Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 3. Чувствую боль, пробирающую до костей ломку




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

Чувствую боль, пробирающую до костей ломку. Больно шевелиться, дышать. Грудь сдавило, горло словно скрутило жгутом. Вонзаясь в сердце, иглы вспарывают, разрывая изнутри, прокручивают в мясорубке каждую клетку. Боль выворачивает наизнанку, опустошает, парализует тело. Перед глазами мелькают сцены из прошлого, воспоминания – порождения кошмаров. Они ломают меня, делают слабым и беспомощным. Затягивая в омут, не дают проснуться. Демоны, живущие внутри, рвут на части.

Жизнь – странная штука. Сегодня наделяет благостями, а завтра забирает подаренное, оставляя ни с чем. Меняется все! Человек не ценит того, что имеет, а потеряв, плачет. Стоя на коленях, умоляет судьбу дать еще один шанс. Ведь теперь он все понял, осознал свои ошибки. Но судьба неумолима. Отбирая самое ценное, показывает, что ничто не вечно. Цени, пока имеешь!

Человека оберегают ангелы. Крылатые создания делают все, лишь бы отвести беды. Подают знаки, посылают вещие сны. Но даже ангелы не обладают вечным терпением. Однажды им надоедает учить уму-разуму. Они отворачиваются и позволяют самому делать выбор. Большинство без поддержки скатывается на дно. Считает, что жизнь кончена, пускается во все тяжкие. Жалеет себя, ненавидит окружающих. Страдая, делает так, чтобы и другим было больно.

Мама оказалась жертвой собственной слабости. Красивая, дерзкая, сексуальная, – она сводила с ума всех. Была женщиной, за благосклонность которой мужчины могли отдать последнее. Изящная, грациозная, кокетливая. Я хранил старые черно-белые фотографии. На них мать сидела рядом с отцом. Они устраивали множество приемов – на снимках мелькали известные люди. Повзрослев, слышал рассказы о том, как многие пытались купить ее расположение, но мать оставалась верной отцу.

Я любил ее до безумия. Она стала центром моей жизни, едва только научился ходить. Сравнивал ее с солнцем. Оно согревает любого, невзирая на то, какой человек протянул к нему руки. Боялся, что однажды солнце спрячется за тучи и никогда больше не покажется. Я защищал ее от всего мира, который пугал множеством незнакомых голосов, ревом машин и руганью соседей. За стенами дома обитали тени, до которых не доходили лучи солнца. И там, за стенами, таилась опасность.

В четыре года я испугался маленькой собаки, которая сидела на руках подруги матери, в то время, пока женщины пили кофе в гостиной. Она залаяла на маму, и я заслонил ее собой. Мама смеялась, обнимая меня, говорила, как гордится мной. Я же топал ногами и кричал на глупого пса. Хотелось стукнуть его по безмозглой голове, чтобы заткнулся.



Когда я ложился спать, она садилась рядом. Ее рубашка пропиталась ароматом кофе. Мама перебирала мои волосы и напевала колыбельную:

Outra que eu souber na noite escura

Sobre o teu sorriso de encantar

Ouvirás cantando nas alturas

Trovas e cantigas de embalar…

Мне больно вспоминать эту песню, хрипловатый голос матери, вкус ее миндального пирога и те редкие минуты счастья, когда мы всей семьей отправлялись гулять на побережье. Папа трепетно относился к ней, и я подражал ему как мог. Мне казалось, что эти минуты повторятся еще не раз…

Отец лежит на полу в луже крови.

Мама зажала мне рот ладонью. Кричать нельзя!

Я трепыхаюсь, как рыба, в ее руках. Пытаюсь вырваться, но она тащит меня к лестнице. Нет! Почему папа лежит возле дивана? Уснул? Что за темное мокрое пятно на полу вокруг него? Обещал поиграть со мной сегодня в железную дорогу. Почему он лежит? Это новая игра?



Она втащила меня в темный угол под лестницей. Села на коробку с инструментами и крепко обняла.

– Мы играем в прятки, – шепнула она, целуя меня в висок. Я чувствовал, как сильно бьется ее сердце. – Надо сидеть тихо!

Я умолк. В четыре года у меня не было причин не доверять ей. Но почему тогда папа не прячется? Я принялся вновь вырываться, укусил маму за руку. Она сильнее зажала мой рот и прислонилась лбом к моему виску. Ее сердце билось как обезумевшее. Мне стало страшно.

По дому кто-то ходил. Тяжелые медленные шаги, ровная поступь. Папа ходит не так. Грохот маминого сердца заглушал шорохи за дверью каморки. Я чувствовал, как напряжены руки, обнимающие меня. Если не папа… тогда кто нас ищет?

Мы еще долго сидели в каморке под лестницей. Мама вскидывала голову и прислушивалась к малейшему шороху. До меня доносился отдаленный гул ветра. Шагов больше не было слышно.

Наконец, она расслабила руки, и я смог встать. Осторожно ступая, мама вышла в гостиную. Постоянно оглядывалась. Я подбежал к отцу и ущипнул его за щеку:

– Просыпайся!

Отец не шевелился. Я ущипнул еще раз. Его голова повернулась. На лбу зияла дыра.

– Джонни, ты не должен на это смотреть, – безжизненным голосом прошептала мама, закрывая ладонью мои глаза.

Я нетерпеливо убрал ее руки.

– Почему?

– Папа больше не проснется, – ее голос дрожал.

Она заслонила собой лежащего на полу отца. Я поднял голову. Не мог понять, почему она так странно смотрит на меня. Ее глаза блестели от слез. Я заплакал от страха. Как сейчас вижу себя растерянным в пустой гостиной, плачущим из-за того, что папа не хочет проснуться, а мама не может сдержать слез. Мне казалось, что я сделал что-то не так. Может, ей больно из-за того, что я укусил ее? От охватившего меня холода и страха я заревел еще громче.

После убийства отца я постоянно спрашивал о нем, не понимал, почему папа больше не вернется. Она одергивала меня, говорила, чтобы я забыл о нем. В ее глазах стояли слезы, голос дрожал.

К нам приходили мужчины – незнакомые, шумные. Приносили множество запахов в дом, но ни один даже отдаленно не напоминал отца. Ни один смех не был похож на его. Я смутно помнил, что в тот вечер мимо лежащего отца кто-то ходил. Кто-то чужой, заставляющий маму бояться. И я боялся вместе с ней.

Я слышал крики. Вбегая в комнату, в ужасе видел, как она стонет под мужчиной. Пытался вытащить ее, но она только смеялась. Шептала, что все хорошо, ей доставляют удовольствие. Лежа на ней, мужчина двигался. Они словно исполняли индейский танец. Лицо его искажалось, мышцы вздувались. Я боролся с тошнотой, закрывал глаза, пытался не смотреть. Толкая мужчину, пытался спихнуть его с нее. Но меня всегда прогоняли. Я ныл под дверью и пинал ее. Молотил кулаками и плакал. За ней слышал, как стонет мама. Ей делают больно! Иногда дверь открывалась и мужчина, хохоча, поднимал меня за шиворот. Грозил пальцем и подталкивал к лестнице. Дверь вновь захлопывалась, но я возвращался. До сих пор помню гнетущее ощущение одиночества и страха. Беспомощность. Отчаяние…

Иногда меня оттаскивала от дверей охрана – пара верзил, которые всегда ошивались поблизости. Они заламывали мне руки и за шкирку выкидывали за порог. Я бился, кричал, требовал отпустить. Но меня не слушали. Смеясь, называли мою маму «шлюхой».

Я не понимал, почему наши гости любили рассыпать сахар на столе. Собирали его по дорожкам, смеялись, шутили. В те моменты мама вспоминала обо мне. Я не узнавал ее глаза. Когда-то они смотрели на меня с любовью и теплом. Теперь же их заволокло пеленой, делая взгляд чужим. Улыбка все больше напоминала горькую усмешку. Когда-то ее поступь была уверенной, летящей. На моих глазах она превращалась в старуху. Ее шатало, настроение менялось так резко, что порой я не выдерживал и убегал на задний двор. Там садился за домом и зажимал уши ладонями. Слышал несущийся вдогонку резкий смех вперемешку с бранью. Я не понимал, что с ней происходит. Звал ее, но она смотрела сквозь меня и равнодушно проходила мимо, цепляясь за стены.

Меня запирали в сыром подвале. Глотая слезы и барабаня кулаками в дверь, я пытался освободиться. Никому не было до меня дела. Я хотел увидеть лишь одного человека – маму. Но она не приходила. Под ногами хлюпала зловонная жижа. С потолка беспрестанно капала вода. До сих пор помню влажное звенящее чавканье, не дающее забыть дни, проведенные под землей. Я не знал, сколько сидел там. Дверь не открывалась, и я долго стоял, прижавшись к ней лбом. Помнил зловонный запах канализации, висящий в подвале удушливым облаком. Сидел под дверью, жадно вслушиваясь в звуки за ней. Где-то шелестели шаги, играла музыка, раздавался смех. Я плакал, звал маму, но она не приходила.

От голода и тошноты меня скручивало. Дышалось с трудом. Силы иссякали, я задыхался от смрада. В какой-то момент терял сознание. Открывая глаза, видел маму. Она держала меня на руках и баюкала, напевая колыбельную. По щекам текли слезы. Говорила, что все будет хорошо. Убеждала в том, что любит меня так же, как и прежде. Я прижимался к ней, ощущал запах дыма, исходящий от ее одежды. Смутно помнил время, когда она пахла кофе. Мама сбивчиво просила прощения, а затем ее взгляд менялся. Глаза вновь заволакивало пеленой, и рот кривился в горькой усмешке. Охранник забирал меня и возвращал в подвал.

Я ненавидел охрану. Для них я был игрушкой. Развлекаясь, они били меня, отвешивали увесистые пощечины. С тела не сходили синяки и ссадины. Я не позволял себе кричать. Стискивая зубы, терпел боль. Мне было шесть, но уже тогда я понимал, что значит быть мужчиной. При жизни папа учил оставаться сильным, терпеть все, как бы ни было больно. Я запомнил его слова. Воспоминания об отце не позволяли сдаться. Я верил, что он вернется и заберет нас с мамой.

Я стойко выдерживал побои. Часто плевался в охранников, но за это получал сполна. Они дарили мне игрушки и улыбались, когда я тянулся к ним. Через несколько мгновений игрушку отбирали и заставляли достать ее – с дерева, крыши или под кроватью матери, особенно тогда, когда в спальне находился мужчина. Обещали, что я не уйду от них живым, если не принесу. В награду мог оставить ее себе.

Все изменилось в тот день, когда в дом ворвался Хуан. Его люди перебили всех. Валяясь на полу в гостиной, мама смеялась. Я прятался под креслом. Увидев надвигающего на маму мужчину, выбежал из укрытия и закрыл собой. Незнакомец присел на корточки, погладил меня по голове. Сказал, что все хорошо, и он никому не позволит нас обидеть. Не двигаясь, я буравил его взглядом.

Он был большим и грозным. Лицо казалось высеченным из камня – суровое, с волевым подбородком и резкими чертами. Возникло ощущение, что я его знаю. Почему-то, глядя на этого мужчину, я не испытывал страха.

Он меня обнял. Подняв на руки, прижал к себе и вынес из дома. Через разбитое стекло я видел, как к маме подбежали люди, схватили на руки, положили на носилки. Нас посадили в вертолет и увезли на закрытый полигон. С виду он кажется заброшенной территорией, но это иллюзия. Под землей расположен настоящий военный лагерь. Хуан привез сюда врачей. Они лечили маму, делали все, чтобы она встала на ноги.

Хуан оказался хорошим. Был рядом, кормил, одевал, играл со мной. А еще читал сказки. Напоминал отца. Я видел, как он разговаривает со своими людьми. Беспощадный и резкий, внушающий страх. К охранникам в доме матери я привык, несмотря на то, что боялся их, но страх при виде Хуана казался иным. У него был тихий и спокойный голос, четко формирующий фразы. Ни одного лишнего слова, никаких улыбок. Хуан приводил меня в большой зал, сажал за длинный стол, за которым беседовал с посетителями – хмурыми грубоватыми мужчинами, смотрящими на него исподлобья. Я не знал, кто они, не понимал, о чем они говорили, но Хуан запрещал мне покидать зал. Мои расспросы игнорировал, лишь однажды сказав: «Привыкай!»

В остальное время я был предоставлен сам себе. Часами бродил по полигону, стараясь не подходить к вооруженным людям, которые не обращали на меня внимания. Осмотрел все пристройки, нашел сломанную модель винтокрылого самолета, который стал моей единственной игрушкой. К матери не пускали. После ужина в общей столовой Хуан отводил меня в комнату, где я спал. Он брал с тумбочки потрепанную книгу и начинал вполголоса читать сказку о бедняке Жоао Барандао – о том, как тот с семьей поселился на опушке леса, и невидимый голос оттуда вызывал людей, которые помогали Жоао засеять расчищенное поле маисом и бобами.

– У всего есть обратная сторона, сынок, – однажды сказал Хуан, когда сказка закончилась. – Вначале ты думаешь, что чья-то помощь – это дар. Но жена бедняка поплатилась за беспечность – когда муж решил ее проучить, ему в этом помогли те же люди из леса. Всегда знай, что тебе помогут. И всегда помни, что помощь будет идти в ногу с испытаниями. Не сдавайся, а продолжай бороться.

Я замирал, слушая его голос. Он напоминал о том, что говорил отец. То, чему пытался научить меня. Не удержавшись, задал вопрос:

– Где папа?

– Он больше не придет, – ответил Хуан, пристально глядя на меня. – Но это не значит, что он бросил тебя. Просто не смог остаться рядом с тобой. Люди иногда уходят не потому, что ты обидел их или разгневал. Бывает, что они должны это сделать. Папа тебя любил и хотел, чтобы ты вырос сильным.

При воспоминаниях об отце у меня в глазах щипало. Зарывшись носом в подушку, я тяжело дышал. Хуан гладил меня по спине. Иногда он оставался в комнате и сидел рядом, ожидая, пока я усну. Впервые за долгое время я чувствовал себя в безопасности. Так, как это было два года назад, перед смертью отца.

Но я скучал по маме. Через несколько недель мне позволили ее увидеть. Прижимая к груди самолет, я заглянул в комнату. Мать сильно похудела, осунулась. Увидев это бледное существо, я сначала отпрянул. Неужели это она? В душе зашевелились былые страхи. Я вспомнил ее перекошенное от боли лицо, глаза, подернутые дымкой, искривленный в горькой усмешке рот…

– Джонни, солнышко! – воскликнула она, протягивая ко мне руки.

Она хрипела. Некогда красивый звонкий голос превратился в надорванное шипение. В ее глазах я видел грусть и сожаление. Я нервно сглотнул. На ватных ногах двинулся к койке. Мне было больно. Я не мог смотреть на ее бледное постаревшее лицо. Волосы поседели, на шее просвечивали вены. Забравшись к ней на кровать, я обнял ее.

– Мама…

Она прижала меня к себе.

Радость внутри смешивалась со страхом. Что-то было не так. Не так, как раньше. Я не мог понять, почему мое солнце не светит ярко. Так, как светило в те дни, когда папа был с нами. Оно угасало. Я слышал надорванное дыхание матери, прижимался щекой к впалой груди, ощущал неровное биение сердца.

Ее руки впились в мои плечи. Я почувствовал резкую боль и вскинул голову. Глаза матери вновь заволокло пеленой, лицо исказилось от муки. Она запрокинула голову и застонала. По щекам покатились слезы. Мне вновь стало страшно.

Я не помнил, как Хуан оказался в комнате. Он высвободил меня из рук матери и отвел в сторону, давая возможность врачу сделать укол. Мама часто дышала, извивалась на кровати, стонала сквозь зубы, била кулаками по матрасу. Ее трясло. Хуан хотел увести меня, но я не мог оторвать взгляд от перекошенного лица матери. Ей было больно, а я не мог защитить ее.

Время шло, но лучше маме не становилось. Она больше не жила. Ее постоянно ломало. Тело скручивало от боли. Она кричала во всю глотку. К ней бежали врачи, суетились возле постели, но улучшение не наступало. Я терял ее.

Дни напролет я проводил у ее постели. Часами держал за руку. Прикасался губами к холодной ладони и молился. Хуан всегда был рядом, не отходил ни на шаг. С каждым днем я привязывался к нему все больше. Когда мама спала, он учил меня читать. Я очень старался, повторял за ним каждую букву. Позже читал маме, пытаясь складно выговаривать фразы. Она улыбалась, просила почитать еще. И я старался. Все что угодно, лишь бы видеть, как мое солнце сияет. Мама часто засыпала в то время, когда я пытался дочитать сказку до конца. Я вспоминал колыбельную и напевал, не выпуская руки матери из своих ладоней.

Outra que eu souber na noite escura

Sobre o teu sorriso de encantar

Ouvirás cantando nas alturas

Trovas e cantigas de embalar…

Я ждал, когда она проснется. Говорил, что скоро будем ужинать. Бежал на кухню и тут же возвращался со списком блюд, которые мог приготовить повар. Пытался ему помогать, но мне сказали, что лучшее, что могу сделать – забрать поднос и не путаться под ногами. Я привозил поднос на каталке и усаживался на край постели. Мама вымучено улыбалась, глядя, как я размешиваю большой ложкой густой суп в тарелке. Я кормил ее, а она послушно ела, пока, обессилев, не откидывалась на подушку. Тогда я перебирал ее длинные волосы, проводил гребнем по поседевшим прядям и зарывался в них лицом.

С каждым днем она угасала. Говорила мало. Все слова, которые удавалось произнести, были обо мне. Она говорила, что любит меня, что я ее солнце, а не она мое. Говорила о моем будущем. Что вырасту умным и сильным, буду вожаком, лидером. Что никогда и никому не позволю управлять собой. И что ни при каких обстоятельствах не отдам власть над собой женщине.

– Женщины – это зло, малыш! Ты должен научиться управлять ими. Все они шлюхи. Они будут виться вокруг тебя. Ставить тебе ловушки, соблазнять. Но все, что им от тебя нужно – деньги. Запомни это и никогда не отдавай им свое сердце. Если отдашь – сгрызут и проглотят живьем.

Набравшись сил, она рассказала, что когда-то в жизни папы была другая женщина и отняла его у нас. И что ребенок, которого недавно привез Хуан, не имел права быть любимым. Он отнял у нас любовь папы.

– Джонни, наш папа бросил нас, – твердила она. – Ушел к той женщине. Перестал любить нас, потому что она родила малыша. Такого же, как и ты. Как он мог так поступить с нами? Зачем вернулся и потом снова бросил? Теперь ребенок той женщины здесь!

По моим щекам текли слезы. Значит, папа разлюбил нас. Бросил, обидел маму. Она угасала. Мое солнце гасло, несмотря ни на что. И в этом виноваты та женщина и этот ребенок. Хотелось кричать. За секунду я возненавидел малыша. От всего сердца возжелал ему смерти. Мечтал, чтобы его закопали в земле. Чтобы его сгрызли черви. Чтобы по нему никто не плакал. Чтобы его могила заросла паутиной. Чтобы он никогда больше не увидел света.

Однажды меня накрыло не на шутку. Я стащил детскую бутылочку и высыпал туда мамину пудру. Встряхнул и подбросил обратно. Мое желание почти сбылось. Малыш едва не умер. Но за спиной брата стояли ангелы – его спасли. Буквально за ноги вытащили с того света.

Узнав, что я пытался убить ребенка, Хуан пришел в ярость. Он дал мне пощечину. Заявил, что только последний негодяй может убить маленького. Я обиделся, даже ощутил ненависть.

– Значит, его ты любишь больше, чем меня?! – закричал я, бросаясь на Хуана с кулаками.

Он стал для меня вторым папой, а теперь тоже хотел бросить. Схватив за шиворот, Хуан с силой прижал меня к себе. Не сдержавшись, я разрыдался. Мне было так одиноко. Хуан врал, говоря, что папа не бросал нас. Я не знал, кому верить – ему или матери.

Его голос был хриплым. Говорил он так тихо, что сквозь рыдания я почти его не слышал:

– Я люблю вас одинаково. Люблю так, как любит отец своих детей. – Голос стал громче. – И если ты еще раз попробуешь убить своего брата, я тебя накажу. Ты понял меня?

Я был в шоке. От неожиданности даже перестал плакать. Вытерев рукавом глаза, сдавленно спросил:

– Значит, ты не уйдешь?

Смахнув оставшиеся слезинки с моих щек, он покачал головой.

– Нет. Не уйду!

Я с боязливой надеждой прохрипел:

– Обещаешь?

– Я всегда буду рядом. С тобой и твоим братом. Что бы ни случилось. Вы мои дети. А я ваш папа.

«Он врет. Не верь ему. Он бросит тебя. Как папа», – убеждал внутренний голос.

– Но...

– Тс-с…

Он накрыл ладонью мой рот.

– Никогда не сомневайся и не бойся. Я разорву на куски любого. Слышишь меня: ЛЮБОГО, кто посмеет обидеть вас. Все, что тебе нужно, это научиться доверять мне. А еще я хочу, чтобы ты полюбил своего братика. Подумай сам. Он один. У него никого нет. Он маленький, беззащитный. И…

– Мне не нужен брат! – возмутился я. – И я не собираюсь его любить. Он отнял у меня папу.

– Нет! Твоего папу убили. И это были плохие люди. Твой папа любил тебя. Он защищал тебя и маму.

– Откуда тогда появился этот ребенок? – перебил я его.

– Да, он появился, потому что твой папа любил еще одну девушку. И она родила ему сынишку. Но это не значит, что он тебя разлюбил.

Он взял мои руки.

– Вот смотри: у тебя две руки, так?

– Ну… – пробубнил я.

– Скажи мне: какую руку ты любишь больше? Правую или левую?

Мои брови взлетели вверх.

– Обе люблю! Они же обе мои! – объяснил я ему.

– Вот именно. А теперь подумай. Одна рука – это ты. Вторая – твой братик. А теперь скажи мне: как можно любить кого-то больше?

Посмотрев на свои руки, я задумался. Немного погодя спросил:

– Значит, ты любишь нас одинаково?

– Да!

Я вскинул подбородок.

– И ты никогда не будешь ставить его выше меня?

– Никто из вас не будет стоять выше другого. Для меня вы равны. Но ты старше, а значит, сильнее. Настоящий мужчина всегда защищает семью. И неважно, что у вас разные мамы. Когда-то у меня тоже был брат, но смерть забрала его. И знаешь, я по нему скучаю. Младший брат – это дар свыше. Эти любопытные глазенки, следящие за тобой повсюду. Он будет восхищаться тобой. Подражать тебе. Доверять тебе так, как доверяем тебе мы с твоей мамой. Слушаться тебя во всем. А теперь иди и подумай.

Поцеловав меня в макушку, он ушел. Над его словами я думал долго. Не мог понять, почему в моей жизни появился какой-то малыш, который даже разговаривать не умеет. Беспомощный, как птенец. Почему я должен быть ему другом? Почему должен любить его? Я подолгу бродил по полигону, пиная камни. Запуская самолет, представлял, что ребенок не умеет даже играть. Не может держать ложку и есть самостоятельно. Няня кормит его с ложки так, как я кормил мать. Беспомощный, слабый. И вспоминая издевки охраны в доме матери, вновь ощущал прежний страх. Время, когда тоже был таким же беспомощным и слабым, когда не мог защитить себя.

Из больницы Ферни привезли через неделю.

Встав ночью, я пробрался в его комнату и сел у кровати. Будто почувствовав мое присутствие, брат открыл глаза. Мы уставились друг на друга. Он улыбнулся, потянулся ко мне.

Я впервые видел такого маленького ребенка. Живая кукла. Пушок темных волос на макушке. Пухлые щеки, блестящие большие глаза. Рот, в котором было несколько зубов. Мягкие маленькие руки. Малыш доверчиво смотрел на меня, касался пальцами моей руки.

Я взял его ладошку, прикоснулся к ней губами. По телу разлилось тепло. Ощущения странные, но приятные.

Я просидел с ним всю ночь. У меня затекли ноги, спина, шея, но я не обращал на это внимания. Тогда, лежа и гладя его по голове, я дал себе слово, что буду защищать его всю жизнь.

Утром меня разбудил Хуан. Он оторвал меня от кроватки. Я брыкался, вырывался, тянулся к брату. В ответ он ухмылялся.

– Я тобой горжусь! Ты настоящий мужчина.

После этого меня разрывало на части. Я хотел проводить время с мамой, но в то же время меня тянуло в детскую. Я брал брата на руки, укачивал, кормил. Видя меня, малыш постоянно улыбался. Он напоминал большую куклу. С ним хотелось поиграть. Я видел, как Ферни с радостью тянется к игрушкам, ощупывает их пальцами и издает восторженные звуки. Свой самолет я забросил, проводя свободное время с Ферни. При виде меня он что-то лепетал, это веселило меня. Я смотрел, как он спит, прислушивался к его дыханию. Эти часы сблизили нас. Брат стал неотъемлемой частью моей жизни – хотел я того или нет.

 

Маме становилось хуже. Она уже не воспринимала реальность, часто кричала. Хуан говорил о повреждении мозга. Я не понимал, что это значит. Пытаясь успокоить, обнимал маму, но она отталкивала меня. Кричала, чтобы я уходил. Однажды даже ударила по щеке. Ее глаза вновь заволокло пеленой. От лекарств она поправилась, лицо стало одутловатым и бледным. Мать металась на кровати, выкрикивая бессвязные ругательства.

Я ловил ее руки, гладил по скрюченным пальцам, пытался успокоить. Но мои попытки оставались тщетными. На ее крики прибегала медсестра и звала врача. Меня оттаскивали и выводили из комнаты.

Затем наступила самая ужасная ночь в моей жизни.

Я проснулся от хриплого рычания. Мама металась на подушках, ее трясло. Изо рта шла пена. Я схватил ее за шею, попытался приподнять. Выгнувшись дугой, она застонала. Ееруки сжались в кулаки. Мне хотелось позвать на помощь, но я боялся сдвинуться с места. Видел в свете ночника безумный взгляд матери. Пена текла по подбородку, ворот рубашки был мокрым. Она сжалась на кровати, бессвязно шептала молитву, не сводя взгляда с угла рядом с дверью. Свет не доходил до него, и на мгновение мне показалось, что там что-то шевельнулось и блеснуло. Я завопил от испуга и попытался закрыть ладонью глаза матери, чтобы она не смотрела туда. Захлебываясь пеной, она вырывалась. Ее хриплый голос был похож на карканье. Тяжело дыша, мама перевела взгляд на меня. Я замер.

– Прости! – прохрипела она, и ее тело обмякло в моих руках.

Я не помнил, как меня вновь оттаскивали от нее. Видел, как суетятся врачи, столпившись вокруг постели. Множество трубок, аппаратов, датчиков. Короткие, отрывистые команды. Но было уже поздно. Мать не шевелилась, не открывала глаз, ее впалая грудь была неподвижной. Я вспомнил отца, лежащего в гостиной. Мать тоже уснула. Она больше не проснется.

После той ночи я словно потерялся. В хаосе лиц, однотонных стенах и узких коридорах. Кричал, требуя впустить к маме. Дверь ее комнаты была заперта на замок.

Она не могла бросить меня, как папа! Не могла! Почему она это сделала, почему я не могу ее видеть? В тот момент я не думал о Хуане и Ферни. Последняя ниточка, ведущая к счастливому прошлому, оборвалась. Впервые в жизни я ощутил острое всепоглощающее одиночество. Остался один среди полигона с выгоревшей травой и бараков с коридорами, напоминающими лабиринт. Я не хотел оставаться здесь, но и сбежать не мог. Впервые ощутил внутри пульсирующую боль, не позволяющую забыть об ушедших родителях. Они оставили меня одного. Я не смог защитить мать, и она оставила меня.

Обвиняя себя в ее смерти, я тоже решил умереть. Пройдя на кухню, достал нож, а затем, размахнувшись, с силой всадил себе в живот. Перед глазами все потемнело. Я завопил, сполз на пол и потерял сознание.

Очнулся на койке в своей комнате. Перевязанный, еле живой. Меня откачали. Но мне было все равно, я не хотел жить. Перестал разговаривать, отказывался от еды. Не мог смотреть на нее, вспоминая, как совсем недавно кормил с ложки мать. Видел потрескавшиеся губы и глаза, в которых светился слабый огонек, дарящий надежду. Теперь ее нет. Я остался один. Родителям оказался не нужен.

Нас с братом пытались забрать органы социальной защиты. Хуан не был нам родным отцом, а значит, не имел права держать при себе. Он боролся за нас. Подавал в суд, угрожал, пытался забрать силой. Война за попечительство шла более трех лет. Стать нашим опекуном Хуану не дали. Мы кому-то мешали, и этот кто-то обладал большой властью. Мы были наследниками одной из самых богатых семей Рио. Отдать нас в руки Хуана означало потерять золотую жилу. Отец это понимал и дико бесился. Ему нужны были мы, а не наши деньги. Нас забрали и распределили в разные приюты для сирот.

В четырнадцать лет я попал за решетку. Жизнь в приюте оказалась нелегкой. Я был трудным воспитанником, не желал никого слушать, хамил работникам и огрызался. В ответ со мной не церемонились. Постоянно пытались воспитывать, несмотря на то, что мне было плевать на правила. Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Это единственная фраза, которую я сказал психологу, пытавшемуся влезть ко мне в душу.

Друзей у меня не было. Все время проводил один, подолгу гулял по территории, с тоской смотрел на железные ворота. Хотелось выбраться из этой клетки. Понимал, что это невозможно. Как бы далеко ни убежал, меня найдут. Да и идти некуда.

Хуан навещал меня каждые выходные. Его приезд для меня был единственным светом в той кромешной тьме, в которой жил. Отец привозил сладости, одежду, игрушки в пакетах с логотипом «RioSul». Дети провожали меня недобрыми взглядами. В шесть лет я видел жестокость со стороны взрослых, но не мог представить, на что способны дети. Привезенными Хуаном вещами я ни с кем не делился. Ревностно защищал каждую привезенную вещь. Часто дрался.

Воспитанники дразнили меня, размахивая очередным подарком: игрушечной машинкой или альбомом для рисования. Прятать вещи было негде – воспитанники жили большой общиной, и своим могло считаться лишь отхожее место. И то ненадолго. Меня заставляли драться. Я проигрывал более сильным и рослым ребятам. В приюте воспитывались дети разного возраста, и многие из них были крупнее и тяжелее меня. До момента, когда в драку вмешивался кто-то из работников, я успевал получить пару ударов по ребрам.

Однажды произошло событие, перевернувшее всю мою дальнейшую жизнь. Украли мамин медальон. Сокровище, которое я охранял ценой собственной жизни. Украшение искал несколько дней, бегал по приюту, обыскивая каждый угол. В тех ребятах, кто насмехался надо мной, видел возможных воров. Бросался на них и вновь оказывался поверженным. Надо мной смеялись, но я упрямо продолжал искать. Медальон – единственное, что осталось от мамы. Я не мог безропотно отдать его.

Во время обеда кто-то окликнул меня. Обернувшись, я заметил ухмылку здоровяка Родриго, сидящего в компании своих прилипал. Парень держал в страхе младших воспитанников. С ним предпочитали не связываться. Он пристально смотрел на меня, затем вытащил из кармана джинсов медальон на цепочке. Хмыкнув, прижался к нему губами, затем открыл.

– Красотка, – объявил он и, закатив глаза, застонал. Другой рукой сделал пару непристойных движений и громко заржал. – Познакомишь?

Его прилипалы засмеялись, подначивая вожака. Он продолжал сверлить меня взглядом и ухмыляться. Мое терпение иссякло. Я бросился на него.

Налетев, столкнул со скамейки. На наши головы посыпались остатки маисовой каши. Я был вне себя от ярости. Схватив ублюдка за уши, встряхнул. Удар пришелся на металлическую ножку стула. Воспитатели растащили нас. Я брыкался, пытаясь вырваться. Мое! Родриго увели в блок к медсестрам. Больше я его не видел.

На следующий день, гуляя по территории, я увидел одного из воспитателей в сопровождении офицера полиции. Они направлялись ко мне. От них я узнал, что Родриго скончался от кровоизлияния в мозг. Внутричерепная гематома.

Меня обвинили в убийстве. Осудили, приговорили к трем годам колонии для несовершеннолетних неподалеку от Рио. Я понимал, что тюрьма не приют. Другие законы и другая жизнь. Там действительно пришлось учиться выживать.

В первый же день меня избили. Зажав в углу, набросились толпой. Впоследствии я защищался, как мог. Набрасывался на противника с тем, что оказывалось под рукой. Через полгода очередная стычка закончилась смертью. Я убил главаря местной группировки. У одного из заключенных заметил складную бритву с костяной ручкой. Парням периодически поставляли травку и различные вещи первой необходимости. Охрана не всегда тщательно обыскивала нас. Я украл лезвие, воспользовавшись дракой в другом конце здания. Заключенные требовали встречи с властями, периодически поднимая бунты. Парень с лезвием на пару секунд обернулся, а в следующее мгновение я уже смешался с толпой. Это же лезвие под утро коснулось горла того, кто не давал мне прохода все эти месяцы. Того, кто пытался поставить меня на колени. Ему пришлось самому это сделать за пару минут до вмешательства охраны.

Меня посадили в карцер, после чего перевели в бетонную глухую коробку – отдельную камеру.

Оставалось отсидеть всего шесть месяцев, когда к нам привезли Матиаса. В первую же неделю он передрался со всеми. Половина недругов оказалась в лазарете. Директор изолировал и его тоже. Первое время мы не ладили. Огрызались друг на друга, дрались. В итоге нам пригрозили, что остаток срока мы проведем в карцере. Карцер был отвратительным местом. Маленькое помещение без окон, кровати и унитаза. Сидя в карцере, человек ощущал себя погребенным заживо.

Скрепя сердце я протянул руку дружбы. Примирение пошло нам на пользу, мы сблизились. Матиас был сиротой, обозленным на весь мир подростком. Ни семьи, ни друзей. Жил на улице. Наша дружба крепла день ото дня. Поначалу было трудно. Мы оба молчали и смотрели в потолок. Но время шло. Все началось с невзначай брошенных фраз, затем они сменились короткими диалогами. Вскоре мы признали существование друг друга, стали общаться.

Разговаривать с ним оказалось легко. Он не задавал неудобных вопросов, не настаивал на беседе, если я замолкал. Он был спокойным, но в то же время агрессивным. Мат скрывал агрессию, предпочитал отмалчиваться. Он нападал на противника тогда, когда тот меньше всего ожидал. Позже эта особенность стала его визитной карточкой.

Выходя, я пообещал поговорить о нем с отцом. В ответ Мат только кивнул. С его стороны это была вежливость, не более. Он считал, что оказавшись на свободе, я забуду о нем. Ему оставалось сидеть еще год. Срок у него был небольшой, его поймали на воровстве. Впоследствии слово свое я сдержал. Узнав о Матиасе, отец согласился приютить его. Тот стал жить с нами.

Пока я сидел, в семье произошло важное событие – Хуан женился. Я был ошеломлен: никогда не думал, что он созреет. Сама мысль, что он может добровольно связать себя узами брака, казалась дикой. Женщина – существо особое, она нуждается в ласке и нежности. Хуан же – воплощение грубости и силы.

Отец признавал только жесткую дисциплину. Если выходишь за рамки дозволенного – тут же получаешь наказание. Его люди выдрессированы, как собаки. Им непозволительно думать и принимать решения. Они должны четко выполнять приказы. Закон клана суров – за непослушание ассасин лишается жизни.

Увидев Нати, я ошалел еще больше. В ее глазах сияла любовь: к отцу, Ферни и даже ко мне. Она постоянно улыбалась, старалась как можно чаще обнимать нас. Я держался в стороне, мне было тяжело принять другую женщину. Мама у человека одна, и моя лежит в могиле. Нати была беременна. Никогда не забуду, как она подозвала меня к себе и положила мои ладони на свой большой живот. Я с восторгом ощутил, как малыш толкается ножками. Накрыв мои ладони своими, она произнесла:

– Мы так долго тебя ждали!

Она казалась искренней. Даже чересчур. Я искал подвох в ее словах, характере, жестах. Не находя, раздражался, злился, отмалчивался. Появление в жизни отца другой женщины считал предательством, не видя, как он долгое время уважал память матери. За последние годы многое изменилось в жизни Хуана и Ферни. Отец добился опеки над братом, купил дом за городом и женился. Черты его лица смягчились, он приосанился, стал выглядеть моложе. Я же при виде этой пары испытывал двоякие чувства.

С Ферни все обстояло иначе. Я не виделся с братом почти десять лет. До приюта я являлся центром его вселенной, он был привязан ко мне. Ходил по пятам, висел на шее, обнимал за ноги. Любые попытки оторвать его от меня заканчивались истерикой. Брат не мог спать один. Сама мысль заснуть там, где нет меня, для него была чудовищной. Он пробирался по ночам в комнату, залезал ко мне в кровать и, сжимаясь в комок, засыпал под боком. Все попытки изменить ситуацию заканчивались провалом. Он плакал, кричал, цеплялся в меня мертвой хваткой. Но по моему возращению все изменилось. Болезненная зависимость сменилась безразличием. Ферни стал замкнутым, молчаливым, уходя в себя, игнорировал все вокруг. Теперь все свободное время он проводил в саду, выращивая розы.

Я не понимал его увлечения. Считал, что мужчина должен заниматься более подходящим делом. Тринадцатилетний парень, выращивающий цветы в теплицах, приводил меня в ужас. Хуан выделил ему хороший участок за домом, где поставил теплицу, провел воду. Ферни часами копался в земле и был настолько погружен в себя, что не реагировал ни на что вокруг. Теплица стала ему домом, а чертовы розы – друзьями.

Как-то я заглянул к нему в комнату. Множество плакатов с рок-группами на стенах. Плотные черные шторы, напольная стереосистема рядом с узкой кроватью со смятым одеялом. Типичная комната подростка. Я коснулся книг на полках. Португало-румынские разговорники, словари. Стопки листов с карандашными пометками на полях. Тексты на незнакомом языке, наспех набросанный перевод на оборотах страниц. Эти находки посеяли смутную тревогу. Я начал присматриваться к Ферни.

По утрам он готовил завтрак для всех, изучая рецепты румынской кухни – чорбу, рыбный гювеч с овощами, зразы, трансильванские галушки. Семья с аппетитом уплетала приготовленное. Хуан каждый раз аплодировал юному повару, но брат оставался безучастным к похвалам.

Мне не нравилось то, что с ним происходит. Отстраненность сквозила в каждом жесте. Я слишком долго был среди живых, наполненных яростью и болью, людей. Ледяное спокойствие брата действовало на нервы. Хотелось его встряхнуть, ударить. Он напоминал фарфоровую куклу. Лишенным эмоций голосом твердил, что нам нужно вернуться в родовое поместье. Туда, где убили отца. Это наш дом. Я мотал головой, не соглашаясь с ним. Не переступлю порог этого проклятого дома! Ферни и представить не может, что нам с мамой пришлось перенести в его стенах! В те моменты, когда мой голос срывался на крик, Ферни застывал у окна. Не мигая, смотрел вдаль, напоминая статую. Опущенные плечи выдавали тоску. Мне было больно смотреть на это. Рослый смуглый тринадцатилетний мальчик с копной черных кудрей. С печалью во взгляде и холодом в словах. Хотелось забрать его боль себе, огородить от нее. Но все, что я мог, это обнять. Он позволял мне обнимать себя. У меня единственного было на то разрешение.

Но тоска завладела не только им.

В двадцать у меня съехала крыша. В мою жизнь вошли алкоголь, подпольные бои, уличные гонки и женщины. Я стал бешеным, постоянно лез на рожон. Хотел чувствовать жизнь, бьющую во мне. Слишком много осталось смертей за спиной. Хотелось почувствовать себя живым. А жизнь – это огонь, битва, скорость.

Боль, одиночество, озлобленность на весь мир – наружу вышло все. Контроль исчез. Я избивал, ломал кости, превращал врагов в окровавленное мясо. А после я трахался. Стал невменяемым кобелем, мозг которого превратился в одну тягучую сперму.

Мое тело наполнилось силой. Это было невероятно. Но то, что я творил на ринге, заставляло наставников впадать в ступор. Получая от меня удар, противник отлетал на несколько метров и терял сознание. Я слышал, как шуршит песок под его ногами, как тяжелое обмякшее тело падает. Смотрел, как оно замирает. Ждал, когда соперник начнет приходить в себя, отплевываясь окровавленными зубами. Все пытались выяснить, как я это делаю. Я пожимал плечами и качал головой.

Со мной проводили эксперименты, вместо бойца подвешивая тяжелую грушу. Для моих кулаков груша не была проблемой. «Умертвлял» я мешок с песком минуты за три. Две с половиной минуты настраивался, а за остальные тридцать секунд вспарывал одним ударом. Затем я стал ломать кирпичи. Мне нравилось подбрасывать кирпич в воздух и ударом ноги разламывать надвое. Со мной отказывались драться. Никто из клана не желал становиться моей мишенью. Не действовали даже приказы.

В итоге моим противником стал отец. С ним отказался драться уже я. Пятидесятилетний мастер воспринял это как оскорбление. Несмотря на возраст, Хуан был сильным, как скала, и выносливым, как гепард. Отец коллекционировал японское холодное оружие – катаны, вакидзаси, цуруги… Учил меня драться на катанах, чтобы я понимал, куда движется дух, а не только тело. Я смотрел, как отец управляет мечом, как изгибается его сильное тренированное тело. Хуан словно исполнял древний танец, и я мог долго смотреть, как он упражняется в просторном зале.

Но мне все равно хотелось драться по-настоящему. Я нашел альтернативу – стал участвовать в подпольных боях. Мне не было дела до восточной философии, я жаждал мяса, крови и скорости. Не хотел ни денег, ни славы. Просто набить кому-нибудь морду. Но через пару месяцев желающих отправиться под капельницу не осталось. Мне предложили поучаствовать в турнирах MMA. Смешанные единоборства пользовались популярностью, особенно среди таких психов, как я. Я отказался. Там были правила. Прочитав длинный перечень запрещенных приемов, я горестно вздохнул. Нарушив эти правила, боец запросто мог попасть в тюрьму. А туда мне больше не хотелось. Я начал искать другой способ релаксации. Выбор пал на уличные гонки.

Скорость помогала держать себя в узде. У меня даже выработался особый ритуал забега. Выкурив косяк травки и залив в себя пару литров пива, я садился за руль. Гонял на бешеной скорости. Но и этому пришел конец. Я попал в аварию. Хотя аварией это было трудно назвать – машина слетела с моста. Не знаю, каким образом мне удалось выжить. Вообще не помню, как выбрался со дна. Помню только, что тонул. Дверь под напором воды не открывалась. Я пытался выбить окно, молотил по нему кулаками. В салон хлынула вода, и я отключился.

Очнулся в больнице. Повернув голову, понял, что жизнь моя оборвется прямо здесь, от рук любимого папочки. Хуан был в бешенстве, буравя глазами, молчал. Это было плохо, своим молчанием он выносил приговор. Я нервно улыбнулся, стал перебирать варианты оправданий. Не найдя ничего лучшего, прибегнул к одной из любимых тактик младшего брата Хосе. Схватил отца за руку, а затем, захлопав глазами, выдал:

– Ты же меня любишь, правда?

Мне даже показалось, что получилось… секунд на двадцать. Пока, взревев, он не швырнул стоящий рядом стул в окно. Послышался звон стекла. После этого отец не разговаривал со мной месяц. Извинения не принимались, он игнорировал меня. Я пытался помириться с ним, уверял, что больше такого не повторится. Отец смотрел сквозь меня. Каменное лицо не выражало не единой эмоции. Я знал, что это все лишь маска, но, несмотря на это, нервничал. Глубоко внутри боялся, что он откажется от меня. Не знаю, что бы делал, потеряв его. Хуан – моя опора и стена. Потерять его равносильно смерти.

Через месяц он бросил мне первую фразу, затем спустя неделю вызвал на разговор. Такой длинной лекции я в жизни не слышал. Сидя на стуле, чувствовал себя провинившимся ребенком. Стиснув зубы, кивал и соглашался с каждым словом. Выбора не было. Либо признаю вину и попрошу прощения, либо потеряю его. Я выбрал первое.

С того дня я только трахался, отрывался в клубах на всю катушку. Безумно любил зрелища: красивые танцы у шеста, лесбийские шоу, грязные оргии в приватных комнатах. Алкоголь лился рекой, а травкой можно было заполнить легкие.

Ночная жизнь дарила удовольствия, но мне хотелось большего.

Я видел, как боялись Хуана даже свои. Ловя каждое слово, трепетали перед ним. Отец для меня пример. Его сила и влияние производят неизгладимое впечатление. Находясь рядом, хочется опустить голову в почтении. Да, у нас были разногласия, я срывался, мог наговорить лишнего. Но даже в такие моменты не забывал, кто передо мной.

Получив наследство, я окунулся в мир бизнеса. Владея огромным капиталом, располагая обширными связями и надежным тылом, создал модельную империю. Работать приходилось много. Все силы уходили в бизнес. От врагов я избавлялся, конкурентов топил. Скупал акции, поглощал мелкие агентства. Объединяя ресурсы, обогащался все больше.

Многие считают, что власть дает уважение. Вранье. Основа власти – страх. Это фундамент, на котором строилась моя империя. Меня боялись. Я был чертовым сукиным сыном, который, размахивая кулаками, превращал врагов в кровавое месиво. Я выбил из себя все: слабость, жалость, страх. Над последним работал очень долго. Каждый раз испытывал себя. Шел напролом и, пробивая головой стены, получал желаемое.

Секс – настоящая пища богов. Вкушал я ее постоянно. Желанную женщину я захватывал. Сламывая сопротивление, жадно набрасывался на тело. Шлюхи. Все как одна. Порочные голодные самки. Пытаясь покорить, соблазняли меня, завлекали в свои сети. Я стал дичью, большой желанной закуской.

Смотрел, как они заигрывали со мной. Их выдавали глаза. Пытались спрятать истинную натуру под овечьей шкурой. Тешили себя иллюзиями, что стоит им раздвинуть ноги, как мной уже можно управлять. Я играл с ними, мне не составляло особого труда раскусить замысел очередной красотки. Все в мире сводится к двум вещам – страху и удовольствию. Остальное принадлежит философам. Когда бьешь – работаешь со страхом, когда трахаешься – получаешь удовольствие. Большего и не нужно.

Годы шли. Вместе с годами приходила ответственность: за себя, бизнес, семью. Все началось неожиданно. Мне было двадцать пять. Я только приобрел громаднейшую резиденцию. Это был дворец – жилище арабского шейха. Пять этажей, пятьдесят спален, три огромных зала и десяток забитых антиквариатом комнат. Я скупал все: картины, мебель, скульптуры, персидские ковры, фонтаны. У меня были свой автопарк, домашний кинотеатр, бассейн и конюшня с породистыми скакунами. Я построил отдельный ангар – помещение, набитое железом, различным оборудованием и клеткой. Здесь, выпуская пар, я превращался в психопата.

Но радовался я недолго. Однажды моя жизнь перевернулась. Разбившись на мотоцикле, мой брат впал в кому. Матерь Божья, я чуть не сдох, когда увидел его неподвижное тело на койке. Меня парализовало. Это был один из самых ужасных месяцев в жизни. Мне снова было шесть, только вместо мамы на кровати умирал Ферни. Этот месяц я провел с ним, на полу, возле его постели. Держал за руку и молил Бога, чтобы брат очнулся.

В глазах отца я видел страх, ярость и страдание. Впервые в жизни посмотрел на нас его глазами. Это ужасно. Осознание того, через что ему пришлось пройти из-за нас, разрывало душу. Особенно из-за меня. Мне стало стыдно, больно, даже противно. Меня словно разрывало на куски. Как я мог причинить ему столько боли? Как смел плевать на его заботу? Кем мы были? Сиротами, хилыми детьми мафиози, осколками уничтоженного отцовского режима. Только он стоял между нами и ними. Защищал, прикрывал собой. Уничтожал всех, кто смел приблизиться, причинить боль. Я его рвал изнутри. Сам, собственными руками. От этой мысли захотелось перерезать себе горло.

Ненависть к себе затопила с головой. Я не имел права вести себя так, он считал меня своим преемником. Должен был стать его гордостью, а на деле являлся разочарованием. Я хотел быть достойным его, доказать, что он не совершил ошибку, сделав меня своим сыном. Говорят, приемные родители для ребенка никогда не станут родными. Неправда! Хуан – лучшее, что произошло со мной! И я благодарен Богу за этот дар. В ту ночь пообещал себе, что сделаю все, что оправдать его надежды.

Мои молитвы были услышаны – брат очнулся. Я провел с ним все лето. Сделал все, чтобы он встал на ноги. Ферни заново учился говорить, ходить, двигать конечностями. Я отвез его в Израиль. Там ему восстановили позвоночник, собрали по кусочкам разбитую ногу. Первый год для него был самым трудным. Но, слава Деве Марии, он выздоровел.

Моей радости не было предела, пока Ферни не изъявил желания пойти в армию. Мы отговаривали, как могли. Не помогло. Настояв на своем, он собрал чемоданы. Первый год прошел спокойно: он служил, изучал военное ремесло. А потом его отправили в зону боевых действий на Восток.

Не знаю, у кого была истерика сильнее: у меня или у отца, но орали мы так громко, что брат, наверное, оглох. В итоге, разозлившись, Ферни бросил трубку. Отец пытался его вернуть, запросил базу, дошел до самого верха, но брат не хотел возвращаться на родину. Это была не просто служба в армии, а война. Солдаты гибли, как мухи, домой их привозили в гробах. Случилось то, чего мы боялись больше всего. Его отряд попал под обстрел, из всей роты выжили лишь двое. Ферни был сильно ранен, находился на грани жизни и смерти. Его спасло чудо. Он дважды пережил клиническую смерть. Врачи говорили, что впервые оперируют пациента, за спиной которого такие сильные ангелы.

После войны он изменился. Стал агрессивным, неуравновешенным, циничным. К нему явились друзья «папочки». Когда-то они приходили и ко мне. Услышав предложение возглавить мафиозную группировку, я разозлился. Разговор у нас вышел короткий – я сломал предлагавшему челюсть. С выбитыми зубами и сломанными костями представитель «королевства» испарился. Больше я его не видел. Но с Ферни вышло иначе – он согласился. Узнав об этом, я на него набросился.

– Ты что, издеваешься?! – заорал я, тряся его, как куклу. – Совсем спятил?

Ухмыльнувшись, он ответил, что это его выбор.

Меня трясло. Он лез в самое пекло. Возникало чувство, что Ферни просто хочет сдохнуть. Я не знал, какие слова подобрать, чтобы он образумился. Мой прежний брат исчез, на смену ему пришел другой: холодный циничный маньяк.

Я пытался его вытащить. Знал, что если он ступит на путь насилия, сойти с него уже не сможет. Я угрожал мафиозному клану, рычал, что если они причинят брату вред, разорву их голыми руками. Ферни злился, его раздражала моя опека. Ругались долго. Я призывал его к благоразумию, но он не слушал. Последней каплей было то, что он съехал. Узнав, что он собирается жить в родовой усадьбе, я озверел окончательно. На его сторону встал даже Хуан, заявил, что это его выбор. Я в ужасе смотрел на отца – он излучал спокойствие и уверенность. Какого черта?! Что он несет? Какой выбор? Я орал как резаный. Не помогло. Собрав барахло, Ферни покинул особняк. Смотря, как он уезжает, я еле сдерживался. Хотелось догнать, схватить за шиворот и вернуть.

Он всегда был моим уязвимым местом. Сокровищем, с которого я пылинки сдувал. Я нанял дополнительную охрану, послал лучших наемников следить за ним. Ферни охраняло столько людей, сколько не снилось и президенту. Даже отец считал это перебором, но я настаивал. Раз живет отдельно, значит, его будет охранять легион. И упаси Господь, если кто-то решится на него напасть. Меня не остановит даже отец. В порошок сотру! Если желаешь ему зла, то ты покойник.

Хосе доставалось не меньше. Младшенький ненавидел меня, называл тюремщиком. Плевать! В его распоряжении вся резиденция, этого достаточно. Учился он дома. Нравы современных школ не вызывали доверия. Зная брата, я понимал, что получив свободу, он пустится во все тяжкие.

Наглость – его второе имя, о хитрости вообще молчу. Хосе искусно умел заговаривать зубы. Ради получения желаемого не гнушался никакими методами. Если не получал того, чего хотел, то начинал мстить. С изяществом доводил оппонента до ручки. Я был излюбленной мишенью, ребенок издевался, как мог. Слыша о желании отца подержать на руках внука, я в ужасе качал головой. Хосе отбил у меня всякое желание продолжить род. Понимал, что если их станет двое – я повешусь.

Хуану нравилась моя позиция. Слыша, как я отдаю приказы, он улыбался. В его глазах читалась гордость. Он не влезал в наши распри, предоставляя решать проблемы самим. Часто повторял, что когда придет время, я займу его место. Мотая головой, я прерывал на полуслове, отказывался принимать факт, что однажды его не станет. Он мог быть монстром, тираном, кровожадным ублюдком, но для меня оставался отцом. Я бы скорее умер сам, чем позволил ему нас покинуть.

 

***

Что может быть хуже смерти ребенка? Ничего! Как бы сильно человек ни любил себя, но за своего ребенка отдаст душу. Хотя понятие «свой» для всех разное. Многие считают, что если в ребенке не течет родная кровь – он никто. Какая глупость! Нет чужих детей, есть нелюбимые. Если ты любишь, то тебе все равно, чья кровь течет в их жилах.

Я любил своих детей, они смысл моей жизни. Потерять их означало умереть самому. Врагов много, даже свои пытаются уничтожить. Законы клана жестоки, любой нарушивший их расплачивается кровью. Мое наказание – смерть детей. По закону их должны казнить. Казнь – плата за содеянное, смерть – освобождение.

Брат жесток. Не успокоится, пока не вырвет сердце каждого. Он знает, что пока они живы, я не приду за ним. Я мастер, и если ступлю на землю клана, обратной дороги не будет. Взяв в руки меч, придется казнить детей самому. Нельзя править кланом, не расплатившись с долгами. Убить меня они не имеют права. Пролив кровь мастера, убийца превращается в мишень. Душа за клан, жизнь за братьев – в этом суть ассасина.

Закрыв глаза, я прикоснулся губами к холодным пальцам Джона.

– Сынок, пожалуйста! – умолял я. – Очнись!

Сколько раз я видел его таким! Смерть ходила за Джоном по пятам, но каждый раз промахивалась. Я помнил, как впервые увидел его рядом с телом Доменико. Малыш смотрел на меня безумными глазами, в которых я видел скорее непонимание, чем страх. Я не мог оставить ребенка и Каролин одних. Видя, как она мечется на больничной койке, испытывал угрызения совести. Все могло быть иначе…

Я знаю, что сын помнит тот день, несмотря на то, что был мал. Джон страдал. Пряча страхи, боялся показаться слабым. Сын истязал себя. Физическая боль стала успокоением, она не позволяла воспоминаниям поглотить его. Он держался, но это было непросто. Вырываясь на свободу, кошмары превращались в реальность, а осознанность – в галлюцинации.

В такие моменты он превращался в безумца. Кричал, метался, пытался уничтожить то, что видит. Приступ проходил так же внезапно, как и начинался. В какой-то момент Джон замирал, в глазах появлялось осмысленное выражение, мозг начинал работать. Взирая на окружающих с удивлением, он спрашивал, что случилось.

Я отправлял сына в клинику, но лечение не помогло. Врачи заявляли о его дееспособности, считали галлюцинации не более чем играми воображения. Говорили, что так Джон пытается обратить на себя внимание. Звучит смешно. Я знаю сына, как никто. Он бы никогда не позволил себе такого. Ему не нужно изображать психа, чтобы получить внимание. Наоборот, он не любит людей, делает все, чтобы его оставили в покое.

Смерть никогда не промахивается. Она играет, каждый раз отсчитывая новый отрезок времени для следующего прыжка. Дает Джонатану выкарабкаться и зализать раны. Искушает его, заставляя бросаться в крайности. И гонка продолжается.

Его внутренняя борьба с самим собой глубока. Страхи рождаются из прошлого, той боли, что обрушилась на него в детстве. Я разделял его боль. Мы оплакивали ее вдвоем. Она была моим дыханием, той женщиной, ради кого я объявил войну семье. Каролин…

Пальцы под губами дрогнули, послышался стон.

– Джонни…

Вскочив, я приподнял его голову. Немного наклонившись, он захлебнулся кашлем.

– Врача! – заорал я. – Зовите врача!


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 3; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.051 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты