Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава VI. Отечественные медиевисты-восточники уже ряд десятилетий применяют концепцию «восточного феодализма»




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

ВОСТОК В МИРОВОЙ ТИПОЛОГИИ ФЕОДАЛИЗМА. ВОСТОЧНЫЙ ФЕОДАЛИЗМ Применение к Востоку теории формаций, впрочем как и любой другой теории истории, признающей прогрессивную смену эпох, всегда встречало трудности, связанные, безусловно, со слабой выраженностью этой смены.

Отечественные медиевисты-восточники уже ряд десятилетий применяют концепцию «восточного феодализма», которая удобна тем, что подчеркивает как сущностное единство этапа развития Запада и Востока в средние века, так и наличие на базе этого единства определенной специфики. Однако концепцию эту нельзя считать разработанной, поскольку не определено, что же является общефеодальным, а что специфически восточным. Среди сторонников формулировки «восточный феодализм» нет единства в понимании существа этого строя.

В востоковедной литературе сохраняются две противоположные тенденции, старые, как само востоковедение. Ряд специалистов стремятся придать особенностям Востока решающее значение, оторвать Восток от европейского хода истории и с этой целью использовать концепцию «азиатского способа производства» и «азиатской формации». Другие же стремятся отрицать сколько-нибудь серьезную специфику Востока и найти там все западноевропейские институты соответствующих эпох.

Сторонники первой тенденции используют в основном два пути рассуждений. Одни, опираясь на многие высказывания К.Маркса, относят Азию как древности, так и средневековья к первой классовой формации, предшествовавшей рабовладению. Другие ставят Азию на ту же основную ступень развития, что и европейские рабовладельческие и феодальные общества, но пытаются обосновать идею о параллельном развитии двух или большего числа цивилизаций на протяжении периода чуть больше двух тысяч лет.

Вторая тенденция выражается в попытках найти везде, где только можно, частную собственность и отрицать или умалять значение государственной собственности на землю (объявив ее разновидностью частной); найти на Востоке рабовладение в античной форме, крепостное право, сословия, цехи, городское самоуправление, товарно-денежные отношения и зарождение капиталистических отношений. Даже выделение Востока как общности, с точки зрения ряда специалистов, неправомерно.

Оба эти подхода имеют существенные недостатки. Первый, по существу, не объясняет особенности Востока, а констатирует их, называет иначе и дает им законный статус под именем «азиатского общества». Кроме того, некоторые результаты такого подхода сложно согласовать с мировоззренческим постулатом о единстве всемирно-исторического процесса. Второй, напротив, в интересах целостности мировоззрения жертвует особенностями, т.е. реальностью, и заводит в тупик, потому что приводит к неразрешимой проблеме: если Восток был так подобен Западу, то почему



же он так сильно отстал и оказался периферией следующей, капиталистической формации? Последовательные сторонники сближения Запада и Востока склонны отрицать даже сам факт отставания к началу нового времени. Они считают, что приписывать народам Востока замедленность развития, застойность, отсталость оскорбительно для этих народов. Неудачным способом выхода из затруднения является упор на прежние достижения Востока, на то, что до определенного времени Восток был более развит и культура его была на более высоком

уровне. Эту идею любят муссировать националисты зарубежных стран Востока. Но она обоюдоостра. Чем выше был уровень Востока по сравнению с Западом в X или в XIII в., тем застойнее, следовательно, он был в течение последующих трех-четырех веков, когда позволил Западу догнать и перегнать себя и в техническом, и в культурном отношении. Теория формаций возникла как часть марксистского учения на материале истории Западной Европы в период с античности до нового времени под непосредственным впечатлением о переходе этого региона от феодализма к капитализму. Соответственно в ней отражен и обобщен именно европейский исторический материал и сделан упор на самостоятельный, первичный переход общества с этапа на этап. Эта теория не предназначалась для параллельного изучения Европы и Азии, потому что в то время идея о параллельном развитии этих регионов не стояла, полностью вытесненная идеей отставания Азии от Европы.



Вообще, для понимания того, как нам на нынешнем уровне знаний следует (или не следует) применять теорию формаций, в каких отношениях она нуждается в дополнениях или пересмотре, если мы хотим применять ее как теорию всемирной истории, необходимо до конца уяснить себе исторические взгляды К.Маркса и Ф.Энгельса и тот смысл, который они вкладывали в свою собственную теорию.

Для К.Маркса и Ф.Энгельса казалось несомненным, что лишь народы Западной Европы прошли несколько стадий в своем развитии, прочие же, даже славянские народы Восточной Европы, являются «неисторическими».

Конечно, еще более неисторическими, застывшими представлялись им народы Азии. С этих позиций надо трактовать выдвинутую К.Марксом идею о существовании в истории особого, «азиатского способа производства». Она была использована К.Марксом не для подчеркивания параллельности развития Востока, а для условного обозначения первого в истории человечества этапа, того, который затем получил название «первобытнообщинного строя». Об этом недвусмысленно, хотя и не буквально, сказано уже во «Введении к критике политической экономии», где «азиатский» способ производства поставлен на первое место1. Видимо, К.Маркс уже тогда считал, что античный полис должен вырастать из «восточной общины». В «Капитале» К.Маркс дважды указывает, что, по его мнению, европейская история начиналась с «азиатского» этапа: «Более тщательное изучение азиатских, особенно индийских, форм общинной собственности показало бы, как из различных форм первобытной общинной собственности вытекают различные формы ее разложения»2. «Как мелкое крестьянское хозяйство, так и независимое ремесленное производство... образуют экономическую основу классического общества в наиболее 602



цветущую пору его существования, после того как первоначальная восточная общая собственность уже разложилась, а рабство еще не успело овладеть производством в сколько- нибудь значительной степени»3: Эти выводы не случайны, а составляют часть тогдашней исторической концепции К.Маркса, и он придавал им большое значение. Через несколько месяцев после сдачи в типографию корректуры первого тома «Капитала» К.Маркс читает «Введение в историю общинного, подворного, сельского и городского строя и общественной власти» Г.Л.Маурера и делится с Ф.Энгельсом впечатлениями: «Выдвинутая мной точка зрения о том, что азиатские или индийские формы собственности повсюду в Европе были первоначальными формами, получает здесь (хотя Маурер ничего об этом не знает) новое подтверждение»4. При описании или перечислении докапиталистических форм общества у Маркса и Энгельса всегда фигурирует триада — три формации, три основных вида собственности, три способа производства, хотя в разных формулировках они носят разные названия: племенная, общинная и феодальная собственность; патриархальный, античный и феодальный строй; рабство, крепостничество, отношения политической зависимости; «первобытное состояние и общественные отношения, основанные на рабстве и крепостничестве»; рабовладельческие отношения, крепостнические отношения, отношения дани5. Перечисленные выше формулировки даны в хронологическом порядке их появления. Идентичность различных определений для двух из трех членов триады бесспорна. Нам понятно, что «античный» и «рабовладельческий» в данных контекстах синонимы, понятно также и называние тех же отношений «общинной собственностью» — Маркс имеет в виду собственность античного полиса. Также ясна идентичность в тех же контекстах «феодализма» «крепостничеству». Гораздо сложнее нам понять, что различные определения третьего члена триады также не представлялись Марксу противоречивыми или противоположными. Однако понять это придется, если мы прочтем Маркса непредвзято и если мы

полагаем, что в его размышлениях есть логика. Следует признать, что в тот период, к которому относятся данные формулировки, К.Маркс считал, что выражения «племенная собственность», «патриархальный строй», «азиатский способ производства», «отношения политической зависимости», «первобытное состояние», «отношения дани» с разных сторон характеризуют один и тот же этап в развитии человечества.

Нам сейчас трудно себе представить, как непротиворечиво сочетать указанные определения, в частности первобытность и эксплуатацию. Кажется невероятным, что великие цивилизации Востока Маркс считал в основе первобытными. В оправдание Маркса можно лишь напомнить, что в период, о котором идет речь, еще не был открыт ГЛ.Морганом родовой строй и представления о первобытности в европейской науке были крайне расплывчатыми.

Экскурс в историю размышлений К.Маркса об «азиатском способе производства» показывает, что эти идеи нельзя сейчас использовать ни для анализа древнего Востока, ни для обоснования особого строя в странах Азии в средние века.

Встает вопрос о том, какова же теоретическая база, на которой можно было бы анализировать общественный строй средневековых обществ Азии.

3 Там же, с.346, примеч.24.

4 Там же, т.32, с.36.

5 Там же, т.З, с.22; т,46, ч.1, с.101; т.26, ч.З, С.415М.25, ч.1, с.194, 358.

Приложение формационной теории к неевропейской истории в свое время было произведено чисто механически: марксистские историки стали искать на Востоке этапы, полностью соответствующие этапам развития Западной Европы.

Стремление утвердить марксистскую теорию формаций как всемирно-историческую почти полностью подавило конкретно-историческую задачу изучения обществ Востока как таковых. Это с самого начала сделало концепцию «восточного феодализма» идеологически окрашенной, тенденциозной, направленной как бы не на интерпретацию истории, а на подчинение истории теории. И до сих пор «восточный феодализм» воспринимается многими подозрительно, как попытка «обойти» вопрос о специфике исторического развития стран Востока. Между тем эту концепцию следует рассматривать как попытку увязать два разных уровня осмысления материала — глобальный и локально-цивилизационный. Есть теоретические задачи понимания человеческой истории в целом. На этом уровне не может быть несопоставимых обществ. Любая специфика должна вписываться в некие общие параметры, аналитически описываться при помощи понятия «уровень развития» — производительных сил, общественных отношений, политических структур, духовного мира, одним словом — человека. И есть практические задачи изучения и понимания локальных (и исторически преходящих) цивилизаций, задачи, концентрирующиеся вокруг проблемы «путь развития». И здесь вопросы темпа и ритма развития, отставания, параллельности, несводимости одной цивилизации к другой выступают на передний край.

Проблема «восточного феодализма» есть проблема общего, характерного для всех обществ, прошедших стадию очаговых цивилизаций, но не достигших капитализма, и специфического, характерного для обществ, которые задержались в этом состоянии и не сумели в исторически отпущенные сроки перейти самостоятельно к капитализму. Забегая вперед, следует оговориться, что вопрос о том, «могли ли» страны неевропейские самостоятельно преодолеть этот рубеж, является не историческим, а сугубо мировоззренческим. Историческим может быть лишь вопрос о том, накапливались ли в них элементы, несистемные с точки зрения гомеостаза. На этот вопрос различные исследователи отвечают по-разному, главным образом потому, что в их распоряжении нет четких источниковых данных, отчего над ними тяготеют все те же мировоззренческие постулаты. Пожалуй, лишь японская средневековая история дает на этот вопрос недвусмысленный ответ: да, накапливались. Но можно ли этот факт трактовать расширительно, как показатель процесса, шедшего, может быть, не столь ярко, и в других странах, — здесь тоже существуют сомнения.

В принципе теория формаций построена на идее прогресса и на признании его неслучайности. С этой точки зрения переход к капитализму неизбежен. Но теоретически не невозможны и тупиковые варианты эволюции отдельных цивилизаций, и если исторические факты могут быть интерпретированы как свидетельствующие скорее об инволюции, чем об эволюции, отдельных этносоциальных организмов, это также не должно подрывать теорию, если дополнить ее учением о сочетании первичных, вторичных и третичных путей перехода к новой формации. Итак, какие подходы дадут нам представления о сходстве и отличиях азиатских средневековых структур по сравнению с европейскими?

Определений феодализма как института или системы институтов существует множество. Чаще всего за основу таких определений берутся либо крепостничество, либо система вассальных отношений. Такие определения в данном случае не следует принимать во внимание. Нас инте­ресует этап развития человечества, который получил в историографии наименование «феодализм».

Логично было бы в этой связи обратиться к основоположнику теории формаций, с тем чтобы выяснить, что он имел в виду, когда выделял стадию развития, промежуточную между античностью и капитализмом.

Обращение к взглядам основоположника теории подразумевает, что мы попытаемся очистить понятие феодализма от наслоений позднейших марксистских мыслителей, которые схематизировали содержание этого понятия и во многих случаях переставили акценты. Например, решающее значение для понимания системы, в соответствии с общим направлением марксистской мысли, придавалось классовым конфликтам и эксплуатации в ущерб сотрудничеству и взаимонеобходимости классов. Первичная роль социально-экономических отношений под пером марксистских историков нередко превращалась в их абсолютное доминирование в ущерб значению обратных связей и взаимодействия всех сфер жизни общества. В соответствии с тенденцией придавать решающее значение форме собственности (крупная, мелкая; частная, государственная) стали преимущественно изучать систему прав на землю. В этом искажении марксизма особенно непосредственно проявилась примитивность мышления И.В.Сталина, который уже в тексте, ставшем основополагающим для всего обучения марксизму, определил, что «состояние производственных отношений отвечает... на... вопрос: в чьем владении находятся средства производства... в чьем распоряжении находятся средства производства...»6. Позже, в «Экономических проблемах социализма в СССР», он поставил «отношения собственности» на первое место при перечислении сфер, составляющих производственные отношения, а затем и конкретизировал это свое понимание применительно к феодализму, припечатав, что основой феодализма служит феодальная земельная собственность7.

Эта формулировка наряду с отмеченными выше тенденциями подчеркивать отношения эксплуатации исказила понимание феодализма в том смысле, что сделало его аналогом капитализма, экономизировало все понимание этого строя. Развернулась дискуссия об «основном экономическом законе» феодальной формации, который, несмотря на детали позиции ее участников, в большинстве случаев сводился к погоне за рентой по аналогии с погоней за прибылью при капитализме.

Однако возвращение к истокам теории предпринимается не для того, чтобы остаться у истоков. Как и в вопросе об «азиатском способе производства», выяснение взглядов К.Маркса на феодализм не предрешает современного подхода к данному понятию, а лишь дает исходную позицию для дальнейших размышлений о том, как это понятие следует развить, с тем чтобы оно отвечало назначению — служить названием предкапитали-стической стадии развития народов. Представляется, что наиболее фундаментальную черту феодального общества К.Маркс видел в натуральности производства8. Однако «феодальную натуральность» еще следует специально определить.

* Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1939, с.554. ' Сталин И.В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952, с.41. s Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т.24, с.544; т.46, ч.1, с.102. 605

Это не просто слабое развитие обмена. Особенности «феодальной натуральности» вытекают из особенностей труда. При феодализме «труд был фиксирован во всех своих моментах: по получаемому им доходу, по своему содержанию, по месту выполнения, по своему объему и т.д. Таким образом, наемный труд (при капитализме. — Л.А.) выступает как отрицание постоянства труда и его вознаграждения»9. «Базис средневековья образует труд, сам являющийся привилегией, труд, имеющий значение еще в своей обособленности»10, сращенный с индивидом11. Необезличенность производителя, отсутствие «труда вообще» определяют и особенность, неповторимость, натуральность продукта труда12. Эта особая «феодальная натуральность» составляет единую систему с другими чертами феодализма, о которых пойдет речь ниже, — потребительной стоимостью как целью производства, всеобщей связанностью, «общностью», господством личностных отношений.

Экономические связи типично феодального типа — это обычно- связи продуктообменные, нередко получающие форму взаимного дара, дарообмена. Дарообмен возникает на первобытной стадии развития и вскоре становится универсальной формой общения. Но в отличие от товарообмена дарообмен имеет тенденцию приводить к возникновению личной зависимости между обменивающимися. Чтобы из состояния первобытности, когда все зависят от всех, возник феодализм, надо, чтобы изменились имущественные, властные или статусные отношения, чтобы один мог дарить существенно больше, чем другой, чтобы возникла необходимость и возможность такой «личной услуги», как «покровительство» или «защита», чтобы повысилась «цена» «отпущению грехов», чтобы объектом дарения стало все — земля, должности, свобода, человек. Здесь возможна аналогия с политэкономически понятым процессом генезиса капитализма. Подобно тому как капитализм логически вытекает из развития простого товарного отношения, однако, чтобы победить, нуждается в насильственных методах первоначального накопления, феодализм, логически вытекая лз движения примитивного натурального хозяйства, исторически нередко возникает при помощи того или иного вида насилия, чаще всего завоевания. О роли варварских или кочевых завоеваний в становлении феодализма во всей Евразии говорилось во вступлении к главе I. У товарного производства есть свой потолок — строй, который получил название «капитализм». У натурального производства тоже есть свой потолок — феодализм. Полное развитие экономических и социальных отношений первобытного строя, приводящее к изменению его сущности, к перерождению равноправных отношений в эксплуататорские, есть логический путь развития феодализма, подобно тому как полное развитие товарных отношений есть логический путь развития капитализма.

К.Маркс не сформулировал положения о значении дара — отдара, потому что сама эта форма социальных связей была открыта и проанализирована значительно позднее, М.Моссом. Но в разделе о товарном фетишизме Маркс делает яркие замечания, свидетельствующие, что интуитивно он подходил к мысли о продуктообмене и дарении как основе средневековой социальности. Аналогией товарооборота в средние века он

9 Там же, т.46, ч.1, с.13.

10 Там же, с.192.

11 Там же, с.41.

12 Там же, т.23, с.87. 606

считал «кругооборот... натуральных служб и натуральных повинностей»: «...перенесемся в мрачное европейское средневековье. Вместо нашего независимого человека мы находим здесь людей, которые все зависимы — крепостные и феодалы, вассалы и сюзерены, миряне и попы. Личная зависимость характеризует тут как общественные отношения материального производства, так и основанные на нем сферы жизни. Но именно потому, что отношения личной зависимости составляют основу данного общества, труду и продуктам не приходится принимать отличную от их реального бытия фантастическую форму. Они входят в общественный кругооборот в качестве натуральных служб и натуральных повинностей. Непосредственно общественной формой труда является здесь его натуральная форма, его особенность, а не его всеобщность, как в обществе, покоящемся на основе товарного производства»13. Итак, личная зависимость является основой феодализма в том же смысле, в каком товарная, безличная связь является основой капитализма. Это значит, что, во-первых, феодализм возникает из отношений всеобщей зависимости, как капитализм — из отношений всеобщей отчужденности. Во-вторых, для успешного функционирования феодализма нужно, чтобы сохранялась форма «взаимности» услуг, подобно тому как для капитализма нужно, чтобы работала формула «каждый за себя». В-третьих, мистика, окружающая отношения классов при феодализме (понятия «долга», «верности», отечески-сыновняя фразеология), функционально соответствует тому фетишизму, который облекает рыночные отношения людей.

Из натуральности как основы хозяйствования вытекает вторая основная черта феодализма — его ориентация на деревню, марги-нальность города и городских отношений. Под «феодальным городом» чаще всего понимается та конкретная форма, которую город приобрел в ряде стран Западной Европы в некий ограниченный период средних веков, город-коммуна. Слов нет, город- коммуна несет на себе глубокую печать феодаль-ности — статусность и корпоративность организации социальной и экономической жизни. Но, во-первых, такого города не было в других странах, признаваемых ныне бесспорно феодальными, а во-вторых, город-коммуна не вписывается в теоретическую модель даже западноевропейского феодализма, поскольку, например, он не включен в систему рентных отношений.

Город-коммуна — это специфика «перезревшего» западноевропейского феодализма, явление, двойственное по природе. С одной стороны, производство цехового мастера — в основе не феодально14, ремесло как отрасль — более высокий уровень производства, чем индивидуально-
крестьянское сельское хозяйство15. Горожане западноевропейского города — это «класс», оторвавшийся «от феодальных связей», противостоящий «существующим отношениям» 1(\ «Отделение города от деревни» в средневековой Западной Европе «можно рассматривать... как начало независимого от земельной собственности существования и развития капитала»17, а «городской труд средневековья... является подготовительной школой для капиталистического способа производства»18. С другой стороны,

1, с.100.

само существование «класса горожан» было обусловлено феодализмом19, средневековая буржуазия имела «феодальный способ существования»20, «капитал в этих городах был естественно сложившимся капиталом... сословным капиталом... в цехах между подмастерьями и мастером существовали патриархальные отношения» 2\

По логике чисто феодальная организация ремесла заключалась бы в прикреплении ремесленника к профессии и к заказчику, в личной зависимости ремесленника, аналогичной личной зависимости крестьянина. Но в Западной Европе некоторые факторы помешали формированию ремесла полностью по феодальному образу и подобию. Маркс выразил это так: осуществляемое мануфактурой «превращение частичного труда в жизненное призвание одного человека соответствует стремлению прежних обществ сделать ремесла наследственными, придать им окаменевшие формы каст или — в том случае, когда определенные исторические условия порождают изменчивость индивидуумов, не совместимую с существованием каст, — форму цехов»22. Эта мысль К.Маркса раскрывает не только его понимание цехов, но и инитуитивно нащупываемое им расхождение между феодализмом как исторической схемой, моделью, с одной стороны, и западноевропейской средневековой реальностью — с другой. Вопреки тому, что наука в то время не знала никакого иного феодализма, кроме западноевропейского, К.Маркс здесь отделяет «феодализм вообще» от западноевропейской его специфической разновидности. Повторим эту мысль: «прежние общества» стремились сделать ремесла наследственными, придать им «окаменевшие формы», но не всем «прежним обществам» это удалось. В Западной Европе «определенные исторические условия» породили такую «изменчивость индивидуумов», что обществу удалось придать ремеслам форму не кастовой системы, а лишь форму цехов, которая отвечала идеалу «прежнего общества» не в полной мере. Упрощая и огрубляя эту мысль, мы можем заключить, что цехи — это полуфеодальная организация ремесла. Из изложенного вытекает следующая важнейшая черта предкапи-талистического общества, которой К.Маркс посвятил много внимания, — «всеобщея связанность», «личная зависимость», «общность» (Gemeinwesen) как форма общественной структуры. Та или иная форма «общности» — либо родовая (племенная), либо классовая связь типа господства-подчинения — характерна для всех докапиталистических обществ. Феодальная «общность» имеет свои особенности. У Маркса иногда она служит синонимом корпоративности, общинности23. Этим термином, например, обозначается класс феодалов, нередко имевший, как известно, корпоративное или общинное строение24.

Однако тот же термин «общность» применяется и к комплексу отношений, связывающих и феодалов и крестьян, как синоним «всеобщей зависимости». Например: «Господство собственника над несобственником может опираться на личные отношения, на тот или иной вид общности

19 Там же, т.Ю, с.431.

20 Там же, т.4, с.328.

21 Там же, т.З, с.56.

22 Там же, т.23, с.352. В одной из ранних работ К.Маркс непосредственно приравнивает «примитивный феодализм» к «кастовому строю» (там же, т.1, с. 125-126).

23 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т.46, ч. 1, с. 17, 18, 106, 107

24 Там же, т.З, с.22; см. также с. 35, 62, 63, 66. 608

13 Там же .          
14 Там же, т .25, ч.1, с .194; т.46, ч
15 Там же, т .46, ч.1, с.490.    
16 Там же, т .З, с .53. 11 Там же, с.
18 Там же, т. 26, ч. З, с .451.    
           

(Gemeinwesen)»25. В известном смысле не только крестьянин зависит от феодала, но и феодал от крестьянина. Земля принадлежит феодалу. Но и феодал принадлежит земле26. «Всеобщая зависимость» — это и есть специфически феодальная форма «общности». Для феодализма характерны большое количество и дробность статусов, отсутствие резких граней, разрывов социальной ткани, размытость классовых границ, хотя в то же время степень

дифференцированности верха и низа социальной лестницы бывает огромна. Этими чертами феодализм, видимо, отличается от рабовладельческого общества с его резким распадением общества по крайней мере на два полюса: свободных и рабов, или граждан и неграждан. В рабовладельческом обществе (если взять классический образец Афин) все люди равны, но рабы — не люди. В феодальном же обществе все люди — люди, но все они не равны. Феодальная «общность», конечно, обычно вполне исторична, а не непосредственно унаследована от первобытности; искусственная, а не естественная; социальная, а не племенная. Хотя вновь возникшая феодальная «общность» через несколько поколений приобретает облик извечности и естественности, она все же обычно отличима от племенной, в частности способна к перестройкам в зависимости от конкретно-исторических событий.

«Общность» феодальная может быть также расшифрована как н е р а с-члененность социальных функций. Землевладелец — он же и управитель, он же и судья. Крестьянин — он же и работник в чужом хозяйстве, он же и ополченец и т.д. Господствующий класс непосредственно в лице своих представителей составляет государство, армию и судебную систему27. Лишь с генезисом капитализма, «благодаря высвобождению частной собственности из общности (Gemeinwesen),

государство приобрело самостоятельное существование наряду с гражданским обществом и вне

его» .

Основой феодализма служит собственность на землю. Этот тезис принадлежит К.Марксу29, однако с тех пор, как уже говорилось, он был предельно извращен. Понимание этого тезиса представляет трудность в связи с тем, что Маркс употреблял слово «собственность» в нескольких смыслах: 1) производственные отношения в целом; 2) право собственности, в юридическом смысле; 3) имущество, материальные объекты; 4) синоним феодального господствующего класса (как «капитал» он употреблял иногда в качестве синонима класса капиталистов, а «труд» — в качестве синонима рабочего класса). Эта многозначность уже хорошо исследована в марксоведческой литературе, поэтому здесь аргументацию мы можем опустить. Важно лишь не смешивать эти разные значения, в частности не подставлять юридическое понимание собственности в формулировки, где она имеет экономическое значение. Между тем такая подстановка постоянно происходит, например в формулировках типа «собственность — основа производственных отношений». Здесь собственность отделяется от производственных отношений в качестве «основы» последних. Но отдельная категория собственности существует лишь в праве, а не в экономике. Маркс предостерегал, что попытка

Там же, т.З, с.65 . 26 Там же, т.42, с.81. ?7 Там же, т.23, с.344. 2° Там же, т.З, с.62. 29 Там же, т.б, с.258; т.47, ч.1, с.199. 609

определить собственность как «независимое отношение» ведет к «метафизической и юридической иллюзии»30.

Юридический подход к собственности проявляется тогда, когда хотят отделить «феодальную земельную собственность» от «феодальной собственности на работника производства» и от «собственности работников на средства производства» помимо земли. Маркс прекрасно знал о роли феодальной личной зависимости, более того, как мы видели, иногда даже ставил (неправомерно) знак равенства между «крепостничеством» и «феодализмом». Он также неоднократно подчеркивал права эксплуатируемого класса не только на хозяйство, но и на землю. Однако он ни разу не «дополнил» феодальную собственность на землю собственностью на личность производителя и правами этой личности. Для него понятие «феодальная земельная собственность» обнимало все отношения феодала и крестьянина, включая все виды личной зависимости, а также «свобод», имевшихся у производителей. Для него эти составные части настолько сливались, что он не видел противоречия между формулировками о земельной собственности как основе феодализма, с одной стороны, и о том, что феодализм и рабовладение «покоятся на... непосредственных отношениях господства и подчинения»31. Распоряжение землей феодалом и личная зависимость крестьянина составляли, с его точки зрения, нерасторжимый комплекс. Напротив, юридически мыслящему уму выражение «собственность на землю» говорит только о земле.

Юридический подход к проблеме собственности, незримо преобладающий в исторических исследованиях, не столь уж вреден, когда изучаются общества, в которых право более или менее адекватно отражает экономические отношения. Однако в других случаях, когда юридические нормы расходятся с экономическими отношениями, юридический подход может приводить к ошибкам. Это относится ко многим раннефеодальным обществам Европы и к древнему и средневековому Востоку, когда эксплуатация мелких собственников осуществлялась в форме даней или налогов. Юридический собственник средств производства не играл роли собственника в экономических отношениях. Выводы, основанные на анализе права в таких обществах, окажутся неправильными.

Собственность в экономическом понимании — это производственное отношение, т.е. «отношение индивидов друг к другу соответственно их отношению к материалу, орудиям и продуктам труда»32. «Феодальная земельная собственность» — это не собственность феодалов. Это совокупность отношений по поводу земли и продукта земледелия между двумя основными классами. Однако организация общества в целом накладывает часто отпечаток и на юридическое оформление собственности. Так, даже развитое (в рамках феодализма) право частной собственности представляется с точки зрения отношений товарного хозяйства «неразвитой, половинчатой частной собственностью»33. Оно ограничено сверху — регулированием или просто властью господствующего класса в целом (государства) и обязанностью по отношению к нему34. Оно ограничено также и снизу — со стороны вассалов и крестьян, которые имели обычно­"" т.16, с.26; т.27, ч.406; т.42, с.106.

30 Там же, т .4, с. 168, 318
31 Там же, т. 23, с .89, 157.
32 Там же, т. З, с.20.
33 Там же, т .42 , с.106.
34 Там же, с. 62; т .23, с .734
       

 

правовые гарантии существования35. С другой стороны, вопреки всем этим ограничениям, права феодала на землю были гораздо шире, чем права иного, «полного» и «абсолютного», но нефеодального земельного собственника. Он был не только агентом производства и получателем прибавочного продукта, но и государем, господином. Важнейшим показателем феодального характера земельных отношений является наличие у собственника известной власти над жителями его имения или феода36.

Та же двуединая разница характеризует юридическое положение крестьян как агентов производственных отношений, если их сравнивать с капиталистическими наемными рабочими. Рабочий свободен в двух смыслах — от личной зависимости и от владения средствами производства. Феодальный крестьянин в тех же двух смыслах зависим. С одной стороны, «в условиях крепостной зависимости работник является моментом самой земельной собственности, наравне с рабочим скотом является придатком к земле»37. С другой стороны, для феодализма необходимо, чтобы работник владел своими условиями производства (в качестве ли собственника, арендатора или наследственного владельца надела и т.д.)38.

Таким образом, выражение «феодальная собственность на землю» требует для своего адекватного понимания определенных усилий, отказа от стереотипного понимания слов. Под собственностью на землю имеется в виду здесь также власть (именно типа государственной) над населением и распоряжение (в той или иной степени) работником на земле. А под землей в данном случае нередко не имеется в виду земля как объект хозяйства. Право же включает в себя непременно иобязанности.

Подчеркивание комплексности объекта и содержания феодального права собственности имеет в виду критику прежде всего широко распространенного бесхитростного буквального понимания собственности на землю как отношения по поводу конкретного участка. Спор о том, что является основой феодализма — собственность на землю или внеэкономическое принуждение, однажды уже, как упоминалось, «окончательно» решенный И.В.Сталиным, но потом разгоревшийся с новой силой, был бы беспредметен, если бы сторонники «собственности на землю» понимали под ней рентные отношения. Однако практически в ходе спора под «собственностью на землю» стали понимать право распоряжения материальным объектом. При таком понимании от феодализма как специфической формации ничего не оставалось, большинство феодальных стран становились «недоразвитыми» в феодальном отношении и сторонники «личностных отношений» оказывались, несмотря на неточность применявшейся ими терминологии, более близкими как к исторической реальности, так и к теории формаций.

Экономическим содержанием собственности является рента. Если мы понимаем феодальную собственность как экономические отношения двух классов, значит, она синонимична рентным отношениям39. Всякое иное понимание собственности приводит к юридической ее трактовке.

35 Там же, т.П, с.140; т.9, с.222; т.46, ч.1, с.490-493; т.49, с.105.

36 Там же, т .23, с.344; т.42, с.81.

37 Там же, т.46, ч.1, с.454.

38 Там же, т .26, ч.З, с.438.

39 Там же, т.4, с.170; т.26, ч.2, с.170, 327; т.26, ч.З, с.415. 611

Марксистская формулировка о господстве при феодализме земельной собственности (в отличие от похожей формулировки, встречавшейся и ранее) возникла именно из осмысления того факта, что в распределении господствует земельная рента. Таким образом, базис феодализма определяется через анализ размеров, формы, способа производства и способа взимания земельной ренты. По величине феодальная земельная рента определяется как доля, охватывающая весь прибавочный продукт40. Однако ряд объективных факторов ограничивает ее размер более узкими пределами. Например, таким ограничителем является специфическая для феодализма цель производства. Постоянная цель деятельности человека — повышение своего социального статуса — при феодализме не достигается автоматически с помощью накопления материальных средств. «Могущество феодальных господ, как и всяких вообще суверенов, определялось не размерами их ренты, а числом их подданных, а это последнее зависит от числа крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство»41. Эта широко известная цитата должна быть по достоинству оценена. Из нее вытекает, что К.Маркс резко возразил бы против тезиса об извлечении феодальной ренты как «основном законе» феодальной формации и цели феодального производства. Привлечение крестьян на свои земли, а не стремление выжать из каждого из них как можно больше доминирует в намерениях феодала, как они формируются соответствующим социальным строем. Кроме того, цель производства формируется господством натурального хозяйства. Отсюда вытекает акцент на производство не меновых, а потребительных стоимостей42, «обеспечение существования отдельного собственника и его семьи, а также и всей общины»43, отсутствие «безграничной потребности в прибавочном продукте»44.

Еще один фактор, также сдерживавший рост ренты, — это стремление господствующего класса представить данные эксплуататорские отношения как существующие «от века», непреходящие, необходимость опоры на традицию45. Материальный выигрыш, полученный от повышения, скажем, ставок ренты, в долгосрочном плане не компенсирует социальных потерь — разрушения представления о неизменности и священности социальных отношений и всего сущего. «Феодальный землевладелец не стремится извлекать из своего земельного владения максимально возможную выгоду», и именно эта патриархальность отношений окружает «хозяина земли некоторым романтическим ореолом»46.

Если при капитализме воспроизводство рабочих необходимо вообще, как класса, безотносительно к судьбе конкретных его представителей, то воспроизводство крепостных крестьян интересует каждого феодала конкретно — ему нужно, чтобы конкретные лица, являющиеся его подданными, были воспроизведены в их взрослых детях.

Представления о безудержности феодальной эксплуатации «без чувства, без закона» настолько распространены в советской историографии, настолько часто повторяется, что крестьяне отдавали «не только

40 Там же, т.25, ч.2, с. 264, 346, 356, 357, 362; т.26, ч.З, с.415.

41 Там же, т.23, с.729.

42 Там же, т.46, ч.1, с.472.

43 Там же, с .462.

44 Там же, т.23, с.247.

45 Там же, т.25, ч.2, с.356.

46 Там же, т .42, с.81-82. 612

необходимый, но и часть прибавочного продукта», что приходится еще раз оговориться: речь сейчас идет о политэкономической категории ренты. Практические повинности и платежи, оброки, барщины и т.п. могут отклоняться от политэкономически законных размеров в обе стороны. Эти отклонения могут быть общими для страны — в одни периоды положение крестьянства в целом ухудшается, в другие — улучшается. Кроме того, бесконечны градации различных феодальных плат и при синхронном срезе.

Вторая черта, характеризующая феодальную земельную ренту, помимо ее размера, — это специфика принуждения к прибавочному труду. При капитализме принуждение к прибавочному труду в основном экономическое, при докапиталистических антагонистических формациях в основном внеэкономическое. Не следует только расшифровывать последнее как «насилие». Как правило, внеэкономическое принуждение, как и экономическое, было косвенным — нравственно- моральным, религиозным, правовым и т.п. Разумеется, в конечном счете решала военная сила или возможность физического принуждения, однако применение этой силы не в одинаковой мере

характерно для всех феодальных обществ и может служить одним из критериев их типологизации. Наконец — о наиболее типичной для феодализма форме ренты из числа трех докапиталистических: отработочной, продуктовой и денежной. Прежде всего следует поставить особняком денежную ренту. Она, по мысли К.Маркса, знаменует переход уже к совершенно иной экономике. Не всякий перевод платежей в денежную форму есть появление «денежной ренты» в этом смысле. Только если «характер всего способа производства более или менее меняется», в состав издержек производства «входят в большей или меньшей мере денежные затраты», появляются развитая торговля, городская промышленность, товарное производство, денежное обращение, начинает действовать закон стоимости — появляется рыночная цена товаров, примерно соответствующая их стоимости, — лишь при этих условиях ренту можно считать «денежной». Иными словами, это не просто «последняя форма», но вместе с тем «форма разложения» докапиталистической ренты47. Эти разъяснения нужны для понимания рентных отношений на Востоке, где сравнительно рано многие платежи, прежде всего налоговые, были переведены в денежную форму, однако хозяйство оставалось в основе натуральным: на рынок выбрасывалось ровно столько продуктов, сколько было нужно, чтобы получить монеты для их взноса в казну, денежные затраты, как правило, не входили в издержки производства. Это, согласно Марксу, не денежная рента.

Из двух оставшихся формационно ярче и типичнее продуктовая рента. Именно она предполагает наибольшее число «крестьян, ведущих самостоятельные хозяйства». Отработочная же рента появляется в двух случаях, прямо противоположных по их месту в истории феодализма. Либо хозяйственные связи настолько неразвиты, что нет еще не только рынка товаров, но и кругооборота продуктов, служб и обязанностей и феодалу приходится самостоятельно обеспечивать себя продуктами потребления, — это ситуация, когда еще нет «нормального феодального» рынка или продуктообмена. Либо феодал стремится к интенсификации производства, к экономической выгоде за счет политического веса — ситуация тоже специфическая, появляющаяся при возникновении где-то рядом «первичного» капитализма. Довольно популярный в свое время тезис 47 Там же, т.25, ч.2, с.361-362. 613

о том, что восточный феодализм отличался от западного тем, что на Востоке не было барского хозяйства и крепостного права, основан на недоразумении. Барское хозяйство ни в теории, ни в практике Западной Европы в средние века не играет роли существенного экономического института, не относится к числу «классически феодальных» феноменов. Выше изложены черты той модели феодализма, которую имел в виду К.Маркс, выдвигая формационную теорию. Эта модель изложена целиком по тем замечаниям, которые делал К.Маркс по поводу феодализма, когда противопоставлял его капитализму (иногда вместе с рабовладением и первобытностью, иногда в отличие также и от них). Сделаны лишь два добавления, которые как будто бы логически вытекают из всего им сказанного, однако не были в то время сформулированы, — о значении отношений дарения как элементарной клеточки, из которой развиваются феодальные отношения, и о специфике феодальной «общности» как непрерывности социальной ткани. Оба эти добавления, как бы они ни были важны с точки зрения теории феодализма, не меняют того факта, что Марксова модель феодального общества существенно отличается от западноевропейской реальности, даже от той, которая была известна в его время, не говоря уже о том, что стало известно позднее. Совершенно очевидно, что Маркс не относит к феодально-системным элементам частносеньориальную эксплуатацию, иерархическую структуру землевладения, господство военного сословия, цеховую организацию ремесла и город-коммуну, т.е. многие из тех сторон облика западноевропейского средневекового общества, без которых оно немыслимо и о важности которых для данного общества К.Маркс не мог не знать. Следовательно, он опустил их намеренно, так как они, будучи системными для данного общества, не были системными, по его мнению, для «эталонного феодализма».

В характеристиках, данных К.Марксом, отражено то в средневековой Европе, что принципиально противостояло появившемуся там капитализму: натуральность производства и всех других социальных отношений; господство конкретнрго труда; потребление, поддержание существования как цель производства; установление «всеобщей связанности» через систему взаимных дарений и служб; «общность» в смысле непрерывности социальной ткани общества; «общность» также в смысле нерасчлененности управленческих, военных и эксплуататорских функций; господство отношений земельной собственности, т.е. рентных отношений, характеризуемых господством—

подчинением, патриархальностью, «личностным» оформлением, стабильностью, «взаимностью» прав. Нам представляется, что этот эталон можно взять за основу для дальнейших рассуждений о «формационных регионах», для выделения особого западного и особого восточного феодализма, а внутри их — довольно большого количества локальных форм. Мы считаем так не потому, что эта модель принадлежит Марксу и уже потому заведомо правильная, а потому, что она, по существу, всеобща, не европоцентрична и в этом качестве годится для дальнейшего анализа в глобальных масштабах.

Напротив, отнесение К.Марксом азиатских обществ к первому, первобытному этапу развития человечества не может быть принято и должно быть отвергнуто. Причем не только потому, что эта мысль приходит в явное противоречие с ролью азиатских цивилизаций в мировой истории, но еще и потому, что сам К.Маркс не дал такой модели «азиатского общества», которая бы принципиально отличалась от его же феодальной модели.

Конечно, К.Маркс указывает, что Восток отличался господством государственной собственности на землю и рентой-налогом. Тезис о государственной собственности на землю будет рассмотрен по существу ниже. Сейчас следует обратить внимание на другую сторону дела. Как показано ранее, собственность на землю как базисная категория, по Марксу, есть рентное отношение. Следовательно, указания на принадлежность земли индивиду, общине или государству недостаточно для определения способа производства. Требуется еще установить тип использования этой земли, характер ведущегося на ней хозяйства. Но именно при рассмотрении докапиталистической ренты, упоминая несколько раз Восток или Азию, Маркс не дает никакого ключа к пониманию разницы рентных отношений при феодализме и при «азиатском способе производства». Отработочная и продуктовая формы докапиталистической ренты рассматриваются им как институты, одинаково встречающиеся и на Западе, и на Востоке48. До денежной же ренты Восток, по Марксу, не дошел. Не только форма, но и содержание докапиталистической ренты на Западе и Востоке были одинаковыми: она выступала как «всеобщая форма прибавочного труда» и предполагала «личную зависимость»49.

Считая «городской труд средневековья» в Европе «шагом вперед» к капиталистическим отношениям, Маркс противопоставлял ему «азиатскую форму труда и западную форму деревенского труда»50, которые тем самым попадали в единый этап развития труда. Наконец, саму организацию общества в виде «общности» (Gemeinwesen) он относит и к Западу, и к Востоку. Именно в значении «общности» как нерасчлененности управленческих, военных и эксплуататорских функций К.Маркс применяет этот термин к Востоку, когда говорит, что там соб­ственником было лицо, «являющееся представителем общины» (Gemeinwesen)51. Следовательно, и по этому важнейшему параметру Восток, в формулировках самого К.Маркса, скорее похож на Запад, чем отличен от него. Таким образом, взгляды К.Маркса на Восток противоречивы и мы не можем основываться на них, анализируя средневековые общества Азии.

Итак, возьмем за основу дальнейших рассуждений модель феодализма, выделенную К.Марксом на западноевропейском материале. Такого «эталонного феодализма», как и положено идеальной модели, нигде и никогда не существовало. Европа в любой из периодов средних веков отличалась от этой модели большим развитием частной собственности и рыночных отношений, большей ролью частновладельческой эксплуатации. Что и определило, по всей вероятности, ее более быстрое развитие, успешное преодоление ею феодальной системы и генезис в Западной Европе первичного капитализма.

Отличался от модели и феодализм в странах Востока, но отличия эти не столь значительны, чтобы поставить под сомнение общее соответствие модели.

Субстратом однотипности всех средневековых обществ служит крестьянское хозяйство, на котором строится вся социальная и экономическая структура. Роль сельской общины на Востоке, возможно, была большей, чем на средневековом Западе, однако роль эта проявлялась в социальной структуре, в системе управления, но не в организации

Там же, с. 183-184, 354, 358, 389-390.

49 Там же, с.354; т.26, ч.З, с.451.

50 Там же, т.26, ч.З, с.451.

51 Там же, т.25, ч.2, с.183-184.

хозяйства. Рассуждения на тему о том, что в Европе субъектом экономических отношений был индивидуальный крестьянин и его хозяйство, а на Востоке — община и общинное хозяйство, не основаны на реальном историческом материале и сохраняются лишь по инерции, подобно другим нашим представлениям, уходящим корнями в состояние европейской науки в середине XIX в. Крестьянское хозяйство, т.е. хозяйство, где одно и то же лицо принимает хозяйственные решения и исполняет их, доминировало повсюду на Востоке в средние века. Правда, нельзя ставить знак равенства между крестьянином и общинником, или налогоплательщиком. Крупные землевла­дельцы — непривилегированные налогоплательщики — были весьма важной социальной прослойкой во многих странах, и, может быть, именно в этом отличие восточного сельского хозяйства, а не в его большей «общинности».

Преобладание крестьянского хозяйства давало ту степень натуральности, которая характерна для феодализма. Здесь опять нужно сделать оговорку, связанную с распространенным мнением о значительном развитии торговли и товарно-денежных отношений на Востоке, будто бы превосходящем товарность хозяйства в средневековой Европе. Такого рода выводы базируются на сравнении фактов о торговле и денежном обращении на Востоке с априорным представлением о натуральности хозяйства при феодализме. Конечно, трансконтинентальная торговля — очень яркая черта средневекового Востока. Наличие процветающих крупных городов также не подлежит сомнению и также свидетельствует о большой роли товарных отношений. Но эта роль недостаточно изучена в сравнительном плане. Нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что воспроизводство крестьянского хозяйства на Востоке было опосредовано рынком в большей степени, чем в Европе. С другой стороны, исследования последних лет показали, что товарность хозяйства в средневековой Европе ранее недооценивалась. Во всяком случае несомненно, что такие характеристики, как фиксированность труда по доходу, содержанию, объему, месту выполнения, постоянство труда и его вознаграждения, сращенность труда с индивидом, к Востоку относятся в большей мере, чем к Западу.

Город на Востоке гораздо более тесно увязан во всю систему феодальных отношений, чем город- коммуна в Западной Европе. Его никак нельзя считать «полуфеодальным», он не представлял собой шага в направлении освобождения капитала от власти земельной собственности, труд городского ремесленника на Востоке нельзя счесть подготовительной школой для капиталистического способа производства.

Конечно, кастовоорганизованное ремесло, делающее вид труда качеством индивида, сращивающее индивида с профессией, следует признать типично феодальным институтом. Это особенность южноазиатской, или индийской, цивилизации, но и в других азиатских цивилизациях можно обнаружить некоторые черты той же сращенности.

Город был вписан в систему рентных отношений. Земля под домами принадлежала, как правило, тем же землевладельцам, что и земля сел, за нее надо было платить такую же ренту, только более высокую. Ремесленники либо были прикреплены к государственным управлениям, либо находились под наблюдением старейшин, поставленных властями. «Цехи», как некоторые исследователи называют аснафы, реально были не формой самоуправления, а формой контроля и управления сверху. 616

«Общность», • «всеобщая связанность» в восточных условиях выглядела не так, как в Европе. Она проявлялась прежде всего во всеобщей службе государству. Обработка поля считалась обязанностью его хозяина, его государственным долгом. За пренебрежение этой обязанностью нередко полагались суровые, в том числе телесные, наказания, как минимум — конфискация участка и передача его другому. Еще более «святой» была обязанность платить налог. Отказ от исполнения этой обязанности наказывался как угодно жестоко и довольно единообразно во всех странах Востока. Понятно, на службе государства находились военные (в том числе военные администраторы — в странах Ближнего и Среднего Востока) и гражданские чиновники (главным образом в странах Дальнего Востока). Сам государь нередко рассматривался как слуга государства. В Китае эта его функция была подробно идеологически разработана. Мыслители мусульманского мира нередко называли получаемые государем налоги его жалованьем за то, что он защищает народ. Можно было бы привести и другие примеры, показывающие, что государственные отношения понимались как отношения взаимных обязательств, взаимозависимости.

Однако нельзя все социальные отношения сводить к государственным, как это иногда делается. Государственно ориентированная система на Востоке не могла существовать без «допущения» отношений личной взаимозависимости. Узы личной службы и личной верности скрепляли отношения гулямов-военачальников и их патрона. Огромную роль играли племенные, этнические, земляческие, конфессиональные (в многоконфессиональных государствах) связи, на основе которых формировались патронатные, по сути вассально-сеньориальные структуры. Они были непременной составляющей того социально-политического строя, который обычно называется государственным.

Еще большее значение имели клановые и общинные, тоже в принципе патронатные связи в жизни средних и низших слоев — городских и сельских. Эти связи уже не только не укладываются в обычное понимание государственных, но и прямо противостоят последним. Связи между налогоплательщиками по горизонтали, а также кастовые или клановые связи между населением и представителями господствующего слоя — по вертикали поддерживались именно с целью ограничить безличный и бездушный государственный гнет. Некоторые восточные деспоты, именно те, кто вполне отвечал такому определению, пытались сокрушить эту пассивную, но могучую силу, однако в конечном счете ничего сделать не могли. Устанавливалось определенное модус вивенди между возможностями власти и круговой порукой «безгласных» подданных.

Здесь мы снова обратимся к сельской общине. Если ее роль в производстве обычно переоценивается, то ее значение в социальной организации сельского населения во многих средневековых странах Востока, кроме Индии, недооценивается. Это связано с тем, что она не являлась государственным учреждением и слабо отражена в источниках. Но именно распространенность государственной эксплуатации, слабое развитие крупного частного землевладения приводили к тому, что сельская община на Востоке чаще была самостоятельно возникшей формой организации жизни и самоуправления, чем на Западе, где она нередко формировалась сеньором, вотчинником или помещиком.

Наконец, отношения, вполне идентичные феодальным отношениям вотчинника и зависимого крестьянина, возникали (и со временем,

возможно, развивались) на землях крупных налогоплательщиков. Дехкане в средневековом Иране и в Средней Азии; слой, получивший с XVI в. название заминдаров или мирасдаров, в Индии; «крупные и средние дворы» в Китае; тхохо в Корее; мёсю, а затем дзинуси в Японии нередко являлись эксплуататорами бесспорно феодального типа. Они были «господами» и «отцами» так называемых арендаторов, а по существу — феодально-зависимых крестьян. И их «общность» с более низкими слоями деревенского населения чаще всего и представляет собой то, что называется сельской общиной на Востоке.

«Общность» как нерасчлененность функций политических, экономических и судебных также прослеживается на Востоке, хотя и с исключениями. Государство-феодал, совпадение системы землевладения с системой управления, — эта черта феодализма гораздо ярче проявляется в так называемой военно-ленной системе мусульманских государств, чем даже в системе феодальной раздробленности в Европе.

Л.С.Васильев, обосновывая коренное отличие Востока от Западной Европы, придает большое значение институту «власти-собственности», который будто бы характеризует именно восточную систему эксплуатации. Однако термин «власть-собственность» появился в советской литературе впервые в работах А.Я.Гуревича, который подобным образом определил именно феодальную собственность в раннесредневековой Европе. Власть присуща любой феодальной собственности. Что касается конкретно Западной Европы и России, то институты ленов без земли и «кормлений» суть яркие примеры того, что и в этих обществах были феодальные отношения, базирующиеся на власти, а уже во вторую очередь — на собственности. Впрочем, нельзя отрицать, что «власть-собственность», или верховная собственность, или собственность на территорию с подвластным населением, или собственность на продукт земли или на иной доход, — этот институт, носящий в литературе разные наименования, играл в социально-экономической структуре средневековых государств Востока значительно большую роль, чем в примерно синхронных им обществах Европы. С другой стороны, следует отметить по крайней мере два серьезных отклонения от типично феодальной нерасчлененности функций, характерных для некоторых стран Востока. Так, в мусульманских странах и в Южной Азии, где господствовало религиозное право, судебные функции отделялись от административных, эксплуататорских и военных и находились в руках профессиональных судей (кади) или общинных органов (панчаятов). В обществах Дальнего Востока военные и административные функции были разграничены и соответственно военная и гражданская власти находились в руках разных лиц.

Самое же главное отклонение Востока от модели феодализма заключалось в расчленении функций землевладения, расчленении отношений собственности на две сферы — верховную и податную. Тот комплекс отношений, который часто осмысляется как «государственная собственность на землю», по мнению многих, составляет специфику Востока. Между тем понимают под этим выражением не одно и то же. Для одних государственная собственность означает право государства на землю и взимание налога (ренты) по данному праву. С этим пониманием связано особое внимание к юридическому оформлению, к наличию или отсутствию юридического акта, объявляющего всю землю государственной. Для других основным критерием государственной собственно-

618 сти служит сам факт взимания налога, и они видят свою задачу в доказательстве того, что налог действительно являлся феодальной рентой, т.е. охватывал весь прибавочный продукт, служил нормальной формой прибавочного продукта. Наконец, под господством государственной собственности нередко понимают сочетание государственных и частных земель и определенное доминирование государственных властей над частными хозяйствами (владениями). Реальное различие экономических и правовых ситуаций в разных странах в разные периоды, а также различное понимание предмета дискуссии часто делают несопоставимыми взгляды, высказываемые специалистами.

Формулировка о государственной собственности на землю на Востоке восходит к К.Марксу, однако она заимствуется и повторяется в марксистской литературе, вырванная из контекста общих представлений К.Маркса о Востоке. Как уже говорилось, К.Маркс считал, что на современном ему Востоке доживают свой век пережитки первой в истории человечества формации, которая впоследствии получила название первобытнообщинной. Подавляющее большинство востоковедов с этим сейчас не согласятся. Но это совершенно иной вопрос. Важно отдавать себе отчет в том, что Марксова «государственная собственность на землю» — это, по существу, принявшая иной облик общинная собственность, это собственность даже и не государства, а «связующего единства», это состояние «отсутствия собственности». Если мы хотим употреблять категорию «государственная собственность», мы должны наполнить ее содержанием, а здесь надо идти от реалий, а не от теоретических положений, выхваченных из системы взглядов, которую мы сейчас не разделяем.

В соответствии с общей направленностью на протяжении многих лет советской востоковедной литературы как можно более сблизить Восток с «классическим» Западом наибольшие усилия прилагались к тому, чтобы отрицать государственную собственность или же умалить ее значение, обосновать процесс ее «разложения» и тем самым приближения «нетипичного» восточного феодализма к «типичному» западному.

Концепция процесса разложения, разделения государственной собственности легла в основу учебников по истории средневекового Востока, подготовленных в МГУ и ЛГУ. Государственную собственность на землю часто ворбще отрицают на том основании, что в источниках зафиксирована индивидуальная, а налог в пользу государства являлся обязанностью подданного-собственника. Кроме того, зафиксированы покупки земли государем у частных лиц. Сторонники такого юридического подхода к проблеме собственности называют права государства на землю просто государственным суверенитетом. Все же особая роль государства в экономике восточных стран — реальность, и дело заключается лишь в том, чтобы эту роль наиболее адекватно терминологически выразить. Наличие в восточных странах частного землевладения бесспорно (мнение Ф.Энгельса, что в восточных языках нет слова «землевладелец», оказалось неверным). Речь идет о землевладельце-налогоплательщике, а не о временном держателе права на сбор налога. Вопрос заключается в том, каково было положение этого землевладельца по отношению к государству. Он должен был платить налог (отдельные случаи освобождения от налога не меняют дела), составлявший от '/!0 до '/4 урожая, он должен был так или иначе считаться с распоряжениями государственных чиновников о выращивании определенных культур или даже о сроках полевых работ, он 619

не имел права оставить землю без обработки. Да, он имел право свою землю продать, в том числе и государю, но никакой конституционной нормы или закона, который хотя бы на бумаге обеспечивал неприкосновенность его прав, не было. Земля могла быть отобрана за недоимку, за необработку и просто так, по «государственной необходимости». Характерно, что «воля царя» во многих древних и средневековых индийских источниках приравнивалась к «воле судьбы» и к погодным и климатическим явлениям.

Называть все эти прерогативы центральной власти «суверенитетом» можно, только сознательно недооценивая данные источников. «Суверенитет» и исторически и цивилизационно имеет весьма различное содержание. Отнюдь не всегда в него входит право на сбор налога, не говоря уже о других перечисленных выше правах, делающих «суверенитет» восточного государства почти безграничным. В этих условиях «государственный суверенитет», или «государственное верховенство над всей территорией государства», — и


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 14; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.069 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты