Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ЧАСТЬ 1




Читайте также:
  1. IV.6.2. Метод 1 (IP PMM Часть XIV, раздел 2, Приложение C)
  2. Более экономическая часть.
  3. Бытовой уровень. Что такое счастье и смысл жизни.
  4. В начале 40-х гг. XVII в. генерал-губернатор Голландской Индии решил выяснить, является ли Австралия частью Южного материка и соединена ли с ней Новая Гвинея.
  5. Вводная часть
  6. Вводная часть - 5мин
  7. Великая милость Божья. Часть 2
  8. Взаимосвязь смысла жизни и счастья
  9. Внешняя политика как часть идеологии белорусского государства
  10. ВТОРАЯ ЧАСТЬ

1. Выделите основные смысловые части текста. Озаглавьте каждую из них (составьте план текста).

2. Какие виды способностей вы знаете?

3. Как соотносятся задатки человека к какому-либо виду деятельности и способности?

4. Как, на ваш взгляд, задатки можно развить в способности? Приведите пример: можно ли задатки развить до уровня гениальности?

5. Варлаам Шаламов однажды написал: «Моцарт потому и стал Моцартом, что работал гораздо больше, чем Сальери. Эта работа доставляла Моцарту удовольствие». Согласны ли вы с утверждением писателя? Найдите и выпишите из текста предложение, помогающее ответить на этот вопрос.

Согласны ли вы с мыслью композитора Роберта Шумана о том, что талант работает, а гений творит? С опорой на текст и знания обществоведческого курса приведите два аргумента (обоснования) своего мнения.

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________



 




Уважаемые участники! Перед вами высказывания прославленных отечественных и зарубежных мыслителей и писателей, народные пословицы. Выберите то из них, которое станет темой вашего сочинения-эссе. Ваша задача – сформулировать свое собственное отношение к проблеме, поднятой в данном утверждении и обосновать теми аргументами, которые представляются вам наиболее существенными.

 
 
30 баллов  


1. Конкуренция – жизнь торговли и смерть торговцев. (Э. Хаббард).

2. Сначала хлеб, а нравственность потом. (Б. Брехт).

3. Толерантность – это не смерть различий, это поддержка и понимание различий. (А. Асмолов).

 

 

Нинни Хольмквист

«Биологический материал»

 

ЧАСТЬ 1

 

 

Здесь оказалось удобнее, чем я себе представляла. Собственная комната с ванной, даже не комната, а целая квартира: две комнаты — спальня и гостиная, совмещенная с кухней. Она просторная, светлая, обставленная со вкусом, оборудованная самой современной техникой, какую только можно было придумать.

Каждый сантиметр моего нового жилища контролировался видеокамерами и, как я скоро поняла, крохотными микрофонами-жучками. Но те хотя бы были спрятаны. В отличие от камер, которые постоянно попадались мне на глаза. Маленькие, но хорошо заметные — в каждом углу на потолке, еще несколько штук в местах, которые не видны с потолка: в шкафу, за дверью, в ящиках. Даже под кроватью в спальне и в тумбочке под раковиной. Везде, где мог находиться человек.

Передвигаясь по квартире, я каждую секунду чувствовала, как эти молчаливые одноглазые надзиратели следят за каждым моим шагом. Тихое электрическое жужжание непрерывно напоминало о том, что кто-то наблюдает за мной. Даже в ванной комнате были камеры слежения. Целых три штуки на такое крохотное помещение: две на потолке и одна под раковиной. И это было неудивительно, Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы человек поранил себя или, не дай бог, покончил жизнь самоубийством. Только не здесь. Только не сейчас. Пути назад не было… О самоубийстве надо было думать раньше.



В свое время я тоже думала об этом. Я хотела повеситься, или броситься под поезд, или на полной скорости врезаться на машине в стену. Или просто свернуть с дороги в обрыв. Но у меня не хватило мужества. Я покорно позволила им забрать меня в назначенное время от ворот моего дома.

 

На клумбах, где уже несколько недель желтели робкие веснянки, начали распускаться первые подснежники. Было субботнее утро. Я растопила камин. Прозрачный дым еще поднимался из трубы, когда я встала на дороге перед калиткой и стала ждать. День был ясный, холодный и безветренный.

Они приехали на темно-красном джипе. Зеркальные окна отбрасывали солнечные зайчики, пока он медленно проехал через всю деревню и остановился передо мной. Все стекла, кроме лобового и двух передних, были затемнены, но ничто не указывало на то, откуда приехал этот автомобиль: на нем не было никаких надписей или обозначений. Шофер, женщина в черной куртке, вышла из машины, поздоровалась, с улыбкой подняла мою тяжелую сумку и легко закинула ее в багажник, знаком велев мне садиться на заднее сиденье. Я пристегнулась, положила сумочку себе на колени и крепко обхватила ее. Женщина-водитель завела двигатель, и мы поехали. Так и не сказав друг другу ни слова.

Мы ехали часа два. Стекла были такими темными, что за ними невозможно было что-то разглядеть. Даже если бы я попыталась, то все равно бы не поняла, куда меня везут и по какой дороге. Внезапно машина накренилась, шум стал приглушенным, словно мы въехали в тоннель. Сначала все потемнело, потом посветлело, и машина вдруг остановилась. Звук мотора стих. Дверцу открыли снаружи, и я увидела лица — мужское и женское. Женское широко мне улыбнулось:

— Здравствуйте, Доррит! Вот вы и приехали!

Я вылезла из машины и увидела, что мы находимся в гараже, судя по всему подземном. Мужчина и женщина были одеты в светло-зеленые рубашки с белым логотипом на груди — я узнала его из брошюр, которые прислали мне домой пару месяцев назад. Они представились как Дик и Генриетта. Хенриетта добавила:

— Мы будем твоими координаторами.

Она достала мою сумку из багажника и пошла по направлению к лифтам в конце гаража. Здесь было около пятидесяти машин: обычных легковых, джипов и микроавтобусов, но я заметила и машину «скорой помощи». Дик поднял мою сумочку с пола. Я предпочла бы нести ее сама: там были мои самые личные вещи, но он настаивал, а мне не хотелось устраивать сцену, так что я пожала плечами и пошла вслед за ними к лифту.

Мы поднялись вверх на один этаж. Когда мы вышли из лифта, Дик сказал:

— Этаж К1. Верхнее подвальное помещение.

Мы прошли через холл, где всё — стены, потолок и пол — было красного цвета, к другим лифтам. Вызвали один, проехали еще несколько этажей и вышли на обычной лестничной площадке с двумя дверями, похожими на стандартные двери в жилых домах.

Дик подошел к той, на которой была табличка «Отделение Н3» и открыл ее. Я оказалась в просторной комнате, напоминавшей приемную в больнице или учительскую. В углу на диване сидела женщина с вьющимися рыжими с проседью волосами и читала журнал. На столе перед ней была чашка чая. По запаху я поняла, что это чай с мятой. Женщина подняла глаза и улыбнулась.

— Это Майкен, — сообщила Генриетта. — А это Доррит.

Я прохрипела что-то, похожее на приветствие, потому что нервничала и почти не могла говорить.

— Я живу тут по соседству, — сообщила Майкен. — Если тебе что-то понадобится или ты просто захочешь поболтать или даже помолчать вместе с кем-то, то я буду дома весь вечер. На двери написано «Майкен Ульссон».

— Хорошо, — выдавила я.

Она внимательно посмотрела на меня. У нее были необычные, зеленые, как у кошки, глаза.

— Не бойся, — добавила она. — Ты мне не помешаешь. Здесь у всех всегда есть время друг для друга.

— Хорошо, — повторила я, не зная, что сказать, и, подумав, поблагодарила: — Спасибо.

Гостиная переходила в длинный коридор с пятью дверями, расположенными на одной стороне. На второй была табличка с моим именем. Дик открыл дверь, и мы вошли внутрь.

Генриетта поставила сумку на пол. Дик положил сверху мою сумочку, повернулся ко мне и спросил:

— Хотите, мы останемся ненадолго?

— Нет, — ответила я не слишком любезно.

— Тогда мы уходим, — ответил он. — Не забудьте про общее собрание в два часа.

Он посмотрел на меня изучающе, словно хотел проверить, можно ли меня действительно оставить одну. Я не удержалась и фыркнула. Они вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

 

Я осталась одна.

В комнате было слишком тепло. Я не привыкла к такой высокой температуре, особенно в это время года. Я сняла куртку, стащила сапоги, кофту и носки, оставив всю одежду лежать грудой на полу. Стоя босиком, я разглядывала красивый мебельный гарнитур из бука, широкий диван, два обитых кожей кресла и письменный стол в нише. Слева была кухня, справа — дверь в ванную, а рядом с ней — в спальню. К своему удивлению, я обнаружила там двуспальную кровать. У меня никогда в жизни не было двуспальной кровати. Я расхохоталась и впервые услышала странное жужжание, исходящее от камер, когда одна из них повернулась ко мне своим маленьким немигающим глазом и — как мне показалось — сфокусировалась на моем лице. Я невольно отвела взгляд.

 

 

Да, у меня действительно был свой собственный дом. Когда я сказала, что позволила забрать меня от ворот дома, я имела в виду не квартиру, а именно дом. Несмотря на мои нестабильные и довольно низкие заработки в течение последних лет, мне все-таки удалось восемь лет назад получить кредит на покупку давно уже приглянувшегося мне участка. Сбылась моя голубая мечта: я получила свой собственный дом с садом и великолепным видом: из его окон открывался вид на равнину, простиравшуюся от Румелеосен до самого южного побережья.

На ремонт денег не хватило. Рамы сгнили, краска на фасаде облупилась, крыша протекала — по меньшей мере в двух местах. Мне с трудом удавалось доставать деньги на ренту, дрова для отопления, оплату электричества, не говоря уже об уплате налогов, бензина, покупку еды для меня и моей собаки. Не думаю, что государство много заработало на моем доме, когда конфисковало его и продало с аукциона, если им вообще удалось продать его в таком состоянии.

Несмотря на то что дом разваливался, что жить в нем было дорого и непрактично, что зимой там было холодно, а летом жарко и влажно, это все-таки был мой собственный дом, мое убежище, место, где я сама принимала все решения, место, где моя собака могла бегать в свое удовольствие, и место, где я могла спокойно работать без шумных соседей за стенкой, без орущих детей во дворе, без совместных балконов, на которых нельзя прилечь позагорать, чтобы кто-нибудь не пришел и не начал приставать к тебе с разговорами. Здесь я была в безопасности, это были мои владения, и если кто-то — сосед или друг — и заходил в гости, то он заходил именно ко мне, чтобы выпить кофе и поговорить со мной, а не с кем-то другим. А если я была не в настроении говорить, то я спокойно могла попросить их уйти.

Я редко просила кого-то уйти. У меня было немного друзей и еще меньше соседей, и если кто и являлся без приглашения, то чаще всего я все равно разрешала им остаться. Когда живешь одна в деревне, то будешь рада любому общению. Да, и вообще не стоит разбрасываться людьми, если ты никому не нужен. Вот почему я с самого начала была милой и дружелюбной со всеми, кто стучался в мою калитку, даже если это мешало моей работе.

Да, вначале, когда я только переехала в дом, будущее казалось мне таким светлым. Я верила, я надеялась, что успею завести ребенка. Или начну зарабатывать много денег, или найду партнера — человека, который будет меня любить и захочет жить со мной. До самого последнего момента я отчаянно надеялась на Нильса.

Нильс был на несколько лет моложе меня. Высокий, сильный, полный жизни, сексуально привлекательный. У нас были общие желания, общие фантазии, общие, отличавшиеся от большинства политические взгляды. Мы идеально подходили друг другу. Но у него уже была другая женщина. И ребенок. Мальчик.

Нильс никогда не говорил, что любит меня. Но для него, как и для меня, это было слишком громким словом. Но он говорил, что «почти влюблен» в меня, он говорил это много раз, и мне этого было достаточно. Быть почти любимой — это почти так же хорошо, как быть любимой.

Может быть, именно поэтому я, за месяц до моего пятидесятилетия, осмелилась повернуться к нему и попросить спасти меня — да, в отчаянии я так и сказала: спасти меня, — разойтись со своей подругой и стать моим постоянным партнером и, независимо от того, так это или нет, в письменной форме уведомить власти в том, что он меня любит. Когда я об этом попросила, Нильс испугался, даже зарыдал. Он сидел голый на краю постели и рыдал. В первый и последний раз я видела его плачущим. С мокрым от слез лицом, Нильс потянулся за одеялом, чтобы прикрыть наготу, которая раньше его не беспокоила, и сказал мне:

— Доррит, ты мне нравишься, никто никогда мне не нравился так, как ты. И дело тут не только в сексе, ты это знаешь. Я ценю тебя, уважаю, я почти влюблен в тебя, и я хотел бы жить с тобой вместе. Но я также хочу, чтобы мой сын вырос в нормальной семье, с мамой и папой. А кроме того, я не могу сказать, что люблю тебя, не могу солгать… Я просто не умею лгать. Я не могу сказать это тебе, и я не могу сказать это властям. Я не могу написать неправду. Это было бы обманом, преступлением… Ты должна понять меня, Доррит. Я…

Он замолчал, сделал глубокий вдох, сглотнул, высморкался, вытер нос рукой и продолжил едва слышно:

— Мне так жаль, так жаль. Я… Ты знаешь, как много ты для меня значишь. Я буду по тебе скучать…

Он плакал и плакал. Обнимал меня, цеплялся за меня и плакал как ребенок. Я не плакала.

Тогда не плакала.

Я не плакала, пока не пришло время прощаться с Джоком, моей собакой, которая жила со мной все последние годы Джок — датско-шведский пес, белый, с черными и коричневыми пятнами, карими глазами и мягкими, как бархат, ушами — одно белое и одно черное. Я отдала его семье по соседству, которой доверяла. Лиза, Стен и трое ребятишек. У них было большое хозяйство с лошадьми и курами, и они все обожали Джока. Особенно дети. Я знала, что он тоже любит их и что там ему будет хорошо. Но… но все равно он был мой. А я — его. Между нами была — без всякого обмана и притворства — любовь. Взаимная любовь — в этом у меня нет никаких сомнений. Но животные не считаются, их преданности и любви недостаточно, И только отдав Джока Стену и Лизе, по дороге домой я заплакала.

Любить и бросать — понятия несовместимые. Это две настолько диаметрально противоположные вещи, что, когда они оказываются рядом по не зависящим от них обстоятельствам, эта ситуация требует объяснений. Но я не могла ничего объяснить Джоку. Как объяснить это — или вообще что-либо — собаке? Нильс, по крайней мере, мог объяснить, почему он не мог быть со мной вместе и сделать меня полезной для общества, это я понимаю. Но как Джок сможет когда-нибудь понять, почему я в тот день оставила его и уехала? Как он сможет понять, почему я не вернулась назад?

 

 

Сумка была не слишком тяжелая. Я легко подняла ее и поставила на кухонный стол. Внутри была в основном одежда. Самая обычная: кофты, брюки, рубашки. Черный пиджак для праздничных и официальных случаев. Спортивный костюм. Кроссовки, сандалии, туфли…

Но в сумочку я в последний момент, после бурных сомнений, запихнула мое маленькое черное платье, синюю юбку, сшитую по фигуре белую блузку, кружевной лифчик, прозрачные колготки и туфли на каблуках. Я, разумеется, не знала, представится ли мне случай ими воспользоваться. Скорее всего, нет. Но они заняли так мало места. И они были моими. Это были дорогие и редкие вещи, и я слишком хорошо себя знала: если мне вдруг захочется почувствовать себя женщиной, мне будет очень грустно без моих самых любимых нарядов.

Это тогда, когда я только что достала одежду из сумки и открыла дверцу шкафа, чтобы повесить ее внутрь, я обнаружила, что внутри тоже есть камеры. Одна была направлена прямо на меня, и ее немигающий взгляд застал меня врасплох. Я почувствовала, что краснею. Потом меня охватило бешенство. Я показала в камеру неприличный жест, развесила одежду по вешалкам и резко захлопнула дверцу.

В сумке у меня были еще пара книг, которые я пока оставила в гостиной, ноутбук — его я поставила на стол — и также блокнот, моя любимая ручка и конверт с фотографиями. Блокнот, ручку и конверт я положила в ящик прикроватного столика, а в конверте были фотографии Джока, Нильса, моего дома и моей семьи, когда я была маленькой. Последняя была сделана поляроидом у нас в гостиной. Мама с папой на диване. У мамы на коленях мой младший брат Уле. Рядом с мамой примостились мы с Идой, а сбоку от папы сидят Йенс и Сив. Все улыбаются, мы с Идой даже смеемся. Мне было восемь, когда мамина лучшая подруга, которую я просто любила, сделала эту фотографию. У нее не было своих детей, поэтому она нас просто обожала. Она сама предложила сделать эту фотографию в тот день. Это, наверно, единственный снимок, на котором запечатлена вся наша семья в полном составе, поэтому я так рада, что ей удалось нас уговорить. К сожалению, я совсем не помню, как ее звали.

Моя семья разлетелась по всему свету, как разлетаются пушинки одуванчика, стоит на него подуть. Мои родители давно умерли. Если бы они были живы, мне, наверно, еще дали бы пару лет под предлогом заботы о них. У Йенса, Иды и Уле теперь свои семьи, они живут в разных уголках Европы. Сив тоже больше нет. По крайней мере, я так думаю. Она была старше меня на семь лет, и детей у нее не было. Так что вероятность того, что она жива, если, конечно, она не была очень полезна для общества, очень мала. Но даже в этом я не могу быть уверена.

Я закончила разбирать вещи, убрала сумку, куртку и зимние сапоги в шкаф и принялась — сначала равнодушно, потом нервно — расхаживать по квартире. Я включала и выключала краны, выдвигала и задвигала ящики, проверяла, работает ли холодильник, морозилка, микроволновая печь, духовка и чайник. Когда больше нечего было проверять, я опустилась на стул перед письменным столом. Стул был красивым и современным, но совершенно неудобным. Спинка врезалась мне в лопатки, и у него не было ручек. Я по опыту знала, что, стоит мне посидеть на таком стуле и поработать пару часов, у меня всю неделю будет болеть спина. Но я не сомневалась, что мне дадут другой стул — стоит только попросить. Им важно, чтобы я была здорова. Ведь именно поэтому я здесь.

Я встала, подошла к дивану и присела, оценивая удобства. Диван оказался фантастически мягким. Я прилегла и, достав пульт от телевизора, нажала на первую попавшуюся кнопку. На экране вспыхнула картинка. Какое-то ток-шоу на немецком канале. Я пощелкала пультом, отметила, что здесь были все знакомые мне каналы и что связь с миром не утрачена, хотя мне было известно, что сама теперь не имела права отправлять письма — ни обычные, ни электронные, ни смс-сообщения. Даже телефонные звонки были запрещены, кроме как по внутренней связи. А в Интернет можно было заходить только в особо оборудованном месте и под строгим контролем, что подразумевало собой координатора или другого сотрудника, сидящего рядом с тобой и следящего, чтобы ты не заходила в чаты или на форумы, не давала никаких объявлений и не вела блогов.

Пощелкав каналы, я выключила телевизор, поднялась с дивана и огляделась по сторонам. Что мне теперь делать? Часы на двд-проигрывателе показывали, что до собрания, которое будет в два часа, еще много времени. Какое-то нехорошее предчувствие закралось мне внутрь. Тревога или злость — я не знала и не хотела знать. Я хотела выглянуть в окно, обычно меня это успокаивает — смотреть в окно. Но здесь — почему-то я поняла это только сейчас — вообще не было окон. Видимо, я отметила это бессознательно, когда только вошла внутрь, но только сейчас это осознание обрушилось на меня со всей своей жестокостью и очевидностью. Нет окон. Но здесь было светло как днем, Как это возможно? Лампы? Не похоже. Свет словно струился со всех сторон. В смятении я оглянулась по сторонам. Единственным заметным источником света была включенная лампа над раковиной в кухне. В надежде разгадать эту загадку я подошла и выключила лампу. Ничего не изменилось, Я сдалась.

Только через несколько дней до меня дошло, откуда берется этот дневной свет. Когда я забралась на стул, чтобы приделать к стене полку, я обнаружила, что вентиляционные решетки под потолком никакие на самом деле не решетки, а лампы. Потому что, смотря на них снизу вверх, я была почти ослеплена ярким белым светом, исходящим от диодов, спрятанных внутри.

 

Поскольку у меня не было окна, в которое можно было бы посмотреть, чтобы успокоиться, и поскольку только что закравшаяся внутрь меня тревога грозила перерасти в панику, я решила выйти в общую гостиную или постучаться к Майкен. Но, поразмыслив, решила, что еще не готова. Кроме того, я чувствовала себя очень усталой. Поэтому я прошла в спальню и прилегла на одну половину двуспальной кровати. Я лежала там и смотрела в потолок, стараясь не думать. Сконцентрировалась на дыхании — глубже, еще глубже… через какое-то время, видимо, я заснула, потому что меня разбудил какой-то шум в гостиной. Я дернулась и открыла глаза. Шум сменился голосом, как я поняла, идущим из невидимого мне динамика. Голос вежливо произнес:

— Сообщение для новоприбывших. Мы напоминаем вам об обязательном информационном собрании в конференц-зале D4, которое начнется через десять минут. Конференц-зал находится на четвертом этаже. Проще всего спуститься на любом лифте на этаж К1 и следовать по указателям к лифтам D, который идет на четвертый этаж. Добро пожаловать! Конец сообщения.

 

 

Нас было восемь человек. Только двое мужчин, что неудивительно: у них возрастная граница — шестьдесят лет. Это вполне объяснимо: они производят жизнеспособные сперматозоиды гораздо дольше, чем мы производим яйцеклетки. Но все равно я всегда считала несправедливым разные возрастные границы для мужчин и женщин. Пока Нильс не просветил меня, что существует множество мужчин — он лично знал некоторых, — кого обманом сделали отцами отчаявшиеся женщины.

«Так что вполне справедливо, что им дается больше времени, не жалуйся!» Эти слова меня очень расстроили, потому что одной из причин, почему я встречалась с Нильсом, была та, что втайне я надеялась, что презерватив, который он так бережно натягивал перед сексом, порвется. Я также старалась назначать свидания на дни, благоприятные для зачатия. Но то, как он это сказал, причинило мне боль, После того случая я больше не заговаривала с Нильсом о моем пятидесятилетии.

 

До начала собрания оставалось еще несколько минут, и мы решили познакомиться. Бледные и напряженные, другие новенькие говорили мало. Я сама чувствовала себя неважно: меня подташнивало, голова кружилась. Координатор, встречавшая нас у дверей и отмечавшая в списке, теперь подошла к столу на возвышении. Там она поставила бутылку с водой, стакан, разложила бумаги. Двигалась она так робко, что со стороны могло показаться, что она очень застенчива. Но стоило встретиться с ней взглядом, как женщина тепло улыбалась. Ноги у нее были непропорционально короткие, и она была беременна. Закончив со столом, она сошла с возвышения и на своих коротких ножках засеменила в другой конец зала. Беременная очень напоминала пингвина, что меня немного рассмешило, и в следующий раз я ответила на ее улыбку.

Одна из женщин показалась мне знакомой. Длинная, худая, с высокими скулами и немного раскосыми глазами — было видно, что она смотрит на мир скептически. Я мысленно сняла слой за слоем прошедшие годы и увидела в ней девочку, с которой мы когда-то были знакомы. Только вот где и когда? Когда она назвала свое имя — Эльса Антонссон, — я вспомнила.

— Эльса! Я Доррит! Доррит Вегер!

— Да, теперь я узнаю, — сказала она и робко улыбнулась. — Мы учились в одном классе. Как летит время… — добавила она дрожащим голосом. Видно было, что воспоминания ее растрогали.

— Да, — согласилась я. — Летит.

Мы сели полукругом лицом к возвышению. За столом теперь стояла заведующая отделением, строгая и невозмутимая, в красно-коричневом костюме и серой блузке. Она медленно обвела нас взглядом, одного за другим, не боясь встретиться с нами глазами. Потом улыбнулась, расстегнула пиджак, прокашлялась, сделала глубокий вдох и на выдохе начала говорить:

— Меня зовут Петра Рунхеде. Я заведующая Вторым отделением резервного банка для биологического материала. Прежде всего, я хотела бы поприветствовать вас здесь. Я воспользуюсь также случаем и поздравлю вас с пятидесяти- и шестидесятилетием. С днем рождения! Вечером у нас будет большой праздник. Приглашены все — и жильцы, и сотрудники отделения. Всего около трехсот человек Вечер состоит из ужина, развлекательной программы и танцев. Не пропустите! На таких праздниках очень весело. Они бывают каждый месяц, как вы, наверно, уже подсчитали. Так что у вас, собравшихся здесь, много общего. Например, вы все родились в один и тот же месяц — февраль.

Петра замолчала и сделала глоток воды.

— Вы знаете, зачем вы здесь, — продолжила она. — Так что не буду утомлять вас, повторяя всем известную историю.

Она склонила голову набок и доверительно улыбнулась:

— Я не совсем точно выразилась. Вы знаете, для чего вы здесь в первую очередь. Но в этом есть и другие, я бы сказала, позитивные стороны.

Она сделала паузу, во время которой серьезно на нас посмотрела.

— Вам наверняка, — начала она медленно, переводя взгляд с одного на другого, — приходилось бывать в ситуации, когда другие люди нервничали рядом с вами, опасались вас или, наоборот, презирали вас и вели себя с вами издевательски, не так ли? Бывало с вами такое?

Никто не ответил. В зале было очень тихо, слышен был только слабый шум от кондиционера. Я молча уставилась на Петру, наверно, остальные сделали то же самое.

— Есть кто-то, с кем этого не бывало?

Мы расхохотались в унисон и закачали головой.

— Так я и думала, — сказала она. — Большинство из вас, только оказавшись в отделении, начинают испытывать ту причастность к другим людям, ту общность, которую мы — «нужные» — часто принимаем за нечто само собой разумеющееся. И еще один плюс: как вы могли прочитать в информационной брошюре, вам — «ненужным» — больше не придется тревожиться о деньгах. У вас теперь есть еда, крыша над головой, бесплатное медицинское обслуживание, стоматолог, лечебная физкультура — все, что пожелаете. И это не будет стоить вам ни копейки. Вы можете свободно перемещаться по отделению и пользоваться всеми его услугами. У нас огромный зимний сад, скорее даже парк, чем сад, где можно отдохнуть на лоне природы. Также имеются библиотека, кинотеатр, выставочный зал, кафе и ресторан. Большой фитнес-центр. В свободное время вы можете заниматься чем пожелаете: рисовать, лепить, играть в театре, посещать занятия по ботанике, архитектуре, кинорежиссуре — все что вашей душе угодно. У нас есть множество кружков, ателье и мастерских для самых различных хобби. Но прежде всего… — Она наклонилась вперед и с выражением произнесла: — Но прежде всего, у вас есть ВЫ! А сейчас мы прервемся на кофе.

 

Осмелюсь сказать, что эта речь нас немного приободрила. Было бы преувеличением сказать, что этот кофе-брейк был комфортным, но, по крайней мере, на щеки некоторых вернулся румянец, и за чашкой кофе со свежеиспеченными булочками с корицей в комнате рядом с конференц-залом, больше похожей на кафе, мы даже немного разговорились. Мы спрашивали друг друга, кто чем занимался. Оказалось, что Рой и Юханна уже давно безработные, хотя раньше она работала почтальоном, а Рой консультантом, правда я не поняла, в какой области. Анни работала рецепционисткой в отеле, а Фредерик — монтером на заводе, изготавливавшем грузовые автомобили. Боэль был скрипачом, а София чем только не занималась: разносила рекламу, делала корректорскую вычитку, работала горничной в отеле и упаковывала товары. Эльса всю жизнь проработала в обувном магазине, куда устроилась сразу после окончания школы.

После кофе-брейка мы продолжили собрание. На этот раз обсуждалось все, начиная от экспериментов и донорских программ и кончая тем, где что находится в отделении. Сотрудники медицинского центра, ресторана, выставочного зала, фитнес-центра появлялись один за другим и рассказывали о своих услугах.

Когда мы закончили, голова чуть не лопалась от переизбытка информации, и мне пришлось пойти прилечь, чтобы набраться сил перед вечерним праздником.

 

 

Я помню дебаты о проведении референдума. Точнее, это было трудно назвать дебатами. Идея принадлежала только что созданной популистской партии капитал-демократов или что-то вроде того, и сперва мало кто воспринял ее серьезно.

Сама я почти не интересовалась политикой и была слишком молода, чтобы идентифицировать себя с гражданами среднего возраста, которых это касалось. Каждый раз, когда ее обсуждали в прессе или на телевидении, я вздыхала и переворачивала страницу или переключала канал. Мне казалось, что эти вопросы не имеют ко мне никакого отношения, и когда в самый разгар дебатов я случайно забеременела, то решила сделать аборт. Я была молода, училась в гимназии, мне хотелось увидеть мир, учиться, работать, танцевать, рисовать, писать, веселиться. Я не представляла себя пятидесятилетней, как и не представляла себя матерью. Но если бы я знала тогда — в ту минуту, когда я дала себя усыпить и выскоблить, — что это был мой единственный шанс стать матерью и выжить, я бы не сделала этого. Если бы я могла предвидеть будущее, я бы родила этого ребенка. По крайней мере, сейчас мне так хочется в это верить.

Вопрос возникал снова и снова, в разной форме, подаваясь под разными соусами, и скоро он уже числился в программах всех ведущих партий, и когда наконец случился референдум, общество уже выработало свою единую точку зрения. К тому моменту я была взрослой женщиной, мечтавшей о карьере писательницы. Подрабатывая то здесь, то там, я основное время посвящала написанию того, что считала своим дебютным романом. В то время случалось, что я подумывала о ребенке. Но моих заработков едва хватало на то, чтобы выжить, и, не имея партнера, который мог бы разделить со мной расходы и ответственность, я так на это и не решилась. К тому времени, как новый закон вступил в силу, мне было уже за тридцать. Я была зрелой личностью, сформированной еще в те времена, когда о таком законе и помыслить было нельзя. В том обществе, в котором я формировалась как личность, в мои детские и подростковые годы, считалось разумным, чтобы человек набрался жизненного и профессионального опыта, повидал мир и людей, попробовал себя в разных сферах и выбрал самую подходящую. Важно было, чтобы человек был доволен жизнью. Самореализация ценилась очень высоко. Гораздо менее важным считалось зарабатывать много денег и покупать много вещей — тогда на это вообще мало обращали внимания. Главное, чтобы человеку хватало на жизнь, чтобы он справлялся.

Справляться самому — твердо стоять на ногах во всех смыслах: экономическом, социальном, психологическом — вот что имело значение, вот что было важно. Семья, дети — всем этим можно было обзавестись позже, а можно было и не обзаводиться. В идеале нужно было сначала найти самого себя, состояться как личность, научиться любить и уважать себя, стать достойным человеком, не зависящим от других. Особенно значимо это было для женщин. Для нас было жизненно важно не зависеть от мужчины, который бы содержал нас, пока мы воспитываем ребенка и заботимся о доме. Да, в то время это еще было возможно — быть домохозяйкой. Сколько раз мама предупреждала нас с сестрами, чтобы мы, не дай бог, не оказались в такой ситуации. Она собирала нас троих и проводила феминистические лекции, причем Иде было всего три года, а мне — пять. Сив было двенадцать, и она единственная понимала, что мама имела в виду.

— Не спешите заводить ребенка, пока вы твердо не встанете на ноги, — говорила она. — Не допускайте, чтобы мужчина содержал вас или указывал вам, что вам делать. Это ловушка, в которую так легко попасть!

Как я боялась попасть в эту ловушку! И это был настоящий страх. В детстве я смертельно боялась оказаться в замкнутом пространстве — в лифте, например, — вместе с мужчиной, которому вдруг захочется меня содержать. Я не очень понимала, что означает это «содержать», но я не сомневалась, что это очень больно и что от этого умирают. В магазине, музее, кинотеатре и других общественных зданиях я всегда в первую очередь искала глазами запасные выходы и пожарную лестницу.

Когда я повзрослела и начала понимать, что мама имела в виду этими разговорами о детях, мужчинах, ловушках и содержании, мой страх замкнутых пространств стал слабее. Но окончательно не исчез. Я по-прежнему боялась застрять, в каждой ситуации выбора я выбирала тот вариант, который предоставлял мне максимальную свободу движений, даже если это был самый невыигрышный вариант в экономическом плане. Например, у меня никогда не было постоянной работы, стабильной ежемесячной зарплаты, пенсионных отчислений и отпуска. Я всегда работала фрилансером, чтобы самой можно было решать, когда и как мне работать. Я избегала контрактов в любой форме, и когда мне приходилось что-то подписывать: документы на дом, контракт на книгу, счет-фактуру, — делала это с большой неохотой. Иногда на лбу у меня выступал холодный пот, сердце учащенно билось в груди, а рука, державшая ручку, начинала непроизвольно дрожать. Подписать что-то для меня было равно потере свободы.

Меня воспитали так, что главной ценностью для меня была независимость от других, поэтому неудивительно, что я не испытывала особого желания делить свою жизнь с другим человеком. Но, несмотря на это, запретная перспектива — быть зависимой — всегда меня к себе манила. Втайне я мечтала о том, чтобы обо мне заботились, Именно заботились. И чтобы это делал мужчина.

Это желание, вырывавшееся наружу во снах и фантазиях, я старалась реализовать в своих отношениях с мужчинами. Мне нравилось играть в ролевые игры, когда мы с моим партнером изображали давно живущую вместе пару: мужчина-добытчик приходит домой, где его ждет жена с ужином на столе. И после еды активный мужской объект овладевает пассивным женским объектом.

Но, как я уже сказала, это была только игра, потому что как у меня никогда не было постоянной работы, так у меня никогда не было и постоянных отношений, Только свободные.

Больше той ловушки, о которой так много говорила мама, не существует. Сначала вышел закон о том, что родители должны разделить декретный отпуск — восемнадцать месяцев — поровну, потом ввели обязательный восьмичасовой детский сад для всех детей от восемнадцати месяцев до шести лет. Домохозяйки и мужчины-добытчики, полностью их содержавшие, давно ушли в прошлое. Дети больше не обуза и не преграда для родителей. Больше никому не грозит зависимое положение, потеря зарплаты или утрата профессиональных качеств. Во всяком случае, не из-за детей. Больше нет препятствий к тому, чтобы обзаводиться детьми. И больше нельзя не работать под предлогом заботы о детях.

 

 

Праздник начался с ужина в итальянском стиле. Пять перемен блюд: пармская ветчина с дыней, суп минестроне, паста с кусочком куриного филе и соусом песто, ассорти из сыров с дольками груши, виноградом и панакотта на десерт. К закускам и основным блюдам подавали теплый белый хлеб. Не хватало только вина. За ужином я сидела рядом с Майкен, которая рассказывала мне о своей карьере художницы, Алисой, невысокой полной женщиной, которая работала в театре в Малмё, и Юханессом, тоже писателем, с которым я раньше сталкивалась, но никогда не отваживалась заговорить. Мне он всегда казался сложным и не очень общительным человеком. Но он оказался на удивление приятным и легким в общении. Юханнес был в хорошей форме, несмотря на то что находился в отделении уже три года. Как выяснилось, он пока что только был донором спермы и отдал одну почку отцу пяти детей и школьному учителю. Кроме того, он принимал участие во многих экспериментах.

— Например, сейчас вполне безопасное психологическое исследование на предмет того, как люди могут сотрудничать, — пояснил он. Юханнес также рассказал, что принимал участие в апробации нового лекарства от депрессии и хронической усталости, от которого стал таким бодрым и разговорчивым, что отделению пришлось вызывать дополнительный персонал, чтобы общаться с ним круглые сутки, точнее, слушать весь тот бред, который Юханнес нес без перерыва, и следить, чтобы он не мешал своим соседям. Его к тому же охватило безумное желание наводить порядок, ремонтировать и что-то мастерить. Воспользовавшись этим, он перестроил гостиную, превратив кухонный угол в настоящую кухню.

— Я не мог писать, мне все время надо было что-то делать и с кем-нибудь разговаривать, но это было чертовски весело, — сообщил он.

Майкен была здесь уже четыре года, Алиса — четыре месяца. Майкен отдала яйцеклетки на проведение научного исследования, одну почку и одну косточку среднего уха. Поскольку теперь она была глухой на правое ухо, то все время хотела, чтобы люди стояли слева.

— А через пару недель, — продолжала она, — меня кладут на операцию: я должна отдать поджелудочную железу медсестре с четырьмя детьми. Так что это мой последний праздник.

Она рассеянно помешала ложкой десерт с таким видом, словно то, что она сказала, не имело никакого значения, совсем ее не касалось и было чем-то самим собой разумеющимся. Я почувствовала себя совершенно беспомощной. Майкен мешала и мешала ложкой, и я следила за каждым ее движением. С каждой секундой мне становилось все труднее дышать. В ушах у меня зашумело, перед глазами все потемнело. Меня бросило в холодный пот, и я видела, как в черно-белом кино, как Майкен выпустила ложку и накрыла мою ледяную руку, бессильно лежащую на столе. Сквозь пелену, словно издалека, до меня донесся ее голос:

— Милая, к этому привыкают. Правда, Алиса?

Я не видела Алису. Видела только руку Майкен на моей. Алиса говорила что-то утешительное, но смысл ее слов не доходил до меня, потому что ее голос словно тонул в шуме ветра, а до меня доносились только отдельные слова. Я открыла рот, пытаясь сказать, что ничего не слышу, но мне не хватало воздуха. Тьма вокруг меня сгущалась, я совсем ничего не видела. Мне показалась, что подо мной — черная дыра, в которую меня затягивает вместе со стулом, Но тут я почувствовала на плече еще одну руку: на этот раз Алиса гладила, меня, что-то приговаривая. И я ее услышала:

— Все хорошо, милая, все хорошо. Юханнес, сидевший рядом, тоже обнял меня одной рукой, а другую прижал к моему лбу. Как ребенку, у которого проверяют температуру. Это подействовало. Я почувствовала, как невидимая сила поддерживает меня, не давая затянуть в черную дыру. Я чувствовала, что они обо мне заботятся, а мне всегда становилось спокойнее от ощущения, что обо мне кто-то заботится. Юханнес сказал:

— Вот так, хорошо… сделай глубокий вдох… Молодец! Теперь выдох… Хорошая девочка! А теперь еще разок, Доррит! Молодец!

Мы долго так сидели. Майкен держала меня за руку, Алиса поглаживала меня по плечу, а Юханнес — по спине, не переставая бормотать «вот так, вот так», пока я полностью не пришла в себя. Когда Юханнес наконец убрал руку с моего лба, он сделал это, медленно проведя по моей щеке, словно лаская ее.

 

Потом была развлекательная программа. И танцы. Играла рок-группа. Я танцевала с Юханнесом, Майкен и Алисой. А еще е Эльсой и другими. Но больше всего я танцевала с Юханнесом. У него было великолепное чувство ритма, и он умел танцевать парные танцы: знал все правильные па. Он вел меня в танце то как настоящий мачо, то как старомодный джентльмен. Сначала мне было сложновато. Отчасти потому, что я никогда не танцевала в паре, отчасти потому, что мне было непривычно подчиняться партнеру и не контролировать свои движения. Но через какое-то время я решила расслабиться и позволить кавалеру вести меня, как он захочет. И это было чудесно.

 

Было уже поздно. Мы с Эльсой пили грушевый напиток в баре. Тут подавали только безалкогольные напитки: газировку и соки.

— Как насчет позавтракать завтра и потом провести все следующие четыре дня вместе? — спросила Эльса.

Как новоприбывшие, мы получили четыре свободных дня — с воскресенья по среду. Это было сделано для того, чтобы мы успели освоиться в отделении, прежде чем пройти обязательное медицинское обследование, после которого нас разделят на группы для проведения экспериментов или сделают донорами. И когда Эльса предложила провести эти дни вместе, я испытала облегчение. Я поняла, что ужасно боялась этих свободных дней. Впервые в жизни я боялась одиночества. Поэтому мгновенно приняла ее предложение.

Нет, я не могла быть одна. Мне не хотелось быть одной в помещении без окон, без единого живого существа рядом, где ничто не сможет отвлечь меня от мыслей о том, что никогда больше я не открою дверь в начале марта и не увижу первых крокусов на лужайке. Ни крокусов, ни гиацинтов, ни анемонов, ни фиалок. Не услышу журавлей, летящих на север. Не увижу Нильса, не почувствую его рук на своем теле, его поцелуев, не услышу его слов о том, как много я для него значу. Но больше всего я не хотела думать о Джоке, о том, что никогда больше мы не сможем вместе бегать по лесу или вдоль моря. Никогда мы не отправимся на прогулку по тропинке в поле к фермерскому хозяйству, не купим свежие яйца и, овощи для меня и парное мясо для Джока. Нет, я не могу остаться одна, пока я не построю какой-то защитный барьер между моим прошлым и моим настоящим. Только тогда я снова смогу думать.

Ночи я не боялась. Не боялась спать одна. Поскольку я не привыкла спать с другим человеком в одной постели или в одной комнате, то даже предпочитала спать одна. Но на всякий случай я запаслась снотворным. Конечно, это были те таблетки, которые скорее мешают спать, чем помогают, и со специальным эффектом: если принять больше двух, автоматически начинает тошнить. Эльса опустила стакан и сказала, что она устала и пойдет спать. Я спросила, не нужна ли ей таблетка. Она усмехнулась:

— Спасибо, но я тоже была у врача и запаслась ими.

 

Мы договорились созвониться на следующее утро и после завтрака заняться исследованием отделения и всех предлагаемых услуг.

 

Последний танец был медленным. Певец стоял один на сцене, все прожекторы были направлены только на него, так что все остальное оказалось скрытым в полутьме. Он пел;

— This is for my girl, this is for my woman, for my world. Baby, baby this is all for you… Это для моей любимой, для моей женщины. Все это для тебя, милая, только для тебя…

Юханнес подошел ко мне, стоявшей с теплым лимонадом в руках, покачиваясь в такт музыке, поклонился и церемонно пригласил меня на танец:

— Позволите?

Это было просто чудесно. Я была очарована его старомодными манерами и учтивостью и без раздумий приняла приглашение. Юханнес положил руку мне на талию и увлек в центр зала. Он уверенно вел меня в танце и так тонко чувствовал ритм, что мне почти ничего не надо было делать. Словно в трансе я следовала за ним так, будто мы были одним целым.

— Спасибо за танец, Доррит, — сказал мой кавалер, когда музыка стихла. — И за прекрасный вечер.

Он взял мою руку и поднес ее к губам. Я читала об этом романах, видела в кино и в театре. Мечтала об этом. Но впервые в жизни это случилось со мной наяву. Впервые в жизни мужчина поцеловал мне руку.

 

 

Я уже выходила из ресторана, когда за спиной раздались торопливые шаги. Я повернулась. Это была Майкен.

— Нам с тобой по пути! — сказала она. — Я покажу, как сократить дорогу. Если ты не очень устала, конечно.

— Нет, совсем нет, — ответила я, обрадовавшись возможности еще немного оттянуть одиночество.

Мы доехали на лифте «В» на пятый этаж и оказались в широком, как улица, и на первый взгляд бесконечном коридоре. Сделав несколько шагов, я поняла, что это — беговая дорожка с тем особым шероховатым покрытием, которое поглощает звуки. С другой стороны дорожки была стеклянная стена, за которой виднелся настоящий лес.

— Это зимний сад, — объявила Майкен. — Самая дикая его часть.

Прямо над нами высился стеклянный купол, накрывавший зимний сад и беговую дорожку, а за окном, в свою очередь, высилось ночное небо — темное и бесконечное…

— Это, — продолжала Майкен, показывая пальцем вниз, — Атриумная дорожка. Так она называется. Она огибает зимний сад. Длина ее 520 метров, Десять кругов приблизительно равны половине мили.

Мы прошли по дорожке метров пятьдесят, пока лес за стеной не начал редеть и на смену ему не пришли оранжереи, маленькие магазинчики, ателье по изготовлению композиций из сухих цветов и, наконец, лестница, ведущая куда-то наверх.

— Это терраса, — пояснила Майкен. — Там каждый день подают завтрак и ланч, а еще можно в любое время самому варить кофе, делать фруктовые коктейли, бутерброды и брать вкусные булочки.

— Звучит здорово, — сказала я.

— Что ты сказала?

Тут я заметила, что мы случайно поменялись местами во время прогулки, и теперь я была с правой стороны, так что моя новая знакомая ничего не слышала.

Майкен повернулась ко мне левым ухом.

— Звучит здорово, — повторила я.

Она кивнула:

— Ага. Отсюда виден почти весь ботанический сад. Я здесь всегда обедаю.

Дальше снова пошла растительность, и вскоре мы увидели дверь. Майкен открыла дверь, и мы прошли сначала в одно помещение, а потом из него уже в сад.

Пахло зеленью и сладкой цветочной пыльцой. Полная луна сквозь стеклянный купол заливала зимний сад ровным светом. Снаружи еще была зима, но здесь, внутри, уже вовсю царила весна: сотни цветов наполняли воздух своими ароматами.

В зимнем саду был искусственно создан тропический климат, так непохожий на наш, североевропейский. Я узнала пальмы, гибискус, бугенвиллеи, оливковые деревья, платаны, кедры, апельсиновые деревья и виноградную лозу. Тропинки между деревьями вели к выложенным камнем патио с фонтанами и скамейками, на которых можно было сидеть и читать или думать. Дальше виднелась лужайка, на которой можно было полежать, снова заросли, а за ними то, что Майкен и хотела мне показать, — почти точная копия сада Моне в Гиверни. Не хватало только того розового дома, где художник жил со своей семьей. Но сам сад был точной копией того, что создали энтузиасты садового дела во Франции. Весь — как полотно импрессионистов: море цветов и оттенков, безупречная композиция, немного расплывчатая, но поразительная по яркости и контрастности.

Молча мы прогуливались по тропинкам, переходили по деревянным мостикам над искусственными ручьями, вдыхали ароматы цветов и трав — фиалок, лаванды, тимьяна, розмарина, розы, цветков яблони, пионов. Эта смесь одновременно опьяняла и будоражила чувства.

Дойдя до главного пруда, в котором луна купала свое отражение между недавно распустившимися лилиями желтого, белого и розового цветов, мы остановились и присели на влажную от росы скамейку.

— Я часто сюда прихожу, — спустя какое-то время сказала Майкен. — Он совсем как настоящий.

Я поняла, что она хотела сказать. Ощущение было такое, словно мы и вправду за городом, в самом обычном саду, расположенном на земле, а не на верху здания без окон, куда завезли землю и где проложили искусственные ручьи и пруды под непробиваемым и наверняка подключенным к сигнализации стеклянным куполом.

— Импрессионисты, — продолжала она, — умели разбираться в цветах. В свете и тенях. Самых разных тенях — полутенях, светотенях и темных тенях. Моне словно создал этот сад, чтобы показать миру, как он видел цвета. Их силу, мощь, цель. Мне кажется, он хотел показать, что мир — это цвет. Что жизнь — это цвет. Что если бы мы только могли увидеть цвета так, как он, жизнь стала бы прекрасной. И полной смысла. Потому что красота — смысл жизни. В этом я твердо убеждена.

Майкен подняла глаза и улыбнулась мне. В полумраке ее губы казались кроваво-красными, как гранат, а глаза — двумя изумрудами на фоне белой, как слоновая кость, кожи и золотого руна волос. Я хотела ответить на улыбку, но у меня ничего не получилось: в горле застрял комок, который не давал мне говорить. Мне невыносимо было слышать слово «жизнь» из ее уст. Произнеси она это еще раз — и все чувства, которые так и кипят у меня внутри, вырвутся наружу. Гнев, горе, страх, ненависть — все это вырвется наружу через рот, нос, глаза. Но я не могла этого допустить. Не потому, что я боялась показать свои чувства Майкен или кому-либо другому, не потому, что хотела сохранить видимость спокойствия, а потому, что я не хотела, чтобы что-либо нарушило тишину. Я не могла допустить, чтобы хоть что-то потревожило эту чудесную тишину.

Но Майкен ничего больше не сказала. Мы просто сидели там. Потом поднялись со скамьи, чтобы пойти дальше. И тут я услышала слабый механический звук, доносившийся из кустов за нами. От неожиданности я чуть не подпрыгнула на месте и резко обернулась.

— Ничего страшного, — сказала Майкен. — Просто кто-то из охранников заинтересовался, чем это мы занимаемся так поздно ночью.

— Сюда нельзя приходить ночью?

— Конечно, можно. Просто редко кто это делает.

Тишина была потревожена. Ее словно просверлили насквозь. Мне стало холодно и противно.

 

 

Завтрак на террасе оказался шведским столом, на котором чего только не было: самые разные овощи, фрукты, белый и черный горячий хлеб, сыры, паштеты, салями, ветчина, яйца, каша, йогурт, кефир, хлопья, джем, — а на столе рядом на плитке чай, кофе, сок и молоко.

Эльса взяла только чашку кофе и тарелку мюсли с йогуртом и порезанными фруктами. Я же нагрузила поднос до отвала: кофе, свежевыжатый апельсиновый сок, манная каша с корицей, йогурт с малиновым вареньем и хлопьями, вареное яйцо, три бутерброда — с сыром, с ветчиной и инжирным джемом. Я знала, что не смогу все это съесть, но не могла устоять перед искушением: все так вкусно пахло, так аппетитно выглядело, а главное — было совершенно бесплатно, так что мне ненужно было себя сдерживать или как-то ограничивать.

Мы нашли свободный столик, сидя за которым можно было любоваться круглым патио с мраморными скамейками, пальмами и крупными красными цветками гибискуса. Зимний сад освещали лучи утреннего солнца. Я видела птиц, бабочек, пчел, плакучие ивы, глицинии, буки и вдали — пруд Моне с кувшинками. Эльса обвела взглядом сад и сказала устало или, скорее, с легкой апатией, а может, даже с иронией:

— Красиво.

— Ага, — подтвердила я.

Со мной все было в порядке — видимо, ночная прогулка с Майкен пошла мне на пользу. Мне даже удалось заснуть без помощи таблеток, и я чувствовала себя вполне выспавшейся, несмотря на то что долго поспать мне не дали: Эльса позвонила в восемь утра.

Я осторожно пригубила горячий кофе и зажмурилась. Крепкий, ароматный, давно я не пила такой хороший кофе.

— Восхитительно, — вырвалось у меня. — Ты только подумай, какая это роскошь — завтракать на природе.

— Природе? — приподняла брови Эльса, оглянулась по сторонам и наконец подняла глаза кверху. Я тоже посмотрела вверх. В свете дня видно было, что потолок был составлен из искусно скрепленных между собой широких стеклянных пластов, напоминая старинную оранжерею в европейских ботанических садах, За ним голубело небо. Только не сколько облачков с королевской медлительностью перемещались по этому лазурному небосводу подобно кораблям-флагманам в океане.

— Я не имела в виду настоящую природу, — поправилась я, — я только хотела сказать, что здорово есть не дома. Для разнообразия, так сказать.

Эльса пробормотала что-то неразборчивое в ответ. «Она в плохом настроении. Наверно, встала не с той ноги», — подумала я.

— Я никогда не завтракала в саду, — продолжала я как ни в чем не бывало.

Откусила от бутерброда, проглотила.

— А ты? — спросила я Эльсу, которая — как я только сейчас заметила — ничего не ела и не пила, только водила ложкой взад-вперед по тарелке.

— Нет, — ответила она безжизненным голосом, — не припоминаю.

До меня наконец дошло, что дело было не в усталости и не в плохом настроении. Ей было плохо. Очень плохо. Мне стало стыдно, Я уронила бутерброд на поднос и сказала.

— Эльса, прости меня.

— За что? За то, что у тебя хватает сил сохранять оптимизм? В этом нет ничего плохого.

Я замолчала. Я просто не знала, что сказать. Поэтому я просто накрыла своей рукой безвольно лежавшую на столе левую руку Эльсы. Правой она намертво вцепилась в ложку. Эльса зажмурилась и склонилась над тарелкой, челка упала ей на глаза, Ее рука была ледяной. И эта ледяная рука дрожала.

— Все хорошо. — Я попробовала сказать то, что сказали мне вчера Майкен, Алиса и Юханнес. — Все хорошо, Эльса.

Теперь ее била мелкая дрожь. Она начала всхлипывать. Я продолжала сжимать ее руку, приговаривая «все хорошо, Эльса», потому что просто не знала, что еще сказать.

Все остальные: те, кто завтракал, или читал газету, или болтал с друзьями, или просто молчал, да и официантки, которые то вносили, то выносили тарелки, то вытирали столы и подливали воду в чайник, начали обращать внимание на Эльсу. Кое-кто отложил газету и снял очки, другие поставили чашки на стол и отодвинули тарелки. Разговоры стихли. Официантка застыла с блюдом нарезанной папайи в руках. Все взгляды теперь были устремлены на нас, но никто не вскочил с места, не подошел спросить, что случилось. Они только смотрели. Они ждут, поняла я. Они ждут, чем все это закончится. Когда Эльса больше не смогла себя контролировать и всхлипывания перешли в рыдания, они встали вставать — один за одним. Сначала встал один, потом другой, за ним — третий. Официантка отставила поднос в сторону, Внезапно вокруг Эльсы собралась целая толпа людей. Они стояли и гладили ее по спине, плечам, рукам… чтобы поддержать и утешить.

 

 

Все магазинчики и мастерские теперь были открыты. Люди занимались всем тем, что имеет отношение к растениям и композициям из них. Всю галерею заливал солнечный свет, высвечивая пылинки, кружившиеся в воздухе. Пахло цветами и пряностями.

В зимнем саду было тепло, градусов двадцать шесть на солнце. Мы с Эльсой шли молча, прислушиваясь к пению птиц и жужжанию пчел. Белочка прыгала с ветки на ветку, иногда замирая с оранжевой шишкой в лапках, чтобы потом ловко махнуть на соседнее дерево. Мы прошли оливковую рощу, розарий и вошли в апельсиновую рощу, где белые цветы наполняли воздух восхитительным ароматом. За ней простиралась лужайка, на которой лежали люди — кто читая, кто просто отдыхая. Мы обошли лужайку, прошли мимо родников, фонтанов, зарослей дикого винограда, полюбовались бугенвиллеями, клематисом, розами, жимолостью, душистым горошком и вышли к саду Моне. Там, перед клумбой с незабудками, розами и красными тюльпанами, Эльса вдруг остановилась. Мы стояли как раз там, где был бы розовый дом. С другой стороны клумбы начинался садик с пестрыми клумбами и посыпанными гравием дорожками между ними. Эльса растерянно оглянулась по сторонам и воскликнула:

— Но… я же здесь была! Не здесь, но… Я была там… с хорошим другом. Он пригласил меня поехать с ним. И у нас была та книжка… ты знаешь, та детская… Мы прочитали ее вместе дома… мы… вот почему мы туда поехали… сюда.[1]

Щеки у нее горели. Видно было, что эти воспоминания ее очень взволновали.

— «Линнеа в саду художника» — кажется, так она называется, — сказала я.

Она ничего не ответила, просто пошла вперед, и я поспешила за ней, слыша, как хрустит под ногами гравий на дорожке, и вдыхая те самые ароматы, которые так пленили меня прошлой ночью. Мы прошли в подземный туннель, ведущий к пруду, и вышли к зеленым скамейкам в тени деревьев. Эльса упала на одну из них, я присела рядом. Она сидела очень прямо, не касаясь спинки, и взгляд ее был устремлен на пруд с лилиями. Она молчала. Я тоже. Я хотела было спросить, как она себя чувствует или не хочет ли она рассказать о женщине, с которой она ездила в Гиверни, но что-то меня удержало. Через какое-то время она вздохнула, откинулась на спинку и скрестила ноги. Потом распрямила плечи и снова превратилась в прежнюю Эльсу. То же бледное лицо, тот же настороженный взгляд из-под челки.

— Странно, — сказала она, — он совсем как настоящий.

— Да, — согласилась я.

— Настоящий… и такой… романтичный, — сказала она прежним, апатичным, на грани с иронией, голосом. — Наверно, они этого и хотят. Чтобы мы так думали. Романтика. Вечное лето.

Она тогда еще не знала — да и я тоже, — что была полностью права насчет вечного лета. В зимнем саду действительно круглый год были поздняя весна и лето: мимозы, бугенвиллеи, рододендроны, розы, пионы, тюльпаны, незабудки цвели неделю за неделей, месяц за месяцем, они никогда не вяли и не умирали. В зимнем саду вообще ничто не умирало, хотя это были настоящие растения, а не из ткани или пластмассы. У них были пестики и тычинки, цветы и листья, их можно было срезать и поставить вазу, засушить и заваривать в чай. В вазе они, разумеется, вяли со временем, но на клумбе, стоило только срезать один, тут же вырастал новый. На лужайках тоже росла настоящая трава, которую нужно было поливать, подкармливать и подстригать, как и все другие лужайки в мире. Даже кустарники надо было подстригать, чтобы они не загораживали проходы. Но они всегда оставались зелеными: листья никогда не меняли свой цвет с зеленого на желтый или красный, не высыхали и не осыпались. На цитрусовых деревьях никогда не созревали апельсины, лимоны, мандарины или грейпфруты. Их крошечные белые цветки осыпались, как снег, на траву, но на их месте никогда не появлялись плоды. Вот только Эльса пока об этом ничего не знала.

— Может, они хотят, чтобы мы прожили это лето и почувствовали эту романтику. В последний раз.

— Или первый, — поправила я.

— Может, и так, — сказала Эльса и спросила: — Ты будешь скучать по зиме? Снегу, слякоти, холоду?

Я задумалась.

— Я буду скучать по осени. И по поздней зиме, — ответила я. — По той, что сейчас там, снаружи.

Перед глазами у меня стоял мой сад таким, каким я видела его еще вчера: снег и рядом — первые подснежники. Я видела мой дом с облупившейся краской и заросшим мхом карнизом, трубу, из которой вился слабый дым из камина. И я видела себя в дверях — в зимней куртке, шапке и варежках, обмотанную шарфом. А рядом со мной — Джок Мы собираемся на долгую прогулку в лучах низкого весеннего солнца. Я потрясла головой, чтобы прогнать воспоминания, но они не желали уходить. Резко вскочив, я повернулась к Эльсе:

— Пожалуйста, пойдем дальше. Мне надо… пройтись.

Наверно, по мне было видно, что я чувствую себя нехорошо, потому что Эльса кивнула и сразу поднялась. Взявшись за руки, мы поспешили к ближайшему выходу из сада на беговую дорожку, чуть не столкнувшись с двумя бегунами, бесшумно появившимися из-за поворота.

— Привет, Доррит! — крикнул один и остановился, вытирая рукавом пот со лба. — Спасибо за вчерашний вечер.

Это был Юханнес Его друг тоже остановился.

— Это Доррит. Она прекрасно танцует, — представил меня Юханнес. Я покраснела от такой откровенной лести, но, признаюсь, мне было приятно.

Юханнес представил своего друга, а я, в свою очередь, Эльсу, и они побежали дальше, а мы с Эльсой поехали на лифте в библиотеку.

 

Библиотека была небольшая. Скорее она была похожа на обычную деревенскую библиотеку, состоящую из одного зала, разделенного книжными шкафами на комнаты. Но, пройдясь по ней, я отметила, что здесь есть самые последние издания. Отдел дисков тоже был небольшой, но, тем не менее, предлагал довольно широкий выбор.

Библиотекарь, худой мужчина в мешковатых коричневых брюках, подошел к нам, когда мы рассматривали фильмы. Засунув руки в карманы, он встал позади нас и терпеливо ждал, когда мы закончим. Когда он заговорил, мы поразились тому, какой гнусавый у него был голос. Все, чтобы он ни говорил, вызывало очень неприятные ощущения.

— Можно заказывать фильмы и музыкальные диски и из настоящих библиотек, — сказал он.

— А эта что, ненастоящая? — усмехнулась я.

Он ничего не ответил. Только вытащил руку из кармана и медленно протянул сначала мне, а потом Эльсе, представившись как Шелль.

— Раньше я работал в библиотеке в Лунде, — сказал он. — Я даже видел тебя один раз, когда ты читала вслух свою книгу. А вот теперь я здесь… — Он обвел рукой комнату. — Уже два года. Каждый день.

— Вот как, — сказала я.

— Здесь много интеллектуалов. Тех, кто читает книги.

— Вот как, — повторила я.

— Люди, которые читают книги, — продолжал он, — рискуют оказаться «ненужными». В высшей степени.

— Вот как, — сказала я.

— Да, — подтвердил он.

Я оглянулась по сторонам. Эльсе удалось незаметно отойти, и теперь она разглядывала книжки по садоводству.

Шелль сунул руку обратно в карман и собирался было вернуться к стойке, как что-то его остановило.

— Кстати, — добавил он, — книги вы не можете заказать. Я могу их или купить, — вздохнул он, — или загрузить в электронном формате. Здесь можно также одолжить ноутбук, если у вас его нет. Только надо записаться.

Мы так и сделали. Завели библиотечные карточки и, пока Шелль нас оформлял, присели за столик почитать журналы. В одном из кресел спал мужчина. Газета, которую он читал, упала на пол. Он громко дышал, не храпел, нет, но казалось, что у него с легкими не все в порядке: воздух вырывался из них с каким-то свистом.

Мы переглянулись, прошептав, что он, наверно, простужен. Мы не хотели заразиться, поэтому встали и пошли дальше.

В начале моего пребывания в отделении я то и дело натыкалась на спящих в самых неподходящих местах людей. Все эти люди имели проблемы с дыханием. Скоро я узнала, что это — побочное явление от успокаивающих лекарств, которые на них тестировали. Люди, участвовавшие в испытаниях, не могли нормально дышать, — кислород плохо поступал в легкие, и они засыпали. Некоторые получили повреждения мозга — видимо, по причине недостатка кислорода. Они едва могли говорить, ходить, теряли ориентацию в пространстве.

Так что мужчина в кресле не был простужен, и мы зря опасались за свое здоровье.

 

В тот день мы не взяли никаких книг. Проходя мимо Шелля за стойкой, мы кивнули ему на прощание.

— Спасибо, что зашли. Жду вас снова, — прогнусавил он.


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 14; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.112 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты