Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ОБОГАЩЁННЫЕ ЗЛОМ




 

Промоутер Ильи Муромского Бакшиш страдал весь вечер. Бродил по своим палатам каменным, что трудами праведными не заработаешь, и маялся. Свет белый был ему категорически не мил. Не мила была и беляночка‑Света, что ласковой зверушкой стлалась по его следу, уговаривая:

– Хоть винограду покушай, хорошенький! Хоть коньячку тяпни, родненький!

Прогнать дуру‑девку – а с недавних пор законную супругу! – у Бакшиша рука не подымалась, язык не поворачивался. А только и терпеть причитания моченьки не было.

В конце концов, он забрал у готовой заплакать блондиночки коньяк и виноград, да и заперся в кабинете, созвав с собой семейную любимицу, таксу Груню. Там, улёгшись просто на полу, директор «Свинцовой перчатки» попытался трезво и взвешенно обдумать ситуацию со срывающимся точно альпинист с обледенелого склона боем Муромец – Хмырь.

Отчего трезво‑то, спросите? Оттого что пить любимый двадцатилетний «Ахерон» сил не было! Во как оглушили Бакшиша Никитины комиссарские обертоны!

«Похоже на то, – уныло размышлял промоутер, трепля собачьи уши и катая во рту виноградину, – что горяченькие, почти уже лежащие в руках денежки распустили крылышки, и упорхнули».

Надо отметить, Бакшиш вовсе не являлся тупым громилой с отбитыми в давнишних спаррингах мозгами. В определённых кругах слыл он натурой поэтической и где‑то даже утончённой. Примерно как лезвие опасной бритвы.

Бакшиш поместил виноградину между зубами, невидяще уставился в умные глазёнки Груни и пробормотал:

– И осталось мне лишь с затаённой грустью проследить их полёт. Какое скорбное разочарование!

Он сжал челюсти.

Виноградина лопнула. Оказалась она кислой – почти как гримаса, исказившая костистую физиономию Бакшиша. Дабы смыть мерзкую кислятину, пришлось ему собрать волю в горсточку и, игнорируя ёкающую селезёнку, дёрнуть коньячку. Потом ещё. И ещё. Потом он ощутил себя вполне орлом, прогнал собаку, вскарабкался на диван и кликнул Светку…

Утром народившегося Дня защиты детей, ранним‑ранним и студёным утром 1 июня, наваждение схлынуло. Уже в пять часов Бакшиш орудовал эспандером, вновь чувствуя себя бодрым, дерзким и решительным. Приступив к отжиманиям, он с брезгливостью припомнил собственное вчерашнее слюнтяйство – лишь на секунду, чтобы тут же забыть. Приседая на одной ноге, вспомнил, что его банально выставили на пять косарей зелёных. И это если не считать «упущенной выгоды»! Которая, по самым скромным прикидкам, сулила тридцатикратное увеличение средств, вложенных в бой Муромского. А уж о моральном ущербе от факта, что на него, Папашу Бакшиша, самым безобразным образом наорал какой‑то заджинсованный… Об этом и речи не шло. Пока не шло.



Бакшиш с удовольствием осмотрел в зеркале своё поджарое тело, набросил на плечо пушистый халат и отправился в ванную. По пути встретил таксу Груню, почесал ей за ухом, подхватил с комода мобилу и набрал номерок Тыры. Тыра, конечно, был полным уродом и подонком, зато преданным.

Урод и подонок ответил сразу, будто неусыпно ждал звонка всю ночь.

– Захвати Богарта и пулей ко мне, – велел Бакшиш.

– Так ведь Богарт… он того… – испуганно тявкнул Тыра.

– Чего того? – рявкнул Бакшиш. – По рукам пошёл? Девки, девки?

– Ну, не… Он это… Свалил вчера, короче. Самолётом. На какую‑то гору. К Афоне, что ли?

– На гору Афон, может? – проявил Бакшиш эрудицию. – А на кой хрен?



– Дак, Папа! После этого… Ну, когда Илюха с корешем на нас нагавкали… Пропёрло Богарта чё‑то. Не по‑детски так! Короче, грит, бабки – зло. О вечном думать, грит, надо. На Афоне, типа. В пещере. Во! И…

– Паразит кишечный! Ну, вернётся – я ему устрою пещеру, – недобро прошипел Бакшиш, прерывая косноязычный рассказ Тыры. – Тогда поступаем так. Прямо сейчас забираешь Королевича, ещё двух‑трёх мамелюков на свой выбор и мухой ко мне. Через час вы здесь. Как штык. Всё, действуй!

 

* * *

 

Случись подобная неприятность лет тридцать назад, Бакшиш, тогдашний чемпион Забамья в полутяжёлом весе, живо бы разобрался со строптивцем, лично накидав по рогам. Пятнадцать лет назад свистнул бы верных нукеров с резиновыми «болеутолителями» и устроил ослушнику «встречу на Калке». Но нынче он, благополучный бизнесмен, меценат и без пяти минут советник Картафановского градоначальника по вопросам физической культуры и спорта, позволить себе подобные выходки не имел права. Не потому, конечно, что обабился и смягчился сердцем. Потому что знал цену людям. Особенно тем, с которых можно поиметь нехилые дивиденды. А с проигрыша Муромского, когда б он «лёг» под Хмыря, можно было так разжиться… Э‑эх!

Условленный час ещё не истёк, когда команда мамелюков предстала пред Бакшишевыми карими очами. И пусть собирал её Тыра, центральной фигурой являлся отнюдь не он. Имелся молодец и повиднее. Огромного роста и растаманской внешности мулат с фигурой профессионального культуриста. По прозванию Иван‑королевич. Или, как предпочитал величать себя он сам, Судья Дредд. Ох, и грозен был Дредд с виду! Выбеленные пергидролем косички‑дреды змеями медузы Горгоны торчали из‑под просторного пёстрого берета, похожего на вязаный деревенский коврик. Кудлатая бородёнка, вывернутые губы, нос точно у буйвола. Огромное кольцо в ухе и сушёная голова белого колонизатора на ожерелье из акульих клыков также не добавляли миролюбия его облику.



– Ну и кого нужно сожрать? – демонстрируя зубы, которыми без проблем можно сожрать что угодно и чистейший говор коренного картафановца, прогудел он.

А что удивительного? Хоть и являлся Дредд по батюшке папуасским принцем (увы, без права наследования королевского копья Огог), зато по матушке – самым что ни есть руссийским аборигеном. Дитя тесной, пусть и непродолжительной дружбы великих народов.

– Всё шутишь, Ваня, – сухо сказал Бакшиш. – А дело‑то серьёзное. Муромец, гад, совсем забронзовел!

– Папа, – сказал Иван‑королевич тревожно, – про Муромского я как бы в курсе. Надеюсь, мне не придётся вместо него на ринг выходить?

– Да кому ты нужен на ринге, дубина стероидная? Мне Илюха, Илюха нужен! И чтобы лёг наш чемпион. Ставки против Хмыря знаешь, какие?

– Какие? – с жадным интересом спросил один из мамелюков.

Папаша Бакшиш изумлённо посмотрел в его сторону. Перевёл взгляд на Тыру. Тот понял шефа без слов. Подскочил, цепко ухватил любознательного парнягу за нос и вывел вон. Что там произошло между ними, доподлинно неизвестно. Однако что‑то нам подсказывает, что этот чрезмерно пытливый персонаж исчез из повествования надолго. Возможно, насовсем.

– Так в чём задача‑то? – спросил Иван‑королевич, когда дверь за Тырой закрылась. – Вложить Илюхе ума? Правильно?

– Тебе бы кто вложил, – с мимолётной тоской пожелал Бакшиш. – На кой он мне избитый‑то, а? Нянчиться? Примочки накладывать? Парламентёрами будете, ясно? Вот тебе, Ваня, пять косых… – Он швырнул Дредду конверт. – Скажете Муромскому следующее: это аванс. Если ляжет под Хмыря, как велено, ещё четвертной получит. Заявит, что четвертной мало, начнёт торговаться – зашибись. Подымайте потихонечку до тридцати.

– Ох, Папа, не верю я, что Илюха согласится. Хоть и за тридцать сверх аванса…

– А ты расстарайся, чтобы согласился! Уговоришь, будут вам комиссионные. По штуке тебе и Тыре. – Он внимательно посмотрел на двух оставшихся мамелюков. Те с готовностью выпятили груди. – Вам по пятьсот.

– А если всё‑таки откажется? – спросил Дредд.

– Ну, что ж… – Бакшиш огорчённо вздохнул. – Тогда на твоё личное усмотрение. Если он мне бесполезен и даже убыточен, то кому вообще нужен?

Иван‑королевич пожал плечами. Похоже, и он не знал, кому может быть полезен сулящий убытки Илья Муромский.

– Слышал я, у него аппаратуры дорогущей полна квартира, – мечтательно проговорил вернувшийся в комнату урод и подонок Тыра.

– Я этого не слышал, – с искусственным зевком сказал Бакшиш. – Так, Королевич… За старшего, понял? Если Илья кого и послушает, то только тебя. И запомните, мальчики. Главное, чтобы он согласился на бой. Для любителей халявной аппаратуры повторяю особо: глав‑но‑е! Всё. Будьте на связи.

 

* * *

 

Сон наших героев в Илюшиной квартирке был по‑богатырски крепок и по‑детски безмятежен. Хмельным либо похмельным расстройством сна ни один из них в жизни не страдал. Поэтому, когда во всех углах застучало, забренчало и загудело, будто в печной трубе, когда одеяла самочинно поползли с их молодецких тел, а на ухо зазвенел девичий крик «Подъём, рота! Тревога!», никто из друзей не облапил голову с болезненным стоном. Не нашлось и такого, кто заполошно проорал бы «Изыди, нечисть!» или «Чур меня!». Каждый пружинисто вскочил с ложа, каждый наперво поддёрнул трусы и пригладил пятернёй волосы. Каждый спросил в лёгкой тревоге:

– Что стряслось, Фенюшка?

Получилось в унисон. Феня тут же ответила. И тревоги в её голосе было куда как побольше:

– Ой, ребята, беда под дверями пристроилась. Четверо на лестнице стоят. Один, конечно, вполне адекватный, хоть и истинная страхолюдина с лица. Зато остальные – архаровцы чистой воды. Мамелюки. Где совесть была, давно хрен вырос. Вместо прочих чувств – жадность да злоба.

Добры молодцы, выслушав Фенькины слова, собрались в передней. Алёша с хитрым прищуром глянул на моднейшего фасона купальные плавки Никиты. Видать, вспомнил про сорвавшуюся маёвку.

– И у тебя тоже семейники, говоришь?

Добрынин легонько сконфузился.

– Чего ж они притормозили? – с нетерпением спросил Илья, подбрасывая в руке гриф от разборной гантели. – Становится скучновато.

Алёша кивнул, соглашаясь, что скучновато, и ловко поймал рубчатую железяку в верхней точке траектории. Шепнул:

– У тебя и так вон, какие кувалды.

– Совещаются, – сообщила Фенюшка. – Трое злобных трусят до чрезвычайности. Предлагают сперва наподдать Илье, а потом разговаривать. А страхолюдина вроде как против. Бакшиша поминает.

– Раз супостаты дверь ломать не спешат, я пока ванну сооружу, – сказал Никита. – Погорячее. Добро, братцы?

– Какой разговор! – поощрил его Муромский. – Купайся на здоровье.

Никита ускользнул. Вскоре зашумела вода.

– Ну так что, Алексей, – справился Муромский, – впустим архаровцев? Не по‑русски как‑то гостей за порогом держать.

– Само собой! – сказал Лёха, так и этак поворачивая гантельку.

Илья отпер щеколду и рывком распахнул дубовую створку.

– Привет, гаврики! Салют, Королевич!

Гаврики обмерли. Вместо одинокого Муромского, сонного и растерянного, в квартире обнаружился целый отряд крепких парней. Пусть не вполне одетый, зато вполне боеготовый. Сам Илюха, разминающий круговыми движениями головы могучую шею. Какой‑то кудрявый красавец с впечатляющей статью не то пловца, не то спринтера и с ещё более впечатляющей стальной колотушкой в кулаке. Да набегал вдобавок из глубины коридора третий. Коренастый, жилистый. На пальчике пропеллером длинные ножницы крутит. И лицо – ух, какое решительное.

Четыре к трём, это вам не четыре к одному. Архаровцы заметно приуныли. Тыра косился на Попова, силясь сообразить, где мог его видеть раньше. Лёхе тоже казалось, что он где‑то уже встречал этого неприятного типа, имеющего фигуру гориллы и крошечную головку мартышки. Пешеходный переход на проспекте Градоустроителей и дуэль на воображаемом оружии, вчистую проигранную джиповладельцем, оба вспомнили одновременно. Лёха усмехнулся, Тыра скрипнул зубами и отвернулся.

После долгой‑долгой заминки взоры посланцев Бакшиша, диковато рыскающие по стенам да полу, сошлись на Дредде. Где и утвердились. Во‑первых, именно его Бакшиш назначил старшим. А во‑вторых, мамелюки точно знали, что под просторным балахоном (или бурнусом, разве черномазых разберёшь) носит Королевич не только никчемный дикарский амулет, но и вполне цивилизованный – а главное, полезный! – обрез.

Русско‑папуасский отпрыск тяжело вздохнул, ощутив требовательные взгляды архаровцев. Особенно настойчиво пялился Тыра. Верный бакшишев подонок шевелил рукой, словно нащупывая что‑то под мышкой, и корчил свирепые гримасы. Ему ужасно хотелось отомстить Попову за вчерашнее поражение.

Королевич опять вздохнул. Ну, имелся, имелся у него обрез. Двуствольный. Самого что ни есть внушительного двенадцатого калибра. В одном патроне – волчья картечь, в другом – медвежий жакан. Будто как раз на этих… Медведя Муромского и кудрявого волка с есенинским профилем. Однако… Нешуточное беспокойство внушал Королевичу третий. Тот, что затаился в глубине прихожей, точно росомаха в дупле. А надо признать, росомаха подчас бывает куда опасней сильных, но прямолинейных волков да медведей. Хитростью своей, изворотливостью и (Дредд глянул на поблёскивающие, позвякивающие ножницы) длинными кинжальными когтями.

Да ведь и не велел Папаша Бакшиш обострять ситуацию.

Королевич соорудил миролюбивую гримасу.

– Доброе утро, Илья. Друзьям твоим также.

Илюха величаво кивнул. Никитины ножницы приветственно щёлкнули.

Попов похлопал грифом по ладони:

– И тебе не хворать.

Дредд оценил амплитуду Алёшиных движений, вновь повернулся к Муромскому.

– Что ж ты, Илья, не обучил товарища правильно снаряд держать? – Он кивнул в сторону Лёхи. – Больно уж крепко кисть сжимает. Мозоли в два счёта заработать можно.

– Дык, земеля! – с открытой улыбкой людоеда ответствовал Алексей. – Понимаешь, в чём загвоздка… Привыкли руки к топорам.

В доказательство он проворно махнул грифом, точно перерубая древесный сук. Или свиную ножку. Или, положим, баранью шею.

Шеи у мамелюков непроизвольно вжались в плечи. Дредд растеряно замолк, не понимая, как толковать Лёхины слова и действия. Как угрозу? Предостережение? Шутку?

Снова повисла тягостная пауза. И поскольку наши герои прервать её отнюдь не торопились, вполне вероятно, тянулась бы она ой как долго. Кабы не вмешался персонаж, которому – раз уж имеются у нас и волк и медведь и росомаха – подошла бы шкура рыси. Хищника коварного, скрытного, нападающего исключительно сверху. Как снег на голову. Так и здесь случилось.

Неожиданно для всех разверзлись хляби небесные.

Огромная масса горячей воды, почти кипятка, обрушилась на Тыру. Ниоткуда она взялась. Прямо из воздуха. Будто по волшебству. Сопровождал извержение вод разбойничий свист в трубах парового отопления и пушечное хлопанье подъездных дверей.

Тыра пронзительно взвыл, хлопнулся на четвереньки и, нелепо виляя задом, продолжая скулить, махнул вниз по лестнице. За ним тянулся шлейф пара. Страшно загрохотали вослед беглецу, точно вели по ним толстой палкой, кованые лестничные перила.

– К пиву холодец! – восхитился Алёша.

– Фенька, душенька! – констатировал, блаженно прищурившись, Илья.

– Снова ванну набирать… – с философской невозмутимостью подвёл итог Никита.

Архаровцы притихли. Счёт живой силы теперь выходил и вовсе равный. Атаковать же укреплённые позиции противника боевой устав любой армии разрешает минимум при трёхкратном перевесе. Звериный инстинкт любой шпаны, как ни странно, уставу вторит буковка в буковку.

– Слыш, Лёх, ты не помнишь, что у нас на второе к завтраку? – справился Муромский, с заинтересованной миной возведя очи к потолку. – Чаёк, вроде, уже был.

Попов за ответом в карман не полез. Да и откуда в сатиновых трусах взяться карманам, скажите на милость?

– Как обычно, Илюха. Каша‑размазня. Порридж, выражаясь грубо и по‑заморски.

Мамелюкам стало ещё того пуще не по себе. Незнакомое слово, изобилующее рычащими и жужжащими согласными, сулило неведомые опасности. И уж если водопад кипятка эти чудные мужики назвали всего лишь чайком…

– А по‑русски и изящно как будет? – с тревогой спросил Дредд, озвучивая немой вопрос соратников.

– Если надо изящно, лучше пусть Никита скажет. Никит, проинформируй народ.

Росомаха на полкорпуса высунулась из дупла. Остро блеснули глаза.

– Порридж – это по‑нашему дерьмо, хлопцы. Горяченькое, в консистенции домашнего киселя. Прикажете подавать? – Добрынин начал медленно вздымать вооружённую ножницами руку.

Нервы у архаровцев не выдержали. Опережая собственный отчаянный визг, вприскочку, резвые, как архары, покинули они поле несостоявшегося сражения. Да, пожалуй, и страницы нашей повести.

– А вас, голубчик, я попрошу остаться, – сухо обратился Добрынин к растерянному, растерявшему войско Дредду. – Обрисуй‑ка, что привело вашу кодлу в сей ранний час к нашему мирному порогу?

Куда было деваться папуасскому принцу? Рассказал, как на исповеди.

Слушали молча.

Когда Дредд закончил, Муромский, не проронив слова, запустил руку ему за пазуху. Вытащил конверт, перебросил Лёхе.

– Илья, – сдавленно, однако гордо (королевскую кровь хоть в белом теле держи, хоть в чёрном – она всё одно королевская) сказал Королевич. – Тебе не кажется, что это уже чересчур? Мародёрство какое‑то.

Илья нахмурился, закусил губу. Того и гляди, передумает, вернёт денежки. Ищи их потом, свищи!

На помощь поспешила Фенюшка. Шепнула в ухо Добрынину:

– Никита, братец! Растолкуй хоть ты шпаку шоколадному, чем мародёрство отличается от контрибуции.

– Да запросто, сестричка, – сказал Добрынин и немедленно рыкнул: – Отставить упадочные рассуждения!

После чего в два широких шага очутился между Илюхой и Дреддом. Обратил посуровевший лик к папуасскому принцу.

– Разъясняю популярно, для невежд. Мародёрство, голубчик агатовый, это когда с неостывшего трупа врага стягивают сапоги, шерстяные носки, кальсоны. Штык‑ножом отсекают палец, чтобы снять обручальное кольцо. Им же отпиливают ухо, чтобы снять кольцо‑серьгу. Этим же штыком, а то и прикладом выбивают…

Он отработанным движением профессионального работорговца или коннозаводчика оттянул вверх губу Дредда, обнажив крупные, будто у молодого жеребца, зубы. Отпустил, вытер пальцы о балахон.

– …Прикладом выбивают золотые коронки. Ну и прочее в том же духе. Тогда – да, самое оно. Мы, русские офицеры, такое дело решительно осуждаем. С мародёрами у нас разговор короткий. Трибунал, расстрел, в безымянную яму. Зато если с того же трупа или, положим, пленного снимают оружие…

Обрез, словно по волшебству, оказался в умелых руках Добрынина. Никита осмотрел его, оценил как «горизонтальный “венус” с боковыми замками от “Голланд‑Голланд”; изготовлен сразу укороченным», после чего передал Лёхе и продолжил:

– …То такое действие называется уже сбором трофеев. В военное время вполне законно. Ну, а когда на потерпевшего поражение противника накладывается контрибуция, то тут хоть ты как извернись, контрибуцией она и будет зваться. Любая Гаага победителя оправдает. Так вот, мы сейчас взяли трофеи и контрибуцию. Доходчиво изложено?

Изложено было доходчиво. Дредду оставалось только сказать контрибуции, то есть пяти Бакшишевым тысячам, прости‑прощай.

Обрезу “венуса” с боковыми замками, между прочим, тоже.

 

* * *

 

Поскольку держался Дредд достойно, чести королевской не уронил, друзья зазвали его на чай, на шанежки. Пораскинув умишком, тот согласился. Ну, в самом деле, зачем сразу сбегать. Вдруг в мирной домашней атмосфере расслабится Муромский, и удастся‑таки провернуть дельце с мордобоем века?

Того не ведал Дредд‑королевич, что сам стал объектом «разработки». Потому что в головах у друзей родилось сразу несколько замечательных планов, главная роль в которых отводилась как раз ему.

Илья очень вовремя вспомнил, кем является достойная матушка Дредда.

Никита не мог взгляд отвести от акульих клыков и вяленой головы папуасского амулета. Добыть чудесную вещицу, во что бы то ни стало, казалось ему решительно необходимым. Рассудком не понимал Добрынин, на что может сгодиться их комплоту варварское ожерелье, но сердцем чувствовал – беспременно сгодится!

Попову не давали покоя слова Дредда о том, что, дескать, неправильно сжимает Алёша гантельный гриф. «Вдруг, – думал он, – я и бильярдный кий не совсем верно держу? Может, в том причина обидного проигрыша Герке Немчику?»

А Феня мечтала, как заглянет по привычке в девятом часу к Илье соседка‑вертихвостка Инга. Заглянет – и устрашится черномазого страхолюдины! Авось, и совсем с перепуга ходить прекратит. То‑то наступит благодать… Глядишь, на целую неделю, а то и дольше.

Пока суд да дело, Никита успел поплескаться в ванне, Алёша избавился от порядком надоевшей гантели, а Илья связался по телефону с Папашей Бакшишем. И обрисовал ситуацию с набегом мамелюков во всей её правдивой суровости.

Бакшиш прежде всего грязно выругался в адрес Тыры и архаровцев, после чего примолк. Лишь сопение доносилось из телефонной трубки да противное скрежетание – не то зубовное, не то обычные помехи. Выждав минуту трагического молчания, Илья предложил бывшему промоутеру сообщить о соображениях и выводах.

– Хрен с тобой, дурачина! – с явной обидой выкрикнул Бакшиш. – Живи, как знаешь! Только когда с голоду начнёшь пухнуть, ко мне близко не кажись. Велю на тебя собак спустить.

– Это Светкиного‑то таксика? – уточнил с улыбкой победителя Илья. – Груню?

– Да пошёл ты! – рассвирепел окончательно директор «Свинцовой перчатки» и так ахнул трубкой об аппарат, что Муромского запросто могло оглушить. Но тот предусмотрительно положил трубку первым.

 

* * *

 

К чаю полагались нежнейшие расстегаи с корюшкой, шанежки сметанные да картофельные, пирожки с яйцом и перистым зелёным лучком. Блины кружевные, оладьи пышные. Махонькие мясные кулебяки и гигантские бублики, обсыпанные маком, как девчачий нос веснушками. Варенья, меды, пастилы, конфитюры самых разных вкусов. Молоко в кувшинчике, лимон на блюдце. И само собой, бутылочка Ревельского бальзама – а ну как молодцам сотни градусов кипятка покажется недостаточно?

Кто ночью не спал, готовил такое изобилие, героям нашим оставалось лишь догадываться.

Уже после первой чашки Дредд был принят в оборот.

Парнем он оказался компанейским. Алёша узнал, что гантели или штангу настоящий атлет берёт надёжно, однако бережно. Как пташку, представь? Сожмёшь пальцы сильней – раздавишь, а ослабишь хватку – улетит.

У забежавшей в ту пору «на минуточку» Инги‑вертихвостки имелись кое‑какие личные соображения по затронутому вопросу. Но она, как разумная девушка, удержала их при себе. Зато тихим голосом паиньки попросила у Дредда адресок спортзала, в котором он мышцы качает. Давно, дескать, собиралась пресс укрепить. Лёха с Никитой от такого заявления завистливо крякнули, Дредд довольно хмыкнул, а Фенька на радостях отсалютовала, троекратно брякнув форточкой.

Илья же… Да что говорить, сами, небось, понимаете…

Инга сделала вид, что целомудренно смутилась собственной дерзости. Получив вожделенный адресок, она смерила Дредда пылким взглядом и упорхнула, заявив, что провожать её не нужно.

Муромский начал шумно хлебать чай. Обстановка явно требовала разрядки.

– К слову… Подобным же образом следует держать пистолет при стрельбе, – преувеличенно бодро известил друзей Добрынин. – Как птичку. Тогда пули ложатся кучно.

– Меня‑то это дело в разрезе бильярда интересует… – Алёша подхватил столовый нож и наподобие кия поместил на большой палец.

Илья смерил друзей понимающим взглядом, усмехнулся, подмигнул заговорщицки и протянул руку к буфету. Погремел баночками, коробочками. Высыпал на стол пяток сухих горошин. Подставил солонку вместо лузы.

– А ну!

Лёха с сомнением покачал головой, примерился, ударил…

Горошины легли кучно.

Об ожерелье Никита завёл речь издалека. От тропика Рака и островов Папуа‑Новой Гвинеи, от Джеймса Кука и Миклухо‑Маклая. Но Дредд, хоть и смотрелся чурбан чурбаном, интеллектом обижен не был. В один присест расшифровал, что конкретно Никите надобно. В другой – повёл торг.

Свой амулет он отдать не имеет права, поскольку реликвия, регалия и фамильная драгоценность. Впрочем, найдётся у него запасной. Новодел, конечно. Лет полтораста всего. И зубы там не белой акулы, а тигровой; и голова не белого плантатора, а заурядного чёрного каннибала. Да и нанизано это добро, откровенно говоря, не на косицу из младенческих волос, а на обыкновенную рыболовную леску. Однако по магической эффективности если и уступает Дреддову талисману, то пустяшно.

– Почём продашь? – глухо спросил Никита, заранее готовясь услышать космической величины сумму.

– Продать не продам, а поменяю в лёгкую.

– Ого. На что?

– А на трофей ваш сегодняшний, – оттопырил губищу королевич.

– Дело! Молоток! Вот это по‑мущински! – наперебой одобрили друзья выбор Дредда. Полюбовались напоследок затейливой чеканкой на стволах, причудливой резьбой на цевье, курками высеребренными, да и расстались с “Голландом‑Голландом” без сожаления, решив единогласно:

– Мы‑то обойдёмся, а августейшей особе без оружия никак нельзя!

Илья, видя, сколь размяк сердцем возвративший обрез Королевич, смекнул, что пришло время для главного.

– Ваня, – сказал он вкрадчиво, – у меня к тебе последняя, малюсенькая просьба.

– Кого нужно сожрать? – привычно пошутил тот.

– Неужели наши угощения совсем несытные? – шуткой на шутку ответил Илья. И ахнул без передышки, точно обухом: – Будь ласков, порадей за нас перед матушкой.

– Перед какой? – начиная мало‑помалу осознавать трагическую серьёзность предложения, спросил Дредд севшим голосом.

– Так перед твоей, Ваня. Перед Марией Ивановной Вожжиной‑Подхвостовой…

Чёрный принц королевских кровей выдохнул со всхлипом и моментально словно бы уменьшился в размерах.

 

* * *

 

– Кого ты ко мне привёл, милый сын? – спросила полногрудая дама в деловом костюме и строго посмотрела на Дредда. Перевела взгляд на великолепную троицу.

Хоть были друзья отважны в любой обстановке, а тут оробели. Тотчас захотелось им спрятаться. Большему за среднего, среднему за малого, а малому – чтоб и след простыл. Дредд, который лучше всех знал, что от заботливого материнского внимания не спрячешься даже на тропических островах, шмыгнул носом и почтительно снял пёстрый берет. Рот открыть он пока не решался.

Мария Ивановна Вожжина‑Подхвостова относилась к типу женщин, который не часто встретишь на остановках общественного транспорта и в продуктовых магазинах. Прогуливающимися с детскими колясочками в дневных парках или напротив, демонстрирующими длинные ножки на вечерних бульварах вы их также вряд ли застигнете. На кухнях у них трудятся кухарки, пыль с мебели вытирают домработницы, а мужья если и имеются, то держатся тише декоративных растений. Некоторые, конечно, успевают своевременно смыться в Южное полушарие и там заделаться монархами, но таких счастливцев – абсолютное меньшинство.

Властность в лицах и повадках этих обломков матриархата напрочь подавляет не только красоту (у Марии Ивановны величественная зрелая красота присутствовала в полной мере), но и женственность вообще. Чаще всего такие гранд‑дамы обнаруживаются в кабинетах, входить в которые по своей воле мало кто рвётся. А когда приходится войти, то психологически посетители готовятся к визиту намного основательней, чем к посещению стоматолога.

В Картафанове жутким местом, где окопалась генеральша Вожжина (а иначе её и не звали), являлся кабинет руководителя районной СЭС. Организации не самой заметной для населения, зато весьма значимой для тех, кого вопросы соблюдения санитарных норм касаются вплотную.

– Не слышу ответа, – с расстановкой проговорила Мария Ивановна и постучала по столу холёным пальчиком. Несмотря на чистоту и ухоженность, эти пальчики крепче любых капканов удерживали в кабале городские свалки, торговые точки, места общепита. И выжимали из мусора да отбросов такие бриллианты, каких в Якутии поискать…

– Мама, прошу, выслушайте их, пожалуйста, – наконец поборол немоту «милый сын».

– Ты влез к ним в долги?

– Нет! Нет! Просто это мои очень хорошие друзья.

– Считаешь, я непременно должна знать всех твоих друзей в лицо? Привёл познакомиться? Что ж, похвальное решение. И, в кои‑то веки, разумное.

– У них просьба…

– Нам бы хотелось поработать санитарными инспекторами, – отважился‑таки вступить в переговоры Алёша. Именно он оказался тем меньшим, за которым укрылись Илья да Никита. Вот и пришлось отдуваться.

– Инспекторами. Так‑так. Понятно. Всем троим? – уточнила генеральша.

– Было бы чудесно! – сказал Илья с теми особенными интонациями, которые, как правило, волшебным образом действовали на самых разных представительниц слабого пола.

Однако генеральша Вожжина, как уже отмечалось, к слабому полу относилась скорей формально. Она презрительно усмехнулась:

– В вашем возрасте, уважаемый претендент, верить в чудеса довольно наивно.

Илья с покаянной гримасой развёл руками – дескать, что поделаешь, хочется…

– Ну, хорошо. – Мария Ивановна встала из‑за стола, броненосным крейсером надвинулась на молодцев. Внимательно изучила каждого. – Предположим, я соглашусь взять одного из вас стажёром инспектора. Временно, разумеется. Вакансия имеется. Но! Мне бы хотелось знать, чем моя благотворительность обернётся? Как вы намерены распорядиться полученными правами? С кого собирать дань?

– Ни с кого, клянусь! – воскликнул Дредд, взволнованно теребя амулет. – Им для другого.

– Помолчи, котик. С тобой разговор будет позже. Итак?

Друзья переглянулись и честно выложили, что корочки санинспектора необходимы им в качестве универсального пропуска. Заглянуть за кой‑какие заборы. Опуститься в кой‑какие подвалы. Прихватить там кой‑кого на горяченьком. А больше ни для чего.

– Поборы не наша стезя, – заключил Алёша. – Деньги – это ржа, прах и тлен. За отечество душа болит.

– Альтруисты, значит?

Друзья истово закивали.

– Допустим… – тон генеральши смягчился. Впрочем, надо ли тому удивляться? Разве запрещено главному санитарному врачу быть приверженцем альтруизма? Особенно, когда заняться им намерены другие. – Тогда сразу второе. Какое основание я буду иметь для приёма на службу? Кто‑нибудь из вас имеет медицинское образование? Хотя бы начальное. Вы?

Алёша, к которому был обращён последний вопрос, расправил плечи:

– Бескомпромиссная борьба со старухой‑смертью – мой конёк. Я кавалер медали за отвагу на пожаре! И дважды – за спасение утопающих! Мои умелые действия на воде внесены в анналы и инструкции Картафановского ОСВОДа. А вспомнить моё искусственное дыхание! О! О!! Фильм по мотивам можно снимать…

– Кавалеры бывают орденов, но никак не медалей, – перебила его Мария Ивановна.

– Ещё однажды я роды принимал, – не сдавался Попов. – В чистом поле и…

– Спасибо, понятно. Жаль, акушерство – не наш профиль. Можете выдохнуть. Вы?

Илья потупился. К медицине вплотную он прикоснулся только однажды, ещё в школе. Тогда, на уроке ОБЖ, тренируясь в выполнении массажа сердца, он вдрызг раздавил грудную клетку манекену.

Пришлось ему хитрить, надеясь, что кривая вывезет:

– Это… Ну, я практически профессионал по полному наркозу, местной анестезии, быстрой санации рта, экстренному кровопусканию. И прочее в том же аспекте. Ещё ветеринаром могу. Холостить, кастрировать, купировать.

– С вами тоже понятно. Если желаете, могу дать рекомендательное письмо для районной скотобойни. Заработки умеренные, зато всегда парное мясо к столу. Следующий.

Никита был лаконичен.

– Высшее военное. Базовые знания в рамках курса. Последние годы служил в прозекторском отделе горбольницы.

– Старожил морга, – попытался спасти своё реноме шутника и дамского баловня Муромский. Увы, выстрел оказался холостым. Генеральша в его сторону даже не взглянула.

– Вы мне сразу показались наиболее подходящей кандидатурой, – кивнула она удовлетворённо Добрынину. – Иван, проводи господина… мнэ‑э?..

– Никита Васильевич. Добрынин.

– Проводи Никиту Васильевича до кадровика. Пусть оформит стажёром. Я сейчас позвоню, поставлю его в известность. Остальные подождут в холле. Да, и, сударики мои… – Она вернулась к столу, взяла кожаную папку, раскрыла. – Вот здесь место для заявлений о приёме на работу. Надеюсь, заявление у вас подготовлено?

– Сколько должно быть абзацев? – деловито спросил Илья, вынимая бумажник.

Мария Ивановна, не ломаясь, назвала точное число.

Присвистнуть молодцы решились, только сойдя по лестнице на три пролёта.

 

* * *

 

Никита познакомился с кадровиком, прослушал вводный инструктаж, сфотографировался, заполнил несколько бланков. Получил комплект рабочей амуниции. Респиратор, литые сапоги, синюю спецовку с трафаретной надписью «ГорСЭС», пилотку. Клеенчатый фартук, толстые перчатки и жутковатый раздвижной щуп, смахивающий на миниатюрный багор. После чего, наконец, освободился. Новенькое удостоверение санитарного инспектора ему вручил Дредд. Он же передал устный наказ Марии Ивановны: «Строгого соблюдения трудовой дисциплины не требую. Однако смотрите, не запятнайте репутацию нашей организации, Никита Васильевич. Потому что в противном случае я вас из‑под земли достану и на свалке похороню».

Пока посмурневший Добрынин переваривал напутственные слова генеральши Вожжиной, Алёша, который начал чувствовать что‑то вроде дружеского расположения к Ивану‑королевичу, участливо полюбопытствовал:

– А тебе, землячок, круто нагорит? От маменьки‑то?

– Сладкого лишит на неделю, – желчно сказал Дредд, похоже, не шибко‑то склонный обсуждать варианты собственного будущего.

– Ага, – с пониманием покивал Лёха. – Весёлая у тебя жизнь. Попец с бантиком.

– Грех жаловаться, – сказал Дредд. – Ну, поехали за цацкой?

Возражений не поступило.

Молодцы, заранее готовясь вкусить далеко не гастрономическое блюдо «яйца всмятку», полезли в Илюхину крошку «Оку». Однако страшного, вопреки ожиданиям, не случилось. Машинка загадочным образом стала как будто просторней и удобней, чем обычно. То есть за ней и по пути в СЭС было замечено что‑то подобное, но куда менее явно. А тут – на тебе!

Друзья, шумно и радостно подивившись этому необъяснимому с материалистических позиций факту, трижды повторили опыт с посадкой‑высадкой. Результат остался прежним. Неказистая снаружи коробчонка на колёсиках изнутри устойчиво обнаруживала объём и комфорт класса люкс. Решив, что от добра добра не ищут, молодцы устроились на подросших диванах и, примеряя с хохотом кто пилотку санитара, а кто респиратор, отправились к Дредду.

На углу улиц Трофима Лысенко и Томаса Моргана, возле уважаемого Картафановским населением продуктового универсама «Дед‑самоед», Муромский свернул к обочине. Сказал «купить кое‑чего треба!», заглушил двигатель и, пообещав скоро вернуться, двинул в магазин.

 

Остальные выбрались из «Окушки» наружу, перекурить. Подле стоянки обосновалось молодежное трио – два паренька с гитарами да девчушка с бубном. Коллектив был явно студенческим, пели ребята больше для души, но и от вознаграждения не отказывались. Гитарный футляр возле ног артистов гостеприимно распахивал нутро как для мелочи, так и для купюр. Судя по приличному количеству заинтересованных зрителей, савояры не халтурили, работали с полной отдачей.

В настоящий момент студиозусы выводили дрожащими голосами душещипательную историю:

 

У палаццо с колоннами,

Что напротив аптеки,

Жили люди бездомные –

Без жилья человеки.

Дочь при грязном подвальчике,

При отце‑гемофиле.

Приходили к ним мальчики

И девчонку любили.

Но любили без совести

За копейки и бусы, –

Нет печальнее повести,

Самоеды – тунгусы…

 

А отец, как ни подопьёт,

Вечно пьяный и злобный,

И на дочку в сердцах орёт,

Разнесчастный бездомный:

– Ах, зачем ты, родная кровь,

На дырявом матраце

Продавала свою любовь

За копейки и цацки?

Ты позоришь меня, отца,

Перед графом в палаццо,

Отдаваяся без конца

При посредстве матраца!

Граф смеётся в моё лицо

Из окна экипажа.

Ох, комиссия – быть отцом

Взрослой дочки продажной!

 

В этом месте напряжение достигло предела. Гитары зазвучали по‑настоящему драматично, бубен затрепетал бронзовыми лепестками, как погибающий в огне мотылёк. У девушки‑певуньи подозрительно заблестели глаза. Да ведь и было от чего! Ситуация в песне приближалась к критической:

 

И схватил тут старик кинжал

И воскликнул: умри же!

И за девушкой побежал

По коллекторной жиже.

Он бежал и в его глазах

Смерть застыла и мука.

Он не знал, что у ей внутрях

Эмбрион его внука…

Он был стар, и догнать не мог

Подземельной мадонны,

Её резвых и тонких ног,

Стройных будто колонны.

 

Так и бегали целый год.

Или месяцев девять,

Но пришёл страшный день и вот –

Ничего не поделать:

Подоспела пора рожать,

А отец снова пьяный,

Снова жуткий схватил кинжал

И занёс над Татьяной.

(Ведь по паспорту Танечке

На позорной панели

Пристающие мальчики

Дали имя Шанели.)

Ах, не в силах она бежать,

Только стонет и плачет:

– Я должна в этот час рожать,

Не могу я иначе!

 

И отец дочь к груди прижал:

– Я приму твои роды!

Но пока убирал кинжал,

Отошли у ней воды…

И не выжил младенчик, нет,

Хоть сынок, хоть дочурка –

Ведь девчонка в пятнадцать лет

Заразилася чумкой.

И от горя она в тот миг

Умерла в жутких муках.

И увидел тогда старик

Мёртвых дочку и внука.

 

Глухо чиркнул тупой клинок

По морщинистой вые,

И кровавый бежал поток:

Шутка ль – гемофилия!

 

Поутру в тот подвал входил

Юный граф из палаццо.

Зарыдал он что было сил

Прямо в дырки матраца:

Это было его дитя!

Он дарил эти бусы!

 

Спел я песню вам не шутя,

Самоеды – тунгусы!..

 

Инструменты смолкли, смолкли и голоса. На стоянку упала пронзительная тишина. Казалось, что перед лицом столь страшной трагедии утих даже уличный шум. Слышались лишь женские всхлипывания из толпы зрителей, да проклятья какого‑то пожилого мужчины в адрес бессовестных богатеев.

Расчувствовавшиеся друзья щедро вознаградили самодеятельных артистов, а ушлый Попа даже выпросил у девчушки слова запавшей в сердце песни. Ну а заодно уж и телефончик.

Вскоре вернулся Илья. Он нёс большущий букет роз и фирменный «Самоедский» пакет. В пакете, украшенном изображением улыбающегося старого ненца, чума и оленьей упряжки, побулькивало, позвякивало, шуршало.

– Шампузо, это, конечно, штука вкусная. Но закусь… – с сомнением сказал Лёха, успевший не только принять Илюхины покупки, но и сунуть в них нос. – Мы разве конфетками‑то наедимся?

– Это не нам, – кратко ответил Муромский, садясь за руль. – Я у сестрёнки одной давненько не показывался. А повидать её надобно.

– Во исполнение плана? – сообразил Попов. – А я‑то голову ломаю, зачем нам «Гусарские»?

– На сдачу дали, – смутился Илья. – Вместо спичек.

– Так оно понятно, что на сдачу, – продолжал исследование Лёха. – Ишь, холера какая, «с точечной насечкой»… Это, стало быть, с пупырышками?

– Сметливый ты парень! – похвалил друга Муромский, отбирая у него глянцевитую коробочку.

– О каком плане речь, мужики? – не на шутку заинтересовался Иван‑королевич.

Друзья посуровели. Лёха, грызя с досады палец, проклинал себя за длинный язык.

– Тебе лучше пока не знать, – проговорил, в конце концов, Муромский.

– Да мужики! Ёпэрэсэтэ!.. – бухнул в гулкую грудь кулачищем русско‑папуасский принц. – Да я…

– Сказано, обожди! – отрезал Никита. – У нас подразделение элитное. Каждого добровольца брать не с руки. От тебя для почина бусики с черепушкой, а далее видно будет.

– А если, например, сыном полка? – не сдавался настырный принц. – Примете? Я страсть, какой бедовый, на многое сгожусь.

– Иногда и невозможное – возможно, – приободрил его Илья. – Усвоил, земляк?

Дредд молча кивнул.

– Вот и ладно. Показывай, где ближе ехать.

 

* * *

 

«Сестрёнка» Ильи носила имя Алёны Евсеевны и чин старшего лейтенанта. В рабочее время найти её можно было не где‑нибудь, а в самом Сером Замке.

Смеем допустить, в Картафанове бывал не каждый из читателей. Посему, прежде чем продолжить рассказ о похождениях друзей, авторы считают необходимым хотя бы лёгкими штрихами изобразить внешний вид этого удивительного строения, практически маленького чуда света. Благо он того заслуживает. Да и как знать? – может сам Замок ещё вклинится в наше повествование всеми своими углами, башнями, колоннами да флюгерами. С него станется, уж это точно!

Архитектура Серого Замка была круто замешана на готике – как классической, так и новейшей, рождённой русским Ренессансом 30‑50‑х годов XX века. Сочетания иной раз получались презабавные. Особенно когда дело касалось скульптурных групп под крышей.

Костлявые, вооружённые косами Мор, Глад и Чума соседствовали с богатырями‑хлеборобами, вздымающими на мускулистых руках тяжёлые снопы ветвистой пшеницы. Оскаленные морды горгулий – с полнотелыми колхозницами, держащими подносы, нагруженные горами фруктов‑овощей. Впрочем, злые языки утверждали, что сжатые колосья с древнейших времён символизируют прерванную человеческую жизнь. А яблоки да помидоры пейзанок напоминают один к одному отъятые головы безвинных младенцев.

Чаще всего злые языки принадлежали гражданам, так или иначе вкусившим сурового гостеприимства обитателей Серого Замка. Поэтому слушать их – пустое занятие и верить им не следует.

Итак, в Сером Замке во все века располагалась Картафановская жандармерия. В различные годы называлась она, конечно, по‑разному, однако суть оставалась неизменной. Запрещать и не пущать. Запрещать лихим людям творение зла, а уже сотворённое зло – не пущать к распространению. Прочее, по большому счёту, наветы да враки.

Сестрица Алёнушка, к коей стремился всеми членами грубого тела и фибрами нежной души Илюха, обреталась на верхнем этаже Серого Замка, в угловой башенке. Она трудилась в третьем отделе, который специализируется на искоренении беспардонности и шалавства.

Первого встречного‑поперечного в жандармское управление не пустят. Не пустят и второго. А третьего того хуже, взашей вытолкают. Поэтому пришлось Никите с Лёхой остаться снаружи. Муромский же заявил, что он рядовому счёту никак не подлежит, его номер ноль, а то и ноль‑ноль‑семь, забрал букет, шампанское и конфеты, пригладил пятернёй бобрик, да и скрылся в глухой утробе Серого Замка.

Наличие в арсенале Муромского шампузо, конфет и прочего предвещало Лёхе с Никитой продолжительное ожидание. Добрынин, по вековечной солдатской привычке, решил использовать свободное время с максимальной пользой, то есть прикорнуть. Обновившийся чудесным образом салон «Оки» к тому располагал весьма и весьма. Попов дневной сон ненавидел с младых ногтей. Кроме того, он зорким оком приметил в паре кварталов от Замка вывеску бильярдного салона «Карамболь», о котором был много наслышан, но в коем до сих пор не бывал. Говорили, что в «Карамболе» собираются снобы, цена на входной билетик кусачая, имеется всего два стола, и действует строгий запрет на дешёвое курево и выпивку. Зато в остальном – чинно‑культурно; «чайники» не захаживают.

Раздумывал Попов недолго. Взял из общественных денег одну‑единственную соточку и прогулочным шагом отбыл испытать новый чудо‑хват кия.

К тому времени, как друзья вновь воссоединились, каждому было чем похвастать. Муромский, несмотря на утомлённый вид, с гордостью демонстрировал новенькое гербовое удостоверение уполномоченного по борьбе с незаконной иммиграцией. Сияющий Алексей – полторы штуки заморских рублей, на которые «с дорогим сердцем раскатал одного подсвинка из Казначейства». А Никита просто славно выспался. Что ему в скором будущем точно пригодится.

 


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.094 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты