когда банка дошла до него, он взял её в руки и почувствовал сильное тепло. Ему захотелось тут же отдать эту банку кому‑нибудь и не прикасаться к молоку. Это тепло было ему неприятным и незнакомым. Это было животное тепло из недр большого, незнакомого и почему‑то неприятного ему существа. Тепло какой‑то коровы.

– Давай быстрее! Давай… – подгоняли его.

Он поднёс банку к лицу, коснулся стекла губами, и из банки ему в нос именно что ударил сильный и сложный запах. Запах незнакомый. Тёплый и чужой. Он сразу понял, что так пахнет корова, коровье вымя, – о том, что у коровы есть вымя и именно из него добывают молоко, он знал… А ещё это был запах рук, которые надоили это молоко… И запах того места, где корова живёт… И ещё много оттенков.

Мурашки неприязни, брезгливости и почти отвращения пробежали по его спине, но он наклонил банку, молоко, ему показалось, обожгло губы, и он процедил в себя полуглоток молока и запах вместе с ним. Ему стоило неких усилий, чтобы не откашлять и не отплевать выпитое. Молоко было приторно сладким, приторно жирным, приторно живым и вообще приторным. А ещё ему показалось, что вот он коснулся – и в него проникли и корова, и вымя, и те самые руки.

У него не было никакого почтения к так называемым «домашним» продуктам. Все эти ахи и охи по поводу редисочки или укропчика со своей грядки вызывали у него, мягко сказать, недоумение и раздражение. А деревенское сало с дымком и чесночком пробуждало брезгливость. Как только видел сало, с толстой кожей по краю и точками щетинок на этой коже, он даже представить себе не мог, как это сало можно положить себе в рот.

Домашние колбасы, соленья, варенье и прочая снедь, сделанная неизвестно кем и в неведомых ему домах, купленная родителями на рынке или привезённая родителям их коллегами из деревень, с дач, от родительских коллег родителей с югов или северов… Всего этого он даже не касался. Не притрагивался ни к чему.

С каких пор родители стали придавать значение происхождению продуктов, он вспомнить не мог. Но в какой‑то момент и мама, и отец стали покупать «огурчики с рынка» или «картошечку деревенскую». Как‑то мама купила и засолила капусту, потом помидоры… Потом началось варенье, овощная икра… Но к тому моменту он уже не жил с родителями, а снимал маленькую квартиру в другой части города.

Для него всегда продукты питания да и все другие предметы продавались в магазине. Он не знал и не хотел другого молока, кроме того, которое продавалось в литровых пакетах, стоящих плотными рядами на полках супермаркетов. Он мог с закрытыми глазами определить по вкусу, молоко из какого пакета он пьёт. Из пакета с коровой на синем фоне или на розовом. Или же это молоко из пакета, на котором нарисованы небо и облака. У него было любимое молоко для завтрака с печеньем из красной пачки, и другое молоко, которое прекрасно подходило к пряникам, с принцессой на упаковке.

Он не представлял себе еду без коробок, банок, контейнеров и пакетов. Его это вполне устраивало. Он не знал и не хотел другого. Ему другое было не нужно, как и его родителям до поры. Ему даже магазинный мёд нравился больше, чем привезённый по просьбе родителей знакомыми с Алтая или из Башкирии. Почему‑то мёд местных пчёл ценился мало. Местные пчёлы были не в чести. Какой они делали мёд и делали ли вообще – он не знал, так как в магазинах местного мёда не продавали. Но пчёл он иногда видел. Они залетали в город единицами. Он знал, что они могут ужалить, и боялся их с детства. Опасался даже сухих, умерших, на подоконнике в подъезде. Что уж говорить о живых. Но в магазинном мёде не чувствовалось участия и прикосновения реальных пчёл, то есть летающих, мохнатых и потенциально жалящих насекомых, похожих на мух.

Как я уже говорил, он был городской житель. Городской житель как минимум в четвёртом поколении, и ничего растительно‑лесного, деревенско‑доморощенного, плодово‑ягодного и загородно‑дачного в его жизни не было. И он не ощущал недостатка в вышеперечисленном. Наоборот! Городской ландшафт и пейзаж были ему дороги и понимались им как жизненно необходимые пейзаж и ландшафт.

Но при всём при том наш герой не был незнающим и не нюхавшим жизни городским чистоплюем. Городскую жизнь он знал как раз хорошо. Он никогда не был из числа центровых ребят или из золотой молодёжи. Его родители тоже не были, как говорится, вхожи и приняты. Их должности не позволяли им быть людьми заметными и влиятельными. Отец всю жизнь делал металлоконструкции, а потом ездил их монтировать в разные города. Один из московских мостов был сделан на отцовском заводе. Когда собирали мост, родители больше полугода прожили в Москве. Он был с ними и ходил в московскую школу. Ему понравилось. Ему понравилась жизнь в Москве. Жизнь была как жизнь, вот только сам город был мощнее, и городская его суть была гораздо более городской, что ли. Совсем городской! Предельно городской! И эта суть далась ему легко и даже с удовольствием. Чувствовались объёмы и размеры этого великого города. Вернувшись из столицы, он ощутил, что в своём городе ему тесновато. Но всё равно всё понятно и комфортно. А ещё поездка в Москву его убедила в том, что он сможет жить и работать в любом городе… И даже, скорее всего, в любом городе мира.

Последние годы у него была интересная и очень ответственная работа. Ему повезло найти работу по той специальности, которой он учился. Он стал работать специалистом по медицинскому оборудованию.

Со временем у него началось много командировок по разным городам и даже странам. Он бывал в Европе: в Германии, Австрии, Франции…

Эти страны показались ему очень большими парками. Парками, в которых есть в том числе города, городки, деревни, аэропорты, разнообразные промышленные предприятия. Но это всё равно в целом – парки. Железные дороги в этих парках, казалось, были проложены для украшения и разнообразия ландшафта. Уж больно красивы были сами железнодорожные пути, тоннели, мосты и станции. Слишком жёлтыми были цистерны, слишком блестящими скоростные пассажирские поезда и слишком красными фуражки железнодорожников. Сельский пейзаж за окном европейского поезда был таким, что становилось ясно: здесь невозможно купить банку парного молока. Здесь самой банки не найдётся.

Поля, перелески, холмы, горы, реки были за окном немецкого или французского поезда похожи на рукотворные элементы паркового устройства. Когда поймал себя на этой мысли, он заулыбался сам себе. Он вывел тогда для себя следующее: у нас парки находятся в городах, а в Европе города находятся в парке. Тогда же он ощутил всю старую Европу как очень большой, многоквартальный город, в основном состоящий из парковой территории. Европа сразу стала для него чем‑то очень приятным, милым и скучным.

В своём городе к своим двадцати восьми годам он успел пожить на всех окраинах. Сначала на одной окраине была маленькая комната и длиннющий коридор. Потом на другой окраине была квартирка из комнаты и кухни. Там оба окна жилища выходили на большую железнодорожную станцию, которая круглосуточно шумела и гудела, грохотала и бубнила голосами из хриплых громкоговорителей. Потом было жильё возле так называемой «пожарки». Красивое старое здание с рядом больших ворот, в которые заезжали и из которых с воем вырывались красные пожарные машины, находилось прямо через дорогу от пятиэтажки, где он тогда жил с родителями. Он на всю жизнь запомнил и научился не просыпаться и не бояться воя сирен в ночи. Потом родился брат, и его жизненное пространство хоть и уменьшилось, но стало более обособленным от родительского. Тогда же и город принял его в свои улицы и маршруты без сопровождения. Без присмотра.

Вскоре у него появилась «своя компания», а вместе с ней – и давно остановленные стройки, брошенные пустующие здания, заводские закрытые территории, лабиринты гаражей, складов, и прочие труднодоступные, тёмные и манящие глубины городских дебрей. Были костры в каких‑то руинах и испечённая в этих кострах картошка, ловко унесённая из дома. Были опасности, которые опасностями не ощущались. Совсем! Даже смертельные. Были стычки с другими забредшими на ту же территорию сверстниками и бегства от компаний постарше. Город тогда стал для него бездонным и бесконечным.

Потом родители улучшили свои жизненные показатели и переехали в тот район и ту квартиру, откуда он ушёл в свою самостоятельную жизнь и где родители остались, чтобы встретить старость, ничего другого для себя уже не ожидая. В том районе, где они тогда поселились, был большой неухоженный парк с озером в его глубине. До реки от нового жилища было недалеко. Темой компании, с которой он познакомился в новом для себя районе, была рыбалка.

Втянувшись в новую компанию, он тоже ненадолго увлёкся рыбалкой. Но рыбалкой не как видом добычи, а как азартным занятием. Рыбачить ходили в парк, на озеро. Лето почти всё прошло на его берегу. Приходили рано утром, возвращались после полудня по домам поесть и, если получалось, поспать. К вечеру те, кого отпускали, снова приходили к озеру.

Каких‑то рыбёшек можно было поймать скорее утром. В утренние часы у него случался даже азарт. Бредущие через парк на работу люди или выбежавшие на прогулку, тяготеющие к спорту горожане часто останавливались рядом с юными рыболовами и глазели. Приятно было выдернуть у них на глазах пусть даже крошечную уклейку, снять с крючка и матёрым жестом бросить её обратно в воду, коротко ругнувшись голосом опытного рыбака. Пойманный карасик, даже совсем маленький, у всех вызывал восторг и возгласы одобрения.

Серьёзную рыбу можно было выудить из реки. Но на реке рыбачить было невесело. Там царили мужики. То есть там заправляли и занимали лучшие места взрослые рыболовы с серьёзными снастями и намерениями. Они не любили соседства мальчишек с их легкомысленными удочками и поведением. При любом удобном случае, стоило мальчишкам начать громко разговаривать, смеяться или просто возиться, мужики прогоняли пацанов прочь.

Он только однажды поймал в реке окуня. Большого, яркого и очень сильного. Прошли годы, но он не мог забыть, с каким трудом тащил из реки быструю и порывистую рыбу. Руки его помнили приятную дрожь удилища от усилий рвущегося с лески окуня. Тот окунь был пиком его рыбацкой недолгой карьеры.

После поимки окуня походы к озеру за рыбьей мелюзгой стали скучны и потеряли смысл. На реке рыбачить было сложно. Случайно попавшийся на его вполне детскую удочку окунь был неповторим. Нужно было покупать серьёзную снасть, втираться в доверие к мужикам и вообще изменить образ жизни. Самая серьёзная рыбалка была ночью под железнодорожным мостом. С набережной тоже можно было ловить, но только имея очень хороший спиннинг и массу разнообразных приспособлений. Нужно было жить этим. Жить и день и ночь. Но ночью его никто не отпустил бы никуда, тем более к реке, да ещё под железнодорожный мост. А потом пришла осень, школа, похолодало. Рыбалка закончилась в его жизни сама собой.

Были какие‑то ещё увлечения, попытки заниматься плаванием. Но однажды он прокатился на картинге – и всё. Остальные интересы и отвлекающие факторы отступили и пропали. Он стал гонять. Гонять наяву и во сне. Целиком и полностью ушёл он в скорость, рёв двигателей, в механику и электронику.

Первым серьёзным приобретением в его жизни стал хоть и старенький, но бешеный автомобиль. Он упорно, с удовольствием приводил его в порядок и много ездил на нём. Больше чем нужно. Город в ночные часы стал для него особым пространством скорости и свободы. Под музыку, звучащую в машине, город становился иной реальностью. Город создавал ощущение попадания в кино, где он был и героем, и зрителем, и автором.

К своим двадцати восьми годам он по‑прежнему снимал маленькую квартирку, в которой было всё так, как ему нравилось, то есть просто – чисто и аккуратно. А пару лет назад он чуть было не женился, но не выдержал совместного быта. У него уже был почти автомобиль мечты. В смысле такой автомобиль, о котором он мечтал лет пять назад, а приобретя который он тут же приобрёл другую мечту. Ему нравилась его работа, хоть он и не видел в ней для себя новых перспектив. Однако ещё пару лет он не хотел ничего менять в своей жизни… Ни работу, ни жильё, ни машину. Ему было комфортно в своём возрасте, в своих обстоятельствах и в своём городе.

Он спокойно посещал другие города и страны. Они не вызывали у него желания в них остаться. Он с удовольствием возвращался. Он и политикой не интересовался вовсе. Он не разделял всеобщего катастрофического взгляда коллег и приятелей на то, что царит и творится в стране и мире.

Единственно, чего он не любил в своём городе, – это летней жары. Его промышленному и довольно пыльному городу зной категорически не шёл. Он просто не знал, что можно делать в городе в жару. Но за город ехать не хотел. Не любил и не понимал радости загородного отдыха. Самое неприятное из загорода само прилетало в город. Комары долетали даже до центра, не говоря уж об окраинах. Однако в этот раз июнь выдался весьма дождливым и прохладным. Ему было комфортно в такую погоду. Июль обещал быть по каким‑то приметам таким же. Город к началу июля почти вымер, и по нему было совсем приятно ездить в любое время суток. А в августе он собирался съездить в какой‑нибудь город на берег хорошего и тёплого моря. И было с кем поехать.

Настроение ему не испортило даже то, что на работе сменился руководитель. С прежней руководительницей у него были очень хорошие и уважительные отношения. Она была, как говорится, крепкий начальник, но решила поменять место жительства и уехать в другой город. Откуда‑то с югов тут же прислали нового руководителя. Молодого, с виду не более сорока. Чрезмерно весёлого, с южным смешным «гэ» и сразу начавшего ко всем обращаться на «ты». Это сначала сильно раздражало и насторожило нашего героя, но потом он убедился, что новый руководитель – хороший специалист, а это он уважал, и это точно было важно в их работе. А ещё он понял, что веселье начальника, его хиханьки да хаханьки, его чаще всего не остроумные, но задорные прибаутки – всё это искренне. Просто человек с юга. Вот и всё.

Проработав почти месяц, руководитель собрал весь коллектив в своём кабинете. За окном накрапывал июльский дождик.

– Дорогие коллеги! – разулыбавшись, начал он, поправив рукой свои чёрные, кудрявые и непослушные, без признаков седины волосы. Тёмные глаза его улыбались и сверкали. – Мне посчастливилось попасть в ваш… Будем теперь говорить «наш» коллектив и возглавить его. На прежнем месте работы, где я не занимал столь почётной должности, у нас была традиция… Каждый новый руководитель любого уровня устраивал вечеринку на свой вкус. Так можно было сразу о нём многое понять. Например, понять всё о его щедрости… – сказал он и сам засмеялся своей шутке. – А также можно было понять, что человек любит и не любит. Это важно в работе любого коллектива. Хочу предложить вам таким же образом познакомиться с собой… Точнее, хочу вас с собой поближе познакомить. – Тут он снова засмеялся сам себе, совершенно не обращая внимания на то, что больше никто не смеётся, а только некоторые вежливо улыбаются.

– Так вот, – продолжил он. – В следующую пятницу всем коллективом едем на рыбалку с ночевой! Я заядлый рыбак, но местной рыбалки не знаю. Палатки и прочее, в том числе и автобус… Не волнуйтесь! Это всё за счёт принимающей стороны. – И он снова засмеялся.

– Простите, но у нас другие планы, – послышался женский голос.

– Ревнивых мужей можно брать с собой, – тут же парировал начальник всё так же весело. – Милые дамы, не переживайте! Никто вас рыбачить заставлять не будет. Я устрою просто пикник. Кто‑нибудь у нас играет на гитаре, кроме меня?..

Из шестнадцати человек четверо сразу нашли самые весомые и непреодолимые причины не ехать ни на пикник, ни на рыбалку. Остальные же, кроме бухгалтерии, то есть кроме двух дам около пятидесяти – главного бухгалтера и просто бухгалтера, – сделали печальные лица и промолчали в поисках аргументов и весомых причин тоже никуда не ехать.

Взгляд шефа померк. Он по‑детски растерянно обвёл собравшихся взглядом. Наконец шеф встретился взглядом с ним:

– А от тебя я никакого отказа не приму! Даже не думай. Ты… как самый молодой наш сотрудник мне поможешь! Я очень рассчитываю. – И руководитель заулыбался, с надеждой глядя на него.

Под этим взглядом он не смог отказать, не смог найти или сочинить причину не ехать. Он даже не смог продемонстрировать на лице решительного нежелания ехать на этот коллективный загородный отдых.

– Дорогие коллеги, – снова громко и решительно сказал начальник. Мною предложенная… э‑э‑э… инициатива… Назовём её рыбалкой… Произойдёт при любой погоде. Следующую пятницу своей властью объявляю нерабочей. Лето же, коллеги! Надо пытаться больше отдыхать… То есть у вас есть до пятницы время решить все вопросы, чтобы поехать. Мужей, жён и детей, которые без вас не могут прожить и дня и которых некуда пристроить, позволяю брать с собой… Отказ поехать как прогул зафиксирован не будет. Но запомнится как предательство! – И он захохотал опять совершенно один. – Ну, коллеги!!! Я же не вагоны вас зову разгружать! Я и супругу свою возьму…

В течение нескольких дней после этого объявления ещё три члена коллектива сообщили о своей решительной невозможности ехать за город для более близкого знакомства с новым начальником. Одна сотрудница слегла с простудой, остальные, кто охотно, кто – напротив, неохотно, решили подчиниться. А шеф развил бурную деятельность. Было видно, что для него эти сборы, эта подготовка и грядущая поездка очень важны, значимы и он всё это очень любит. За день до поездки всё было продумано и подготовлено. Шеф купил или нашёл у кого‑то на время палатки, тенты, необходимую утварь и раскладную мебель, спальные мешки, сетку для волейбола, газовые фонари, дымовые шашки от комаров, топоры, бензопилу и нужное количество самых разнообразных рыболовных снастей.

Ещё он сам определился с местом проведения пикника. Как‑то выяснил, разузнал, выведал у старожилов и местных знакомых да в придачу пообещал взять с собой какого‑то отставного майора, который якобы знает все рыбные места в радиусе пятисот километров. Место было выбрано неблизкое.

– Полторы сотни верст прокатимся, – доверительно сообщил шеф нашему герою. – Далековато, но тут места у вас дивные! Красота, да и только… Но знаешь, ты на своей машине даже и не думай туда ехать. Твоя ракета туда не проедет. На брюхо сядет. Туда нужна техника посерьёзнее… Извини… В смысле проходимее.

Ему пришлось во многом начальнику помогать. За пару дней до назначенной пятницы он ездил по магазинам покупать на выданные деньги и по списку непонятные ему вещи. От поездки на рынок накануне пикника он решительно отказался, сказав, что ничего не понимает ни в рыбе, ни в мясе и не знает, как и что покупать на рынке. Он не солгал. Когда‑то он питался дома, и только иногда родители посылали его в магазин. Последние годы жизни он либо ел где‑то, либо разогревал купленные готовые блюда у себя дома, либо что‑то разводил или доводил до кипения по инструкции на упаковке. Его молодой, оптимистично настроенный городской организм спокойно принимал такую пищу. Когда обнаружил некоторую дряблость живота и небольшие излишества на боках, он отнёс это на счёт того, что слишком много времени проводит за рулём, а также сидя на работе или лёжа дома. Но подумал при этом, что всегда успеет и сможет всё лишнее быстро убрать и привести себя в форму. Он не стал менять до поры ничего в своём образе жизни.

Начальник, услышав отказ ехать на рынок, отнёсся к его аргументам сочувственно, немного подумал и всё‑таки приказал ему ехать.

Наш герой никогда не бывал на городском рынке в родном городе. И в других городах тоже. В каких‑то европейских городах случались какие‑то сувенирные рыночки. Не более того. Ему казалось, что он про свой город знает всё. Но рынок оказался территорией совсем иной жизни, чем та, которую он знал. Зато новый начальник на том рынке был как рыба в воде. И хоть он тоже именно на том рынке был впервые, но по всему было ясно, что он знает некую суть, которая присуща любому рынку и рыночку во всех городах, посёлках и на всех станциях бескрайней страны.

Новый шеф с первого шага, кажется, по запаху моментально сориентировался на местном рынке.

– Сначала мясо, – сказал шеф и потащил его куда‑то с таким выражением лица, которое напомнило ему маминого кота.

На него обрушились мощные, ничем не прикрытые и незамутнённые, откровенные запахи. Воздух от этих запахов казался густым, и он не хотел им дышать. Голова моментально пошла кругом. Ему неприятно было вдыхать в себя дух разнообразного сырого мяса, дроблёных костей, кожи, жира и потрохов. Но другой дыхательной смеси не было в просторном, светлом и гулком помещении, наполненном только рядами столов, на которых лежало мясо, на которых его рубили, резали, взвешивали. Туши и части туш висели на крюках… Свиная голова улыбнулась ему с одного из столов, и он чуть не сбежал вон.

– Да, небогато у вас! Вот у нас… Я тебя свожу как‑нибудь на рынок в наших краях, – быстро шагая вдоль столов, мужиков и тёток в, так сказать, «белых халатах» и скользя по мясу быстрым, опытным взглядом, тихонечко сказал начальник. – Ну ничего, ничего, найдём!

И он действительно нашёл. Вдруг остановился, уставился на мясо, которое, на первый взгляд, ничем не отличалось от остального.

– Так! – сказал шеф себе под нос. – Шашлычок у нас есть.

А ему хотелось скорее уйти от этого мяса и запаха. Ему не хотелось никакого шашлыка, и казалось, что он вообще больше никогда мяса есть не будет ни в каком виде.

Начальник вложил ему в руку тяжеленный пакет с купленным мясом и потащил за собой. А вокруг были такие лица и люди, каких он у себя в городе прежде не встречал.

В молочном павильоне стоял тот самый приторный запах, которого он не мог забыть после пробы парного молока. Только здесь запах был мощнее, масштабнее и жирнее. Люди в этом павильоне все были какие‑то румяные, круглолицые и улыбчивые. И халаты были белее. Тут у него совсем закружилась голова и выступил пот на лбу. Он почувствовал лёгкий рвотный позыв. Благо там они были недолго.

– А теперь зелень поищем… – И шеф вытащил его на открытый воздух, туда, где были прилавки с плодами земли.

Среди местной зелени и овощей начальник затосковал.

– Да‑а‑а! За такие деньги люди тут такое едят!.. Ох, жалко людей! Как вы тут живы‑то ещё?.. – И шеф засмеялся сам себе.

Но он и там нашёл всё, что хотел найти, остался почти доволен и шёл приплясывая. Были ещё покупки. Наш герой был обвешан пакетами, как вьючное животное.

– Ну и напоследок рыбки возьмём. Рыбалка рыбалкой, но уха у нас должна быть гарантирована изначально. – Тут шеф подмигнул и увлёк его в сторону рыбного павильончика, который был маленький, но запах от него волнами долетал до отдалённых уголков рынка при удачных порывах ветра.

То, что он решился шагнуть туда, где торговали рыбой, герой наш ощутил как личный подвиг. Там было темнее, прохладнее и хуже, чем везде до этого. Там пахло рыбным адом. Рыбьей преисподней.

Но шефу там было интереснее всего.

– Так! – подойдя к одному из лотков, сказал он. – Это же налим? Какой красавец! А где такого добыли?.. Да‑а‑а?! А как вы его добываете?

И так было практически у каждого прилавка.

– Ой, это у вас сазанчики? Да какие знатные! А где добыли?.. Я тут приезжий. На недельку. Мне сказать можно. Я же уеду, – хитро улыбаясь, говорил шеф с продавцом. – А это у нас кто? Не может быть!!! Сиг! Где же вы сига такого взяли? Красота!.. Далеко небось ездили?.. Ничего себе!!! Далеко! Ой, а тут‑то, полюбуйтесь, кто у нас, – с особой нежностью сказал шеф возле одного лотка. – Это линьки! Как же я люблю ловить линя! Хитрая, осторожная рыба. Зато клюёт как аристократ! А линя где взяли?.. Понятно! – промурлыкал шеф и повернулся к главному герою: – Эх, соскучился я по рыбалке! Завтра, чувствую, должен быть мой день! И вот увидишь…

Погода будет дивная, как на заказ!

Шеф переговорил со всеми продавцами павильона, у всех что‑то выведал, вынюхал, разузнал. Купил разной рыбы и остался доволен. А герою нашему среди мёртвой рыбы, напротив, стало совсем грустно и тошно.

Выйдя с рынка, он вздохнул полной грудью, а шеф быстро затащил его на веранду какого‑то кафе и взял по бокалу светлого холодного пива. Он давно не пил пива и всегда считал, что не любит этого напитка. Но в этот раз он приник к бокалу как к сосуду со спасительным нектаром. Это было так вовремя и уместно! Это было просто то, что надо! Он вдруг почувствовал симпатию к своему шефу, хоть и совершенно не хотел ехать ни на какую рыбалку, а с радостью поработал бы, как положено, в пятницу. И дела были намечены, и вообще… К тому же вечером пятницы и в ночь на субботу город особенно цветаст, многолик и многообещающ. Но он вдруг решил ехать за город с лёгким сердцем и не жалеть об этом.

Когда он засыпал, за окном накрапывал дождик. Он вспомнил прогноз шефа и усмехнулся. А ещё он подумал, что, если дождь не закончится, поедут за город только они с шефом, вдвоём. Он хорошо знал свой рабочий коллектив.

Утром его разбудил не сигнал будильника, а яркий ранний июльский свет в окно. Утро было не просто хорошим… Утро было именно что роскошное.

 

К его удивлению, все собрались весёлые и очевидно желающие активного отдыха. И все были одеты особым образом. Такими своих коллег он никогда не видел. На всех были какие‑то явно не новые, но чистые и уютные штаны и рубахи. На головах – весёлые летние кепки, фуражки и жизнерадостные косынки. А ещё на всех были какие‑то поношенные кеды, или сандалии, или старые летние ботинки. Главный бухгалтер принесла целую корзину намытой до блеска редиски, морковки и гороха в стручках.

– Ребята, – объявила она, – по дороге будем грызть. Всё своё, сама растила.

Бухгалтер пришла с мужем, долговязым, медлительным и улыбчивым человеком. Водитель начальника, доставшийся ему по наследству от прежней руководительницы и в честь пикника освобождённый от руля, пришёл со своей барышней. Это была девица с такими формами, в маечке настолько ей не по размеру, что, невольно думая совсем о другом, наш герой проводил эту девицу взглядом и скользнул глазами по тем местам, которые, как он сам себя уверял, были совершенно не в его вкусе. Следом он уловил взгляд мужа бухгалтера, устремлённый туда же. Технический отдел в полном составе, то есть все два человека пришли с жёнами. Больше никто из коллектива своих родственников и знакомых не привёл.

Шеф сновал туда и сюда. Всем что‑то говорил, смеялся, проверял всё напоследок.

Отставной майор, тот самый, о котором говорил шеф, то есть знаток рыбных мест, подошёл к каждому и пожал всем руки. Он представлялся по имени‑отчеству, а потом отошёл в сторонку и курил. Одет он был в летний военный камуфляж. Казался независимым, но, очевидно, старался таким казаться.

Жена шефа появилась последней и оказалась молодой, миниатюрной, остролицей блондиночкой в летнем розовом спортивном костюме, с укладкой и макияжем. Она была высокомерно вежлива, а коллектив рассматривал её с недоумением. Он же почувствовал, что ему жаль, что у шефа такая жена.

Сам он был одет в синий с белыми полосками спортивный костюм и совсем новые кроссовки. Он подумал, что так одеться будет в самый раз. Кроссовки он вообще надел впервые. Белые, с белыми замшевыми носами. Увидев, что жена шефа одета в едином с ним стиле, он пожалел, что так вырядился. Он вспомнил старенькие свои джинсы и синий комбинезон, в котором обычно мыл машину. Вспомнил пару поношенных рубах, которые были бы теперь уместнее и удобнее.

Вся компания должна была разместиться в трёх автомобилях. Во внедорожнике шефа ехали сам шеф, его жена, а также водитель со своей девицей. Багажник этой машины был под завязку забит разными вещами, и даже на крыше находился большой и вместительный кофр. Пара человек должны были ехать в стареньком, но чистеньком, кажущемся вездеходом автомобиле майора. Остальные размещались в микроавтобусе, где‑то найденном начальником, водитель которого безучастно дремал в кабине. Наш герой посмотрел на автобус и сильно пожалел о том, что решил ехать не на своей машине.

Перед стартом, а стартовали с парковки двора офисного здания, руководитель собрал всех в круг.

– Дорогие коллеги, и я очень надеюсь, что с сегодняшнего дня – друзья! – начал он громко. – Традиции вместе не только работать, но и отдыхать, праздновать что‑то, вместе радоваться… Эти традиции уходят, забываются… А это обидно! Я очень надеюсь, что сегодня у нас получится праздник! Маленький, но праздник… Я специально не сказал вам и запретил тем, кто допущен к моей личной информации, сообщать, что у меня сегодня день рождения… – На этих словах все загудели. – И у меня сегодня почти юбилей. Мне сегодня стукнуло сорок пять! Так что все у меня сегодня в гостях!..

Тут все заговорили разом. Все поздравляли, качали головами, мол, разве можно устраивать такие сюрпризы, мол, как же без подарков. Кто‑то предложил сразу выпить, но в дорогу решили не пить. В итоге всё же удалось рассесться по машинам и тронуться. Первым поехал майор, потом шеф, а следом автобус.

Стоило проехать всего каких‑то минут десять, из города ещё не успели выехать, как женщины, а вместе с ними и муж бухгалтера, запели. Запели какую‑то громкую и при этом унылую песню. На свет извлекли бутылку чего‑то ярко‑красного.

– Домашняя наливочка! – прозвучало гордо. – Начнём?! За шефа и за успех нашего предприятия…

Бутылку выпили очень быстро. Но она была не последняя. Наливка оказалась кислой, какой‑то ягодной, но не противной. Скорее она была наивная. Он выпил несколько глотков из пластикового стаканчика и молча протянул его за добавкой. Пели довольно долго. Но потом устали, притихли и стали дремать или смотреть в окна.

Добирались трудно, часа четыре. Отставной майор в какой‑то момент уверенно повернул не туда и долго в этом не мог признаться, видимо, даже самому себе. Заехали чёрт‑те куда. Потом долго возвращались, долго искали нужный поворот. Заруливали в какие‑то деревни. Шеф, когда случались остановки, всех подбадривал, веселил. А все действительно утомились и приуныли. Но после мытарств и тряски по пыльной, а то ещё вязкой от затяжных дождей грунтовой дороги их караван добрался‑таки до места. Во всяком случае, майор уверенно остановил своё транспортное средство на пологом берегу извилистой быстрой речки и решительно вышел из кабины.

А погода стояла на редкость! Было по‑настоящему знойно. Но ветер сдувал духоту и делал зной ласковым. Травостой на берегу гремел кузнечиками, в воздухе было полно всякого движения: бабочек, стрекоз, жужжащих крупных и мелких кровопийц, пчёл и прочей мелочи. Небо над речкой чертили птицы. Противоположный берег уходил вверх холмом с березняком. А поляну за спиной и по бокам обрамлял хороший, сочный лес.

Шеф выскочил из машины и раскинул в стороны руки, выражая радость и даже восторг. Из автобуса все выходили, а точнее, почти выпадали, громко тянули воздух носами и смачно потягивались. Сидевший рядом с водителем долговязый муж бухгалтера открыл свою дверцу, понюхал воздух и, оглянувшись на жену, молвил:

– Благодать, да и только!

В дороге наш герой задремал от тряски. Теперь он оглядывался по сторонам, ещё не выйдя из автобуса и из дремоты. Он на слово верил тем, кто восхищался красотой места, куда они прибыли. Он им верил, полагая, что им есть с чем сравнивать. Ему сравнивать было не с чем. Разве что с парком.

Он вдохнул влетающий в салон автобуса пахучий и очень тёплый воздух, оценил, что ни один запах в его смеси не выпячивается, не слишком силён и не забивает другие. Второй глубокий вдох он сделал с удовольствием и только тогда шагнул из автобуса в траву. Он прищурился от яркого солнца. Пожалел, что не взял тёмные очки, огляделся ещё раз и вздохнул с ещё большим удовольствием. Он так стоял и глазел по сторонам, пока все бегали, охали, ахали, подходили к реке и мочили в ней руки.

Он стоял и чувствовал удовольствие и от запаха, и от зноя, и от ветра, и от того, что видит и слышит вокруг. Он стоял, держась левой рукой за автобус… А муж бухгалтера, который вышел в свою дверцу и стоял рядом, вдруг радостно сказал:

– Э‑э‑эх! Красота! – И он с силой… и даже с оттяжкой захлопнул дверцу, из которой вышел…

 

Наш герой не понял, откуда вдруг пришла дикая, огромная и всепоглощающая боль. Точнее, увидел вспышку, а потом всё померкло… Померкло всё то, что было так хорошо, приятно и красиво.

 

Он не то чтобы не помнил – он и не знал даже, закричал он от боли или нет. Боль была такая, какую он прежде не испытывал. У него случались вывихи, ссадины, синяки, у него болели зубы. Сильно болели однажды. Он попадал пару раз в аварии. Ломал ребро, руку и знал, что такое сотрясение мозга. Но то, что с ним случилось теперь… Такой боли он не пробовал. Он не сразу понял, что пришла она в него из большого пальца левой руки, которая попала под захлопнутую дверцу автобуса. Зрение, а точнее, возможность видеть и удерживать видимое в резкости, пришло чуть раньше, чем вернулся слух и возможность понимать звуки.

Он видел суету вокруг себя, слышал выкрики типа: «А палец‑то на месте?», «Лёд, лёд нужен! Мы же брали с собой лёд!», «Мальчики, его в город нужно везти!», «Как ты? Как ты? Ну‑ка на меня посмотри!» – и прочую чепуху в том же роде. А он не отвечал. Он просто целиком и полностью состоял из боли. Боли, в которой трудно было отыскать источник и эпицентр.

– Да жив я, жив, – сидя в траве, раскинув ноги в стороны и откинувшись на колесо автобуса, смог он сказать наконец.

Он ещё не видел свой палец. Левую руку держал шеф, стоя рядом с ним на коленях. Он держал его руку, задрав её вверх. А все, кто мог, разглядывали кисть и сам палец.

– Надо вверх руку держать, чтобы кровь отливала, – самым убедительным тоном сказал шеф. – Сейчас лёд принесут, и сразу будет полегче.

– Ой, Виталечка, родненький, прости его! – сквозь слёзы и заламывая руки, взмолилась бухгалтер. – Он же… – но она не договорила.

– Пошевели пальцем, – вдруг в самое ухо сказал отставной майор.

Но Виталий, а именно так звали нашего героя, не понимал, где находится его палец и как можно отдать ему команду пошевелиться. Он чувствовал только боль.

Вскоре принесли лёд. Целый пластмассовый холодильник для пикников. Кто‑то взял оттуда пригоршню льда, уложил подтаявшие кубики в какую‑то найденную тряпочку. Лёд приложили к пальцу, которого Виталий по‑прежнему не видел. Он громко застонал и прижал колени к груди. Боль, кажущаяся невыносимой, стала резко сильнее и больше.

– Так! – передав лёд и руку Виталия в чьи‑то другие руки, сказал шеф. – Случилась, можно сказать, производственная травма… Но жизнь на этом не заканчивается! Начинаем разбивать наш лагерь. Мужчины, за мной! Женщины… тоже за мной! – после этих слов он наклонился к Виталию. – Прости, – почти прошептал он. – Потерпи, будь мужчиной! Посиди здесь. Подержи палец в холоде. А мы пока всё устроим. Перелома вроде нету… Посмотрим, понаблюдаем… Сам понимаешь… Кто сейчас тебя в город повезёт?.. Но перелома всё‑таки быть не должно… – И, повернувшись ко всем, он повысил голос: – Так! Начнём с разгрузки.

Его оставили одного сидеть в тени автобуса. Мокрую тряпку с тающим льдом вложили в правую руку вместе с левой, пострадавшей. Он не без страха посмотрел на палец, который сообщал всему организму ужасную боль. Он боялся увидеть непоправимое увечье, сильное разрушение. Но увидел побелевшую от холода, сморщенную от влаги свою, но какую‑то чужую кисть и совсем целый большой палец, с белым рубцом через весь ноготь. Палец заметно распух и под ногтем стало темно, особенно вокруг рубца. Но то, что палец цел и на месте, сильно его успокоило. Правда, боль от этого не стихла.

Рассмотрев раненый палец, он локализовал боль и ощутил в нём тихую, но мучительную пульсацию. Боль в пальце была такой, что хотелось оторвать его и выбросить как можно дальше. Он, возможно, так бы и сделал, если бы это было осуществимо. Рассмотрев повреждение, Виталий застонал, лёг на бок в траву, поджал под себя ноги и зажмурился. Он чувствовал озноб, будто его всего окатили студёной водой, и ему хотелось высохнуть и согреться.

А вся компания шумно и весело занималась, кто чем. Звучал смех, громкие прибаутки, стучали топоры. Кто‑то включил музыку. Музыка была плохая.

Над всеми звуками часто возникал голос шефа. Он то давал указания, то шутил, а то кого‑то хвалил.

К Виталию периодически подходили. Женщины подходили поинтересоваться, как его палец, как он вообще и что ему нужно. Они же укрыли его чем‑то и предложили обезболивающее. Сначала он от обезболивающего отказался, а потом принял предложенное. И через некоторое время сам попросил ещё.

Мужчины подходили реже и интересовались менее искренне. Только муж бухгалтера сильно переживал, но не знал, какими словами выразить своё сочувствие.

– Ну сколько будем изображать из себя убитого? – поинтересовался бывший майор.

Виталий хотел послать его куда подальше, но не стал этого делать. Шеф подошёл к нему после всех. Он присел на корточки рядом, взял повреждённую руку и внимательно осмотрел палец.

– Нет. Перелома определённо быть не должно, – резюмировал он. – Давай‑ка вставай. Сейчас забинтуем палец, и, в силу возможностей, подключайся к работе. Труд, он спасает от всего! Труд – он… Сам знаешь, кого из кого сделал. Давай! Знаю, что больно. Но терпи, казак! Так у нас говорят… Палец‑то зашиб хоть и важный, но их у тебя ещё много… Пальцев.

Давай!.. Будь мужчиной! – сказал он, улыбаясь.

А Виталию стало обидно. Он видел, что внешние признаки травмы даже близко не соответствуют той дикой боли, которая разрывала ему мозг.

– Кто‑нибудь у нас умеет бинтовать?! Кто‑то может у нас квалифицированно наложить бинт? – перекрывая все шумы, крикнул шеф. – Вот! Обслуживаем сложнейшую медицинскую технику, а палец коллеге забинтовать не можем.

В итоге бинт нашли, и палец был забинтован. Виталий не понимал, зачем это делается, но подчинился. Его воля была полностью блокирована болью. Он очень хотел выключить музыку или уничтожить её источник, но не решался, да и сил не было. Ему дали ещё какого‑то обезболивающего и кто‑то настоял на том, чтобы он выпил коньяку из фляжки. Голова от таблеток, звуков и коньяка стала как цельнодеревянное изделие. Вот только мучительный пульс под бинтом усилился. Да и палец казался огромным и быстрорастущим. Виталий медленно ходил от группы тех, кто ставил палатку, к тем, кто возился с едой и устройством большого, общего, стола. Он искренне пытался быть полезен, но не мог быть таковым. Женщины его жалели, мужчины не обращали внимания.

– Виталик, родной, – вдруг ни с того ни с сего ехидно сказал ему водитель шефа, привязывая что‑то к чему‑то. Сказал негромко, но те, кто был рядом, услышали. – Не умирай! Стукнул пальчик – так не исполняй тут умирающего лебедя. Не порти шефу праздник. Не маячь. Иди, сядь где‑нибудь. Отдыхай…

У него от неожиданности и обиды побелело в глазах, но он спокойно и тихо ответил:

– Я тебе не родственник… Нашёл родного! Я выслушаю твой совет, когда ты научишься ездить на машине… А то новый шеф до следующего праздника не доживёт…

Тот ему что‑то ответил, но ему было неинтересно. Он отвернулся и увидел, как радостный начальник тащит от леса срубленное деревце, а рядом с ним, покачивая формами, вприпрыжку семенит румяная подруга водителя. Виталий улыбнулся не без злорадства.

А поляна очень быстро совершенно преобразилась. Были установлены и отлично натянуты три большие палатки и одна маленькая, рядом с которой воссела под большим зонтом жена шефа и стала читать журнал. Шеф иногда к ней подбегал, чтобы совершить какую‑то любезность, но она шипела на него громким шёпотом. Майор занимался рыболовными снастями. Натянули волейбольную сетку, надули резиновую лодку. Горел костёр. Большой. Над ним висели два ведра, из которых шёл пар. Длинный стол был, можно сказать, сервирован. Бухгалтер с мужем играли в бадминтон. Всё было налажено, будто так стояло давно. Всё шло к обеду, а точнее, к застолью. Но Виталий не находил себе места. От выпитых таблеток и пульсирующей, то обостряющейся, то стихающей, боли его клонило в сон. Вернее, в забытьё. Сама мысль о еде вызывала тошноту, и ком подступал к горлу. Да ещё очень мешали жить назойливые кровососущие и кусающие летающие твари. Порывы ветра их сдували, но во время безветрия они донимали сильно. А у него не было сил с ними активно бороться. Палец пульсировал под бинтами, как рвущаяся на свет мумия.

– Так! – послышался от костра голос шефа. – Сейчас организуем угольки и шашлычок! Минут через двадцать – торжественный обед… Потом – свободное время… Кто захочет – сон‑час… Ну а потом спортивные состязания и вечерняя рыбалка. Тут уж, простите, шума я не допущу… Ну а потом костёр, ночная уха и… фейерверк! В честь… нашей замечательной компании!

Во время этой речи Виталий подошёл к весёлому и громкому шефу, подивился его энергии и задору. Он дождался, пока тот закончит объявление.

– Простите! Что‑то я совсем расклеился, – как можно убедительнее сказал он. – Я, пожалуй, совершенно бесполезен сегодня. Вы не обижайтесь… Я бы прилёг сейчас…

– А как же стол?.. Обед? – развёл руками начальник.

– Спасибо, но я совершенно…

– Что, так больно?

– Честно говоря – очень.

– Да‑а‑а! Надо же как не повезло! – покачал кудрявой головой шеф. – Ты водочки со мной прямо сейчас выпей. Холодненькой. Всё‑таки юбилей. И иди приляг… Неужели всё‑таки перелом?

– Не похоже, – сказал Виталий и пожал одним плечом. – Но, когда ребро ломал, так больно не было.

– Ты палец речной грязью помажь, – уверенно сказал вдруг оказавшийся рядом майор. – Грязь боль вытягивает.

– Спасибо, – сказал Виталий.

– Ляг в жёлтую палатку. Полежи, – сказал кто‑то.

– Спасибо, – ответил он и побрёл к жёлтой палатке.

– А как же выпить‑то со мной? – услышал он голос шефа.

Виталий вернулся, подождал, пока шеф принесёт бутылку водки. Майор тоже не отказался выпить. Себе шеф налил совсем немножко, а Виталию и майору изрядно.

– Крепче уснёшь, – сказал шеф. – Считай, что это фронтовые сто грамм. – На этих словах майор криво усмехнулся.

– С днём рождения! И простите за доставленное неудобство, – тихо, но вполне искренне сказал Виталий.

– Да брось ты. Жаль, что так вышло, – по всей видимости, искренне сказал шеф. Они выпили. Водка зашла Виталию в горло с большим трудом. Майор дал ему запить воды, и он побрёл к палатке, удивляясь тому, как мало в нём сил и как много боли в таком маленьком, в сущности, пальце.

В палатке было душно. В ней кружили и гудели залетевшие насекомые, грудой были свалены спальные мешки и матрасы. Он понял, что здесь не сможет ни уснуть, ни успокоиться. Тогда, никем не замеченный, он нашёл себе место возле автобуса. Тень теперь была с другой стороны, и автобус скрывал его от компании, собиравшейся у стола. Он притащил себе матрасик и устроился на нём, укрывшись от летающих кровопийц с головой лёгкой тканью, которой его укрывали прежде. Он свернулся калачиком на левом боку, отложив страдающую руку чуть в сторону, закрыл глаза, почувствовал сквозь не проходящую, но притупившуюся, пульсирующую боль предательское головокружение и довольно быстро ушёл в забытьё.

Нельзя сказать, что потом он проснулся – проснулся, когда уже свечерело и легли летние сумерки. Правильно сказать, что он очнулся или пришёл в себя. Во рту было гадко и сухо, в голове стояла муть. Но из забытья его вывел тяжёлый, похожий на удары в огромный барабан невыносимый пульс в травмированном пальце. Этому пальцу за время забытья стало страшно тесно в бинтах. Бинты сковывали палец и многократно усиливали боль. Он встал на колени, отмахнулся от налетевших к вечеру комаров, прислушался и услышал тишину. То есть звуков леса, травы, реки, птиц было много. Но не было человеческих звуков. Человеческих шумов не было. А значит, стояла тишина. Тогда он встал на ноги, вышел из‑за автобуса и огляделся.

В лагере не было видно никакого движения. Машины начальника на месте он не увидел, повертел головой и не нашёл её вовсе. Резиновой лодки на берегу тоже не оказалось. Он увидел её довольно далеко вверх по течению, на середине реки. В ней виднелись два неподвижных силуэта. В стороны от лодки торчали удочки. За столом, на котором было почти пусто, стояли несколько бутылок да пара кастрюль, сидели главный бухгалтер и бухгалтер. Главный бухгалтер курила. Они неслышно и уютно разговаривали.

Виталий шагнул обратно, укрылся за автобусом и справил малую нужду. Он не пошёл к лесу и не подумал о приличиях и церемониях. Если бы палец не болел, он, конечно же, сбегал бы к ближайшим деревьям. Но палец сильно болел. Одной рукой управляться было сложно.

Потом он подумал о том, что надо бы помыть руки. Но как и где, придумать не мог. Мыть руки в реке, а потом мыть их после реки он не видел смысла. Река для него не была той водой, которой можно мыться. Да и мыло нужно где‑то взять. Он не мог решить, где и как. Но вот от бинта необходимо было избавиться немедленно. Бинт стягивал палец туго, и от этого боль становилась нестерпимой. Виталий решительно пошёл к столу.

– Виталечка, милый, ну как твой пальчик? – спросила громким шёпотом бухгалтер.

– Ой! А мы про тебя совсем забыли! – так же прошептала главный бухгалтер. – Вот свинтусы мы какие…

«Ну и слава Богу, что забыли», – подумал он.

– Ну как ты? – поинтересовалась бухгалтер.

– Что‑то лучше, кажется, не стало, – признался он. – Надо бы бинт снять. Уж очень туго. Помогите, пожалуйста, а то сам не могу. Узелок такой маленький… А где все? Почему так тихо? И куда босс уехал?

– Дай‑ка посмотрю узелок, – сказала главный бухгалтер. – Э‑э‑э, да я его тоже не подцеплю. Надо разрезать. Где ножи‑то у нас? – спросила она, судя по тону, у самой себя. – А‑а! У речки, где посуду мыли. Погоди, сейчас принесу, – сказала она и пошла к реке.

– Ой, пока тебя не было тут такой сюжет получился, – быстро зашептала бухгалтер, жестом пригласив его наклониться поближе. – Жена начальника устроила ему такую сцену, прям при всех… А он…

Мы тут все удивляемся. Такой тряпкой оказался… Жена его приревновала, что ли… Так он своего водилу на своей машине отправил, чтобы тот свою девочку отвёз в деревню и посадил на автобус. Приказал отправить её в город, а самому вернуться. А тот подчинился… Ещё хуже тряпка! Жалко девчонку, она такая весёлая была, радовалась. Что за мужики?! Шеф, весь мрачный, с моим уплыли рыбачить. Этот военный напился и спит… Наши девчонки угомонились и тоже спят. Кто‑то из ребят пошёл туда. – Она махнула рукой вниз по течению. – Спиннинг хотят покидать… Шофёр, что с автобуса… Ой, я и не знаю даже. Спит, наверное, тоже где‑то…

Эту информацию она выдала очень быстро и чётко, пока главный бухгалтер ходила за ножом.

– Тебя же покормить надо, – сказала та, вернувшись к столу. – Очень всё вкусно было. Осталось.

Правда, остыло… Ну‑ка, давай сюда свой палец…

Она осторожно срезала узелок, потянула конец бинта, и бинт серпантином стал разматываться с пальца. Он сразу почувствовал некоторое облегчение. А потом бинт закончился.

– Батюшки! – только и сказала бухгалтер, увидев открывшийся палец.

– Ой! Миленький мой! – сказала главный бухгалтер, прижав руки к груди.

Он и сам готов был сказать что‑нибудь в этом духе. Палец изменился совсем. Он стал непропорционально кисти большим. Огромным. Под ногтем и вокруг ногтя, который теперь, казалось, уменьшился в размерах, стало черно. И весь палец побагровел и выглядел принадлежностью не его, а какого‑то другого, чужого и безобразного тела.

Женщины повздыхали, пожалели его, посетовали, что никто не отвёз травмированного в город сразу. Успокаивали, что надо потерпеть, а завтра, пораньше, его отвезут… Сказали, что у них есть знакомый травматолог, который примет хоть когда, даже и в субботу. Охая и причитая, они поставили перед Виталием тарелку, положили салата из свежих овощей, варёной картошки, несколько кусков уже совсем остывшего шашлыка. Бухгалтер умело зажгла костёр на месте прогоревшего, приладила чайник.

Он скорее из вежливости поковырял вилкой овощи, пожевал картошки, съел кусок мяса. А сам думал только о том, что если бы здесь была его машина… Его красная, быстрая, знакомая каждой деталькой, запахом и звуком… Как бы он хотел сесть в неё и уехать от этой реки, леса, от этой еды… И от боли!

Он даже не вспомнил, что ест немытыми руками.

Тем временем согрелся чай и вернулась машина начальника. Виталию налили чаю со смородиновым листом, предложили выпить чего‑то покрепче, но он твёрдо отказался. Водитель начальника, вернувшись, поинтересовался, где шеф. Ему молча указали на реку и на резиновую лодку. Тогда он закурил, ушёл к реке и уселся там на самом берегу. Быстро темнело. Спавшие в палатках стали просыпаться и выбираться на воздух. Бывший майор, весь помятый, вылез из своего вездехода, подошёл к столу, выпил воды, и почти бегом припустил к лесу. Вскоре он вернулся вальяжно. В огонь подбросили дров. Все заговорили громче.

Виталий спрятал левую руку под стол, чтобы никто не видел его страшного пальца. Лагерь совершенно ожил. Кто‑то пил чай, кто‑то разговаривал и смеялся, а кто‑то интересовался, как наладить снасть и порыбачить.

Комары начали, что называется, заедать. По рукам пустили вонючую жидкость от комаров. Главный бухгалтер щедро побрызгала Виталия с ног до головы той жидкостью. Никто не интересовался его травмой. Он был этому рад. Вот только он решительно не понимал, что делать дальше. Ничего из возможного в той ситуации он не хотел категорически. А хотел он только невозможного: сесть в свою, именно в свою, машину, рвануть с места… и чтобы боль прошла!

Вдруг все зашумели и быстро зашагали к реке: шеф возвращался. Резиновая лодка подгребала к берегу. Коллектив пошёл встречать начальника. Сидеть за столом остался только мрачный и весь помятый майор. Он, громко швыркая, пил чай из кружки. Лодка ещё была метрах в двадцати от берега, как все закричали. Громко спрашивали: как улов, будет ли уха? Шеф не отвечал, и силуэт его в отблесках заката был неподвижен и строг. Вёслами работал муж бухгалтера.

– Нет здесь никакой рыбалки! – послышался наконец голос шефа. – Хоть бы одна поклёвка! Что за места у вас тут?! – Голос звучал раздражённо и капризно. – Только комарьё. Как вы тут вообще живёте?! Я бы в наших краях…

– Брюзжит как баба, – сам себе под нос тихо сказал майор. – Свою приструнить не может, так наши места ему не угодили. Истеричка… Болтун тепличный, бля…

Виталий тут же подумал, что в первый раз согласен с неприятным ему отставником. Ему ещё сильнее захотелось покинуть эту компанию.

– Простите, – сказал он майору. – У вас какой‑нибудь удочки не найдётся? Самой простенькой, с поплавком. Хочу пойти посидеть у воды.

– Покажи палец, – сказал майор.

Виталий показал. В свете костра палец выглядел совсем страшно. Майор внимательно его разглядел.

– Ноготь слезет. Это точно. Больно, знаю. Ты, всё же речной грязью намажь. Или в этой грязи у берега подержи. Будет полегче… А удочку найду. Там, за холмиком, есть заводь, можно и с поплавком посидеть.

Только темно уже.

А на берегу все о чём‑то говорили разом, вытаскивали лодку. Потом пришли к столу. Шеф ворчал, капризно и неприятно. Зажгли газовые фонари.

Из темноты явились две фигуры. Это парни из технического отдела вернулись со своего промысла. Виталий их знал с первого дня работы в конторе. Они были его постарше. Виталий никогда не видел их такими радостными.

– Ну, что у вас тут? – весело и игриво спросил один. – Как улов, как успехи?

– Ни‑че‑го! – ответил шеф и отмахнулся. – Рыбы тут у вас нет совсем. Тухлое место…

– Да?! – ещё веселее спросил другой. – А вот это что? Если это не рыба, то я папа римский.

На этих словах один показал садок, в котором билась пара крупных окуней, а ещё несколько лежали без движения. Другой же предъявил большущую длинную рыбину, которую держал за жабры.

– Шикарная щука! – сказал муж бухгалтера, а все женщины завосхищались разом.

– На закате стала брать. На самую простенькую блесну, – радостно сказал один из вернувшихся. – Жаль, стемнело… Но на уху точно хватит.

Виталий не без удовольствия смотрел на физиономию шефа.

– А где моя супруга? – едва коснувшись взглядом улова, спросил шеф.

– Она как в палатку ушла, так и не выходила. Мы её не видели, – сказала бухгалтер.

– Хорошо, – сказал шеф. – Я сейчас… И будем спасать праздник. Как‑то сразу не заладилось всё сегодня… – Тут он посмотрел на Виталия. – В следующий раз пальцы не суй куда не надо. А то как началось с тебя… – В этот момент шеф нашёл глазами водителя. – А‑а‑а, ты вернулся? Всё нормально?

Тот кисло пожал плечами, кивнул и отвёл взгляд в сторону.

– Ну, я сейчас… – громко сказал шеф и зашагал к своей маленькой аккуратной палатке.

– Так как насчёт удочки? – спросил Виталий майора.

Майор кивнул, и они пошли к его машине. А жизнь и веселье снова возродились. Костёр полыхал, искры летели к звёздам. Снова звучал несдерживаемый смех, снова включили музыку. Кто‑то из мужчин громко предложил выпить.

Майор выдал Виталию лёгкую пластиковую раздвижную удочку, с уже налаженной леской, поплавком и прочим. Дал коробочку, в которой было несколько отделений с разной наживкой. Он порекомендовал белые шарики. Ещё он дал фонарик, ножик и пластиковое ведро.

– Это под рыбу, – сказал майор. – Темно, конечно, ни черта ты не поймаешь. Но без надежды рыбачить нельзя. Без крючка можно, без надежды нельзя. Э‑эх, и крючок‑то для этой речки маловат… Хотя главное – процесс. И палец грязью намажь… Да, заводь там. – Он указал рукой. – Тихая, глубокая… Но долго не засиживайся. Толку нет. И вот возьми с собой, чтобы не заели. Это от комаров. – И майор дал ему тощенький и сильно помятый тюбик.

Виталий сложил всё ему выданное в ведро и пошёл в указанном направлении. Когда он отошёл по влажной от росы и шумной траве от света костра и фонарей, сначала стало совсем темно. Он включил фонарь, но узкий его луч ощупывал траву и кусты, не проникая в заросли. Фонарь был бесполезен. Ничего нельзя было понять. Виталий погасил фонарик, постоял и постепенно приморгался к темноте. Стало виднее. Луна светила ярко, и вдали, вверх по течению, там, куда он шёл, видны были далеко‑далеко белые всполохи света. Он такого прежде не видел и не знал, как это называется.

Он прошёл по маленькому холмику и стал спускаться вниз. Ниже трава была высокая, в пояс. Он осторожно ступал вперёд и вдруг услышал хлюпанье под ногами. Тогда он повернул, шагнул на сухое, прошёл несколько шагов и набрёл на узенькую, не протоптанную, а скорее промятую в траве тропинку. Тут явно ходили, и не раз. Тропинка провела его мимо высоченного камыша и упёрлась в узкий бережок. Камыши он знал. В парке на озере росли камыши, но не такие рослые.

Он вышел на берег, и перед ним открылась заводь. Стало сразу светлее. Светили две луны. Яркая и чёткая сверху, зыбкая и холодная снизу, из воды. Звёзды тоже упали к его ногам. Звуки голосов и музыки сюда долетали из‑за холма едва‑едва и прерывисто. Он вдохнул запах воды, камыша и услышал громкий свой вдох. То, что он видел, было бесспорно и безусловно красиво.

Палец стал болеть яснее. Вообще всё стало отчётливее, каждый производимый им звук. Он вспомнил, как мужики на реке не любили шум, и постарался действовать тише. Даже дышать. Место, куда он пришёл, было обжито и подготовлено к рыбалке кем‑то, кто облюбовал его раньше. Из воды у берега торчала палка с небольшой рогатинкой сверху. Здесь кто‑то ставил удочку. На узком бережке он обнаружил круглый срез дерева, этакий пенёк. Кто‑то устраивал себе сиденье. «Супер!» – подумал он.

Держа фонарик во рту, как герой американских фильмов, он не без труда, орудуя полноценно только одной рукой, вооружил свою удочку. Он старался совсем не шевелить больным пальцем, но небольшие движения всё равно машинально случались, и он кривился и стонал от боли. Самое трудное было насадить на крючок маленький белый шарик из коробочки с наживкой. Он испортил несколько, но в конце концов справился. Забросить снасть удалось не сразу. Помогли давние и, казалось, забытые навыки. Он смог‑таки закинуть удочку так, чтобы поплавок оказался хоть как‑то виден в лунном отражении. «Забросил на Луну», – подумал он и улыбнулся.

Пристроив удочку на рогатинку и усевшись на пенёк, он замер и затих. Комары гудели вокруг, но не садились ни на голову, ни на лицо, ни на одежду. Та жидкость, которой его побрызгала главный бухгалтер, всё же действовала.

Ветер совсем не залетал туда, где он рыбачил. Ряби на воде не было. Ему было прохладно, но не зябко. Он захотел посмотреть на часы, но их на руке не оказалось. Видимо, снял или сняли, когда стряслась неприятность с пальцем. «Утром найдутся», – подумал он. Также он вспомнил, что телефон положил в свою сумку ещё по дороге, когда заехали так далеко от города, что связь прервалась.

Он посмотрел в небо. Луна была большая, но не идеально круглая. Очень большая. Такая, какой над городом не бывает. «Чепуха, – подумал он. – Расстояние до луны здесь такое же, как в городе. Она не может быть здесь больше или меньше. А отчётливее она здесь видна, потому что рядом нет источников света». Он так подумал, но при этом видел, что луна явно и много больше, чем над городом.

Он попытался вспомнить, можно ли по луне и звёздам определить приблизительно, который час, как по солнцу. Но не вспомнил. Не вспомнил, однако продолжил долго смотреть на луну. На ней были видны какие‑то затемнения, похожие на материки или горные массивы, как на глобусе. От пульсирующей боли в пальце казалось, что и луна пульсирует. И звёзды пульсировали. Одна звезда явно мерцала то холодным звёздным светом, то красноватым. Он сначала даже решил, что это самолёт. Но звезда не двигалась, и он понял, что это звезда.


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 16; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.086 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты