Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 5. Сцепив пальцы в замок, я смотрела в окно.




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

Сцепив пальцы в замок, я смотрела в окно.

Мы с Фернандесом ехали прочь из города по Уругвайской улице в сторону затянутых тучами гор. Небо после заката расцвечивалось лилово-багряными оттенками. Я рассматривала вереницу аккуратных светлых домов, разрисованных граффити заборов, припаркованных возле тротуаров автомобилей. В уличном освещении пестрели вывески кафе, клиник, магазинов. Из динамиков лилась песня Хулио Иглесиаса «Una Estrella en el Cielo» – о звезде в небе. Такой же одинокой и недосягаемой, какой для меня стала моя жизнь.

Я привыкла к одиночеству. Ежеминутному, ежечасному, ежедневному. Оно сопровождало меня всю жизнь. Игры с тенью всегда составляли часть моих игр с разумом. В одиночестве расширяется мир фантазий и детских грез. Мозг гибок, всегда приспосабливается к обстоятельствам. Не позволяет утонуть в боли. Стоило захотеть – и опостылевший мир сменялся сказочным. Тем, где я не была отбросом. Миром, в котором царила любовь.

Щека горела от несуществующего поцелуя матери перед сном. В ушах стояли нежные фразы, произнесенные тихим мелодичным голосом. Я затылком чувствовала грубоватую руку отца, перебирающую мои волосы. Слышала его низкий, с хрипотцой голос, читающий книгу сказок. Просыпаться не хотелось. Я мечтала навсегда погрузиться в омут иллюзий.

Эйфория не длилась вечно. Обязательно находился тот, кто рывком выдергивал оттуда. Отвешивал болезненную оплеуху по той щеке, которую лишь пару секунд назад касались мамины губы.

Это у Золушки судьба сложилась так, как надо. Она усердно трудилась и не роптала на несправедливую судьбу. Неизвестно, во что она верила и в чем черпала силы каждый день. Наверное, в ее прелестной головке не возникало ни одной злой мысли насчет мачехи и ее дочерей. Все идеально, любого ангела ждет заслуженный рай.

Я ненавижу эту сказку. В ней нет ничего правдивого. Сплошная ложь, которая долгие годы питала меня глупой надеждой. На то, что меня наконец-то заметят, оценят, возьмут на руки и скажут, что испытание окончено! Я мечтала о дне, когда это произойдет. Грезила, что меня тоже полюбит принц за то, что я такая, какая есть. Что он не посмотрит на мою внешность, а разглядит душу: такую же чистую, как у Золушки. Увидев меня в лохмотьях, не отвернется, а протянет руку. Скажет, что именно я нужна ему.



Помню, с каким упоением листала страницы этой сказки. Смотрела на девушку в бальном платье с белокурыми, как у меня, волосами. Не раз украдкой вглядывалась в зеркало, мысленно примеряя высокую прическу. Еще бы добавить мамины бусы и взять одно из длинных красивых платьев мачехи. Покрутиться перед зеркалом, ощущая себя счастливицей, готовящейся к балу. Нужно лишь узнать, где пройдет этот бал, а уж судьбоносная встреча непременно там состоится!

Я с восторгом вчитывалась в подвиги принца. По одной лишь туфельке этот упрямец нашел свою принцессу. Один лишь поцелуй показал ему, что она его судьба. У меня были лишь поношенные джинсы, растянутый свитер, пуховик и порванные кроссовки. Вряд ли принц заметил бы меня.

Одиночество сдавливало железными тисками, а слух вновь прорезал хриплый голос отца. У меня он был вместо принца. Тиран, мстивший ребенку за предательство любимой женщины. Жестокий, беспощадный ублюдок, мечтающий выбить из меня любое воспоминание о ней. Не гнушающийся самыми суровыми методами воспитания.

Помню, как смотрела на изображение Золушки и принца. Слезы катились по щекам и падали на бумагу. Рисунок расплывался, счастливые лица влюбленных искажались. Тоска и боль сковывали сердце, не позволяя вдохнуть полной грудью. Хотелось кричать в голос. Почему? Почему я никому не нужна?!



Однажды сделала себе подарок – сожгла ненавистную книжку на улице. Смотрела, как полыхает тонкий картон, как огонь навсегда искажает нарисованные лица, светящиеся радостью. Легкое потрескивание костра немного заглушало боль одиночества. Отныне я сама стала для себя принцем.

Годы проходили. Чем старше становилась, тем сильнее разочаровывалась в отношениях. Секс – единственное, что нужно мужчинам. Какие чувства, какая романтика? Никто не станет искать свою Золушку. Зачем? Вокруг сотни женщин. Не одна, так другая. Выбор огромен, никто не будет страдать по ненайденной судьбе.

Я смирилась с одиночеством. Жестокость отца осталась в прошлом. Жизнь стала комфортной и понятной. Я люблю себя, а мужчина… Проживу и без него. Рано или поздно он все равно уйдет. Так зачем искать того, кто снова причинит боль? Лучше быть одной!

Глубоко внутри мечтала о большем. О семье, малыше, любимом человеке рядом. Несбыточная мечта. Для меня нет мужчины. Его не существует в природе. Не родился еще мой принц. Его жизнь начнется тогда, когда оборвется моя. Грызла себя. Глядя на влюбленные пары, обливалась слезами. Они заслужили любовь, а я нет. Все правильно! С судьбой не поспоришь. Раз все так, значит, заслужила!

Уединение стало моим спасением. То, в чем могла спрятаться от внешнего мира. Моя гавань, где я восстанавливала свое пробитое штормом судьбы судно. Здесь не было ни боли, ни жестокости. Лишь ночное небо, усыпанное сверкающими звездами. Мир, до краев наполненный любовью и умиротворением.

Но сейчас все изменилось. Меня лишили моего мира, отобрали последнее, что помогало жить. Я уже не тот бесчувственный камень, каким была раньше. Теперь похожа на оголенный провод. Дотронься – и ударит током. Наружу вылезли чувства. Те самые, что я когда-то похоронила глубоко в себе. Гроб с эмоциями вскрыт. Боль снова заполнила душу, привычно оседая в самых уязвимых местах.

Сияю снаружи и гнию изнутри. Боль обволакивает, не дает спать. Образы отца сливаются в один. Молчаливый, разъяренный, пьяный, веселый. Его черты, изменяющиеся до неузнаваемости. Сжимаюсь в комок, обнимаю себя руками, раскачиваюсь из стороны в сторону. Слезы скатываются по лицу. Больно дышать, говорить, из горла вырывается вопль. Беспомощна, открыта, обнажена…

Так плохо не было даже после его похорон. Отец не снился мне после смерти, не грозился уничтожить из загробного мира. Похоронив, я забыла о нем. Но, выкинув из памяти, не простила. Ему нет прощения! Не понимаю, почему он стал преследовать меня сейчас. После стольких лет терзал душу. Я слышала его голос, ревущий во мне, словно сирена. Видела его полные безумия глаза. Топая ногами, отец кричал:

– Отродье потаскухи! Ты не достойна жить!

Всегда отмахивалась от его слов. Старалась игнорировать и не вникать в смысл сказанного. Понимала, что он унижает ради удовольствия. Ему нравилось видеть мои слезы. Оскорбляя меня, мстил матери. Логика простая: раз не могу причинить боль женщине, предавшей меня, значит, заплатит ее ребенок. Мертвый человек ничего не чувствует. Вокруг него лишь холод и пустота. Я, в отличие от мамы, жила и все чувствовала. Отцу нужна была моя боль. Ее он добывал разными методами. Не мог вызвать словом, пускал в ход кулаки. Я молчала, старалась сдерживаться. Знала: если расплачусь, то увижу на его лице триумф.

Что-то изменилось. При воспоминании о его голосе не могу сдержать слез. Не понимаю, почему это происходит спустя столько лет!

Я опустила голову, закрыла глаза. Нервная дрожь когтями рвала душу. Сердце билось глухо, напряженно. Пропуская удар за ударом, оно замирало, съеживалось. Страх сковывал тело. Холодные капли пота катились по спине, вызывая колкие мурашки. Я дрожала от предчувствия чудовищной угрозы. Что-то не так. Словно кто-то сверху предупреждал об опасности.

– Не ходи! – кричал мозг. – Вернись! Пока не поздно…

«Поздно» – слово эхом отдалось в ушах. Действительно, поздно отнекиваться, убегать. Пора воплощать план в жизнь. Если бы полгода назад мне сказали, что позволю сковать себя цепью, то рассмеялась бы в лицо. А если бы добавили, что сама так захотела, то ударила!

Нет, правда. Я всегда себя отстаивала: свободу, решения, да и все свое существование. Снося боль и унижения, не прогибалась ни перед кем. Гордилась собой. Знала, что как бы глубока ни была яма – выкарабкаюсь. Многие думают, что сильнее тот, у кого тяжелее кулак. Да, физическая сила заставляет подчиниться. Но она не может сломать волю. Выживает тот, кто способен вытерпеть боль. Такой человек приспосабливается к обстоятельствам, становится неуязвимым. Как феникс возрождается из пепла.

Я считала себя этой птицей. В те дни, когда голодала и мерзла под дождем. Дрожа от холода, смотрела в затянутое тучами небо. Капли били по лицу, но я не чувствовала боли. Она проходила сквозь меня. Во мне теплилась надежда, что скоро все изменится. Появится принц из сказки или еще что-то произойдет, и мои испытания наконец-то закончатся. Черная полоса не может длиться вечно. Однажды ее сменяет белая, и тогда злодеи получают по заслугам. А получать было за что…

Когда отца не было дома, мачеха выгоняла меня на улицу. Говорила, что такое отродье, как я, не заслуживает крыши над головой. Придиралась к каждой мелочи, следила за тем, чтобы я не трогала вещи сестры. Пересчитывала продукты в холодильнике. Порой я замечала, как она, придя с рынка, прячет овощи и фрукты, чтобы я их не видела.

Я уходила из дома и бесцельно слонялась по улицам. Старая одежда настолько прохудилась, что уже не согревала в ненастную погоду. В подъездах, где я пряталась от ветра, чаще всего было темно и воняло мочой. Я старалась не попадаться на глаза сомнительным компаниям и одиноким мужчинам. Часто пряталась под лестницей, молясь, чтобы меня никто не заметил.

В сущности, я и была невидимкой. Дома обо мне говорили, словно я отсутствовала. Мачеха, не стесняясь в выражениях, частенько обвиняла меня в краже мелких вещей, которые сама по забывчивости где-то оставляла. Шейные платки, помады, пудра, заколки для волос, упаковка зубочисток… Когда позже она их находила, никогда не извинялась. Считала это ниже своего достоинства.

Я просила защиты у отца. Он не слушал меня – считал, что я вру. Трясущимися от гнева руками тыкал мне в лицо «найденными» предметами. Кричал, что не так меня воспитывал. В качестве наказания отвешивал пощечины. Мачеха за его спиной усмехалась, ее глаза горели торжеством.

Кристина в такие моменты пряталась в комнате. После скандала я находила ее лежащей на кровати с прижатыми к ушам ладонями. Она поворачивалась и смотрела на меня. В ее взгляде явственно читалась ненависть. Из-за меня сестре приходилось терпеть такие скандалы. Я понимала, что ни один человек в семье не заступится за меня. В глазах отца мачеха была святой, ну а я… Я выживала, как могла.

Моей опорой была вера. Это единственное, что не могли отобрать. Сама религия для меня ничто. Я не верю ни в обряды, ни в предписанные правила. Церковь лишь обещает, но не дает. Это я ощутила на собственной шкуре, когда голодная зашла в храм и попросила еды. Отказали, а затем, как слепого котенка, выкинули на улицу. Грубый голос той женщины не забуду никогда: «Пошла прочь, оборванка! Не смей приходить снова!»

Сидя на мокром асфальте, с тоской смотрела на закрытые перед носом двери. Слезы лились рекой. Мама часто повторяла, что храм – дом Господень. Что любой нуждающийся получит здесь помощь. Реальность оказалась иной. Никому не нужны чужие проблемы, все заботятся лишь о себе.

До сих пор не верю, что позволила скрутить себя. Не понимаю, как Фернандесу это удалось. Он зародил во мне идею, сделал так, что я сама захотела помочь. Хотя понимала, что рискую. Эта афера могла закончиться для меня смертью. Но видеть его боль я была не в силах. Какая ирония! Я позволила себя скрутить тому, кого должна ненавидеть. Порочному падшему ангелу. Человеку из далекой Бразилии, которого я едва знала!

Прикусив губу, я уставилась на сидящего рядом мужчину. На красивого жестокого манипулятора. Кто он для меня? Спасение или смертный приговор? Ответов не находила, так же, как и веры в то, что вернусь к прежней размеренной жизни. Кто я? Всего лишь пойманная, пытающаяся вырваться на свободу птица. Жертва.

Я скривила губы в усмешке.

Жертва… Определение не подходило мне. Любая другая воспользовалась бы шансом сбежать. Вырвалась на свободу и забыла обо всем, как о страшном сне. Я осталась. Потому что из нас двоих считала жертвой его!

Этот вечер должен стать началом всего. Дата выбрана неспроста. О грандиозных приемах Шарлин де Лакруа знал весь мир. На них съезжалась элита: политики, бизнесмены, звезды шоу-бизнеса, представители богатейших семейств мира и даже королевские особы.

Прием – место открытого диалога. В неформальной обстановке гости решали вопросы мирового значения, заключали сделки. Попасть сюда с улицы было невозможно. Приглашения высылались строго по списку.

К приему я готовилась долго. Тщательно подбирала образ и манеру подачи. Я знала, что выгляжу потрясающе. Бледно-розовый шелк платья от Валентино холодил загорелую кожу. Нежная ткань, развеваясь при ходьбе, мягко касалась пола. Когда Фернандес увидел меня в платье, он замер, разглядывая мою открытую спину. В зеркальном отражении я видела его потемневшие глаза. В них отражалось восхищение. Я надела туфли на шпильках и прошлась взад-вперед. Он молча следил за мной. Я продефилировала вдоль зеркала, развернулась и повернула голову. Сегодня мои волосы уложены в высокую прическу, открывающую шею, и неброские бриллиантовые сережки. Фернандес кивнул и вышел из комнаты. Я устало опустилась в кресло. Выбор одобрен.

Образ – не единственное, над чем мы работали. Больше месяца Фернандес обучал меня искусству манипуляции. Рассказывал об архетипах Карла Юнга, о теории бессознательного Артура Шопенгауэра, о различиях между мужчинами и женщинами, которые выделил Зигмунд Фрейд. Показывал, как собрать информацию об определенных людях.

Вместе мы искали тех, на ком я могла практиковаться. Составлять психологические портреты, выискивать сильные и слабые стороны. В детстве я мечтала стать невидимкой, чтобы никто не воспользовался моей слабостью. Теперь же мне нужно было понять, как привлечь к себе внимание и расположение. Добившись этого, можно начинать действовать…

Фернандес испытывал меня, заставлял применять полученные навыки на практике. Возил в оперу, на выставки, светские мероприятия. Знакомил с людьми разных возрастов, профессий – от горничных до именитых ювелиров. Потом отводил в сторону и, касаясь губами мочки уха, шепотом спрашивал мнение о них.

Я училась говорить конкретнее, делая акцент на главных деталях. Фернандес удовлетворенно кивал и отходил в сторону. Где бы я ни была, чувствовала на себе его пристальный взгляд. Он шутил, улыбался, флиртовал, но не упускал меня из виду. С кем бы я ни общалась – с пожилой владелицей картинной галереи или подающим надежды юным певцом.

Я училась, погружалась с головой в материал, разбирала каждую деталь урока. Знала, что когда придет время, рассчитывать смогу лишь на себя. С моим объектом игры не пройдут. Для него женщина – еда! Я не могла допустить ошибку.

Рональдо. От звука этого имени дрожали колени. Я мало знала о нем, но полученной информации хватало с избытком. Его имя вызывало во мне такой же сильный страх, как и…

Мотнула головой.

Нет! Только не он!

Джонатан… Я пыталась забыть его, похоронить глубоко в памяти. Но разум не слушал приказов, раз за разом возвращаясь к воспоминаниям. Я думала о нем, постоянно видела его образ перед глазами. Этот мужчина преследовал меня, врывался даже в сны. Каждую ночь я просыпалась от собственного крика. Мокрая, возбужденная… жаждущая снова ощутить его ласки. Это убивало меня. Я желала чудовище, которое, возможно, убила.

Фернандес не сказал ни слова о маскараде. Хотя видел, в каком состоянии я вернулась оттуда. Вероятно, считал, что мной полакомились гости. Я тоже молчала. Боялась выдать себя расспросами о нем. Сопоставить дважды два несложно. Если интересуюсь, значит, столкнулась. А раз так… Фернандес не дурак, он сразу поймет, кто убийца!

Я хотела, чтобы Джонатан выжил, но вместе с тем боялась этого. А вдруг он запомнил меня, решил найти и отомстить? Что если я его новая мишень? Таких, как он, остановить невозможно. Если решит уничтожить, меня не спасет даже Фернандес. От этих вопросов мозг закипал. Я старалась держаться, но страх побеждал.

Фернандес внимательно посмотрел на меня. Его теплая ладонь накрыла мою щеку. Погладив пальцами кожу, он потянулся к губам и выдохнул:

– Не бойся. Я буду рядом.

Я прильнула к нему. Закрыв глаза, потерлась губами об его губы. Раздвинув языком зубы, скользнула в рот. Он ответил. Целуя, растягивал удовольствие, словно пружину. Мне нужен был этот поцелуй как воздух. Целоваться с Фернандесом – то же самое, что греться на солнце. Тело наполняется теплом и легкостью, прогоняя омрачающий душу холод. От его близости трепещет душа.

Объяснить то, что чувствовала, невозможно. Тепло, нежность, безопасность и что-то еще. Глубокое, запретное, необъяснимое. В его поцелуях не было напора, власти, захвата. Он не нападал, ничего не требовал. Просто был рядом.

Мое отношение к нему изменилось. Ненависть исчезла. Ее сменили близость и доверие. Странно звучит, но за этот месяц он стал мне ближе, чем кто-либо за всю жизнь. Он перестал угрожать, удерживать, выбивать из меня согласие на свою авантюру. Вернул документы и вручил крупную сумму денег.

Я могла уехать в любой момент. Даже почти сделала это. У самого трапа самолета повернула обратно. Не знаю, почему не улетела. Что-то удерживало меня здесь. Я копалась в себе, пыталась понять свои действия. Все без толку. Подсознательно понимала, что Фернандес прав и мне некуда возвращаться – у меня нет дома!

На мое возвращение Фернандес не отреагировал. Лишь холодно кивнул в знак приветствия. С виду могло показаться, что ему плевать, но я поняла, что это не так. Его выдавали опухшие глаза, запах перегара и пропитанная кровью рубашка. Прошедшая ночь для него была такой же, как и все предыдущие…

О его безумии я узнала в ту ночь, когда мой мир в очередной раз раскололся. Когда я рыдала на полу, не в силах справиться с тем, что теперь окружало меня. Реальность, словно большая воронка, неумолимо затягивала. Я осознала, что просто так Фернандес меня не отпустит.

Он обнимал, гладил, успокаивал своим бархатным голосом. А после, взяв в ладони мое лицо, поцеловал. Глубоко и жадно, по-настоящему. Я задохнулась. Возникло чувство, будто душу вытащили из тела. Невесомость, свобода, тепло… Я таяла в его руках. Неизведанный мир чужой души оказался так близок, что я, не думая, переступила грань, погрузилась в мир незнакомых ощущений.

Фернандес оборвал поцелуй так же резко, как и начал. Черты лица разгладились, глаза посветлели. Впервые из них ушли напряженность и холод. Искренность буквально пропитывала его ауру. Я могла прикоснуться к ней, познать ее, не боясь быть отвергнутой и униженной.

По моим щекам текли слезы. Я пребывала в такой эйфории, что хотелось летать. Снова потянулась к его губам. Подняв руку, он накрыл мой рот ладонью. Зачем встал с пола и потянул меня за собой. Не понимая, что происходит, я позволила себя увести.

Выйдя из дома, мы свернули в сад. Пройдя розарий, двинулись вглубь. Холодный ветер трепал мои волосы. Я оглядывалась, пытаясь понять, куда он ведет меня. Крыльцо осталось позади, розарий был с правой стороны, но мы прошли чуть дальше и свернули влево. Я посмотрела на небо. Из-за туч показалась луна, окутывая сад серебристым сиянием. Сквозь облака поблескивали далекие звезды на фоне чернильно-синего неба. Горящие вдоль дорожки светильники разгоняли полумрак оранжево-золотистыми лучами.

Мы прошли через деревянные, обитые железом ворота. Меня обдало сыростью и холодом. Затхлый запах щекотал ноздри. Я в растерянности огляделась. Кладбище. Очертания светлых надгробий серебрились в свете луны. По периметру кладбища выстроились уличные фонари, излучающие бледно-голубое сияние. По центру ухоженной зеленой аллеи возвышалась статуя ангела, преклонившего колени. Его руки молитвенно сложены, крылья плащом укрывают спину и плечи, над головой небольшой нимб.

Я вгляделась в лицо ангела и похолодела. На алебастрово-белой щеке темнела струйка, похожая на слезу. Она тянулась от глаза к подбородку и, оставляя черные пятна, терялась в складках одежды.

За статуей возвышался склеп под двускатной крышей. Рассыпающиеся от времени две невысокие колонны обвивал плющ. В центре чернел вход, до которого не доставало уличное освещение. Я инстинктивно отпрянула.

Фернандес сделал пару шагов к ангелу и остановился у могильной плиты с рассаженными вокруг нее розовыми кустами. Он выпустил мою руку и встал на колени перед могилой. Его лицо исказилось от боли. Фернандес прерывисто дышал, опустив голову. Его спина напряглась, грудь тяжело вздымалась. Он протянул руку и провел по плите, убирая опавшие лепестки. Его движения были ласковыми, словно под землей лежал тот, кто ему дорог. Я смотрела на него и не понимала, что происходит. Зачем он привел меня сюда? Что хочет показать? Неужели, думает, что это что-то изменит? Моя боль слишком огромна, чтобы разделить еще и чужую. Спрашивать не хотелось, но молчать глупо.

– Зачем ты привел меня сюда?

Он вскинул голову. В сиянии фонарей я увидела слезы на его щеках. На мгновение показалось, что влажные дорожки такие же темные, как у ангела.

– Он забрал ее! – воскликнул он дрожащим голосом. – Отобрал самое дорогое! Мою девочку убили, разорвали на куски. В земле лишь ее части, оторванные от тела конечности... – Его крик эхом разнесся по кладбищу. – Чертовы ублюдки! Я перегрызу глотку каждому, выпотрошу внутренности! Заставлю орать так же громко, как мой ребенок когда-то!

Я в ужасе застыла. Из груди Фернандеса рвалось самое настоящее отчаяние. Колючее, раздирающее на части, изнуряющее сознание и тело. В его крике слышалось безраздельное одиночество, боль, которую он так тщательно скрывал.

Фернандес обнял памятник, прикоснулся щекой к мраморной плите. Зажмурился, его плечи дрогнули. Боль рывками покидала тело, утратившее молодость и упругость, превращала в дряхлого старика. В этот момент Фернандес был наедине со скорбью, с тяжелой ношей, которую нес в одиночестве.

Затаив дыхание, я наблюдала за ним, не в силах пошевелиться. На мой лоб упала тяжелая капля, и я подняла голову, всматриваясь в ночное небо. Вдалеке прогрохотал гром, вспышка молнии озарила кладбище.

Фернандес облепил руками памятник, не обращая внимания на начинающийся дождь. Меня зазнобило. Дождь усиливался, капли били по коже, стучали по надгробиям, смывали темную струйку на щеке ангела, срывали последние лепестки с могильных роз… Когда мое тело начало неметь, я очнулась.

Жалость затопила с головой. Желание подойти и успокоить стало невыносимым. Я подошла, потянулась к нему, и…

«Не смей! – завопило подсознание. – Такие, как он, не заслуживают сострадания! Он заслужил эту боль! Пусть страдает!»

Почувствовав мое присутствие за спиной, Фернандес обернулся. Воспаленные от слез глаза сфокусировались на моем лице.

– Хочешь узнать правду?

Я отшатнулась и покачала головой. Не обращая внимания на мой жест, он выкрикнул:

– Я расскажу тебе!

Смахнув слезы, Фернандес поднялся с колен.

– Нет! – пролепетала я, пятясь. – Не хочу ничего знать!

Он надвигался на меня. Делая огромные шаги, отрезал путь к бегству. Я прижалась спиной к холодной стене склепа. Тяжело дыша, смотрела на него. Фернандес подошел вплотную. Опершись рукой о бетонную поверхность, наклонился ко мне. По его лицу все еще текли слезы.

– Считаешь меня монстром?

Затаив дыхание, я кивнула.

– Ты права! Жалость мне несвойственна. Но не я себя сделал таким. В том мире, в котором я живу, слабых уничтожают. Лишь насилие способно остановить другое насилие. Не ответишь на удар – тебя сгрызут!

– Прости его!

Фернандес ударил кулаком в стену.

– Простить?– прорычал он. – Моей малышке не позволили сделать даже первый вздох. Они убили уже сформировавшийся плод. Разорвали и щипцами вытащили из утробы матери. – Губы мужчины задрожали. – Знаешь, каково это – вытаскивать из коробки куски тела собственного ребенка? Когда по твоим рукам течет ее кровь! Когда…

– Не надо! – перебила я его. – Не хочу знать!

– Не хочешь?! – рявкнул он. – Думаешь, моя дочь единственная? Черта с два. Сколько еще таких, как она? Скольких они еще уничтожат?! Сотни, тысячи?

– Прекрати!

Лицо Фернандеса, озаряемое вспышками молний, казалось гротескной маской с черными провалами глаз. Я отвернулась. Фернандес схватил меня за волосы. Протащив несколько метров, швырнул на могилу дочери. Я зашипела от боли в ушибленных локтях и поднялась. Фернандес навис надо мной.

– Давай! Расскажи ей, как тебе страшно! Вспомни себя, свое детство, как тебе жилось! У тебя был шанс. А у нее нет! Она никогда не узнает, что такое жизнь. Хочешь уехать? Прекрасно! Убирайся прямо завтра! Я же сделаю все, чтобы он сдох! С тобой или без тебя я убью его!

Он нагнулся еще ниже и повернул мою голову в сторону могилы. Я пыталась вырваться, отползти… Его руки казались каменными. Левой он удерживал меня за шею, а правой – за подбородок. Мое тело свело судорогой. Я не выдержала и подалась вперед. Из глаз брызнули слезы. Плакала от жалости к себе, отчаяния, боли за маленькую девочку, страха перед ее обезумевшим отцом…

– Больно? – орал он. – Почувствуй все!

Дождь затекал за воротник ледяными струями, смешивался со слезами на моем лице. Я закашлялась и опустила голову. Воздух толчками выходил из меня. Изо рта потекла кровь. Спазмы сдавливали горло. Мне казалось, что с каждым выдохом в легких заканчивается воздух.

В какой-то момент хватка ослабла, а вместе с ней ушла и боль. Я снова могла дышать. Вытерла губы. На пальцах темнела кровь. В ужасе обернулась. Фернандес быстрым шагом покидал кладбище. Не понимая, что делаю, подползла к плите и прислонилась к ней спиной. Обняла себя руками…

Не знаю, сколько просидела так. Промокла до нитки.

Серый рассвет заставил очнуться, выйти из сумеречного мира. Я открыла глаза. Дождь давно прекратился. В многочисленных ямках собралась вода, земля влажно блестела в розоватых лучах поднимающегося солнца. Листья розовых кустов царапали кожу, оставляя на ней влажные дорожки.

Я видела свои забрызганные грязью босые ноги, колени все в ссадинах… Холод пробирал до костей, тело отказывалось повиноваться. Я вздрогнула при мысли, что могу остаться здесь навечно, рядом с останками дочери Фернандеса. Раз я жива, значит, нужно убираться отсюда. Я растерла онемевшие руки, разгоняя кровь. Пошевелила пальцами ног, ощущая неприятную ломоту в суставах. Нужно двигаться. Нужно уходить.

Поднявшись, на ватных ногах побрела к дому. В голове ни единой мысли, в душе – пустота и безразличие. Страх тоже исчез.

Фернандеса нашла в библиотеке. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стеллажу с книгами. Спортивные штаны закатаны до колен, голый живот в кровоподтеках, осунувшееся лицо побледнело и заострилось. Рядом лежал нож с пятнами запекшейся крови. Что он делал? Что означали порезы на его животе? Я похолодела.

Возле его ног валялись две пустые бутылки из-под хереса, в руке он держал початую бутылку «Далмора». От крепкого запаха перегара, стоящего в библиотеке, к горлу подкатывала дурнота.

Фернандес не отреагировал на мое появление. Его глаза на мгновение закрылись. Через пару секунд он вновь открыл их и уставился в одну точку. Я приблизилась и взяла с кресла плед. Меня знобило, в голове стоял шум.

Я опустилась рядом. Протянув руку, попросила:

– Можно?

Он отдал мне бутылку.

Вытерев горлышко, я сделала глоток. А затем еще один. Горячая жидкость разлилась по телу, забирая остатки боли. Откинула голову, посмотрела в потолок и тихо вымолвила:

– Расскажи мне все.

В ответ молчание. Я продолжала вливать в себя алкоголь. Вскоре бутылка опустела. Меня клонило в сон. Внутреннее тепло согревало, даря долгожданное умиротворение. Голос Фернандеса разорвал тишину:

– Мне было семнадцать…

То, что я узнала в то утро, перевернуло все. На этом фоне мои проблемы казались мелочью. Потеря ребенка, предательство любимой женщины, кома, война, преследование… Список можно продолжать до бесконечности. За свои двадцать семь лет он испытал столько боли, сколько иной не испытывает и за всю жизнь.

Боль… Фернандес не просто ее чувствовал, он дышал ею. Разъедая внутренности, она сжигала его изнутри. Он словно рассыпался на части. Его душа избита, искорежена, разорвана в клочья.

Каждую ночь, вливая в себя алкоголь и закрывая лицо руками, этот мужчина умирал. Снова и снова. Кричал, обливаясь слезами, разбивал руки в кровь. Резал кожу, выводил ножом чьи-то инициалы, а затем так же яростно срезал их.

Больно слышать, больно смотреть. В ужасе вбегая в библиотеку, я падала на колени, останавливала кровь. И каждый раз передо мной сидел улыбающийся, еле дышащий труп. Изрезанная кожа, разбитые руки, залитые алкоголем воспаленные глаза. Боже, я перестала спать. Словно тень ходила за Фернандесом по дому. Пыталась узнать, какого дьявола он с собой делает. Он же, улыбаясь, как заведенный продолжал что-то шептать. Глаза загорались фанатичным блеском, и Фернандес терялся в своих воспоминаниях, никого в них не пуская.

Раз за разом произносил одно и то же имя – Амария. Оно было везде. В криках, слезах, каждом пьяном бредовом шепоте. Сидя на полу, он проваливался в глубокий транс. Раскачиваясь, закрывал лицо руками, раздирал ногтями кожу. Длинные кровавые полосы на щеках напоминали индейские татуировки. Он словно исполнял одному ему известный ритуал.

Пытаясь отодрать его руки от лица, я кричала, порой даже била его. В ответ слышала одно – Амария. Было ли это имя его дочери, или же он просто говорил слово «любимая», понять сложно. Я не получала никаких зацепок, не слышала других имен или фраз. Одно лишь короткое слово. И оно разрывало ему душу.

Только однажды, схватив меня за руку, он вышел из транса. Впился в меня безумным взглядом, с силой сжал мою руку и скороговоркой зашептал: «Вернись. Вернись домой». Я трясла его, пыталась привести в чувство, но он меня не слушал. Стискивал мою руку и смотрел сквозь меня, повторяя, как заведенный, эту фразу. Не выдержав, я ударила его по лицу.

Реакция была мгновенной. Обхватив голову руками, он заорал во всю глотку. Так громко, что у меня заложило уши. Его глаза закатились, он упал. Сжался в комок, прижимая руки к голове. Я немедленно вызвала скорую.

Санитары вкололи Фернандесу успокоительное, и он отключился. Остаток ночи я пролежала с ним в кровати, обнимая и прижимая к себе. Я не знала, чем он болен. Может, это психическое отклонение или симптомы лихорадки, которую здесь многие перенесли. Ясно то, что одного его оставлять нельзя.

Он стоял на самом краю бездны. Смерть уже поджидала его. Ему оставалось сделать всего один маленький шаг ей навстречу…

Целуя, он словно чувствовал мой страх, скованность, нервозность. Его руки гладили, ласкали, пробегались по коже, вызывая волну теплых мурашек. Я не знала, как он это делает, но после этих прикосновений вновь дышала полной грудью, наполнялась эйфорией и жаждой жизни.

Яркие краски волной накрывали все мое жалкое, бесцельное существование. Это как попасть в рай. В теплую, нежную, трепетную страну снов. Вот только, стоя у прекрасных больших ворот, я понимала, что они созданы не для меня. А для той, другой, выкручивающей его душу женщины.

Он прекратил меня целовать только тогда, когда машина снизила скорость. Поняв, что мы приехали, я отпрянула от его лица. Сглотнув, оглянулась. Стоило отсесть подальше, как волна страха снова заполнила душу.

Подняв глаза, я выдала:

– Ты точно уверен, что я ему понравлюсь? Ведь я…

– Тс-с… – прошептал он, закрывая ладонью мои губы. – Не бойся, все будет так, как надо.

– Но…

– Иди сюда! – прохрипел он, притягивая меня к себе.

Опустив голову, прикоснулся губами к шее. Поцеловав кожу, поднялся к правому уху. Выдохнув, прошептал:

– Если хоть один ублюдок…

Языком скользнул в раковинку уха.

– Посмеет прикоснуться…

Облизал.

– Или сделать больно…

Прикусил мочку.

– Он труп!

 


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 5; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.021 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты