Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 8. Мои губы горели. Все, чего боялась, стер поцелуй




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

Мои губы горели. Все, чего боялась, стер поцелуй. Сердце бешено колотилось, эхом отдаваясь в грудной клетке. Колени подгибались, в горле пересохло. Я ощущала себя рассыпанной мозаикой. Казалось, меня никогда не удастся собрать.

Наверное, так женщина и осознает свою беспомощность перед мужчиной. Поддается его силе. Становясь слабой, отдает ему всю себя. Смотрит на него и понимает – битву проиграла. Уже незачем бороться, незачем спасать себя. В этом весь смысл. Стать его частью, куском кожи, которую он не сможет оторвать от себя.

Мотнула головой, сбрасывая оцепенение.

Снова принимаю желаемое за действительное. Иллюзия обманчива, я не должна прятаться в ее глубинах. Игры воображения жестоки. Застилая глаза, они искажают реальность, заставляют поверить в то, чего нет. Проще найти оправдание поступкам, чем принять их истинную причину.

Мне хватило реальности по горло. Я кровью расписывалась за каждую ошибку. С раннего детства, с того момента, как ушла мать, оставив мне лишь свою внешность.

Я расплачивалась за ее голубые глаза и волнистые пепельно-русые волосы, которые так ненавидел отец. Ненавидел, но не мог жить без них. Я была зеркальным отражением матери. Единственным существом, оставшимся после нее на земле. У отца не было опоры, твердой почвы под ногами. Они исчезли со смертью мамы. Мужчины часто забывают, что и женщинам нужна сильная спина, за которой можно спрятаться от всех невзгод. Переждать бурю, набраться сил.

Мы всегда не понимали друг друга и в то же время искали друг в друге поддержку и заботу. Но боялись признаться в этом. Ненавидеть проще. Ярость придает сил, в то время как жалость их отбирает. Я не позволяла себе испытывать такие чувства. Слишком усердно отец вытирал об меня ноги. Да, ему было больно. Но это не давало ему права унижать меня.

Я была ребенком. Одиноким и несчастным. Маленькой девочкой, нуждающейся в отцовской любви. Он отнял ее у меня! Выкинул на улицу, словно слепого котенка. Глубоко в душе я все еще сидела на мокром асфальте под навесом на остановке. Стуча зубами, мерзла, ощущая ледяную сырость от проливного дождя. Вглядываясь в сумеречное небо, звала маму. Крик эхом разносился по улице:

– Мамочка… Вернись!

Холодный ветер трепал волосы, обдувал лицо. Тишина. Мамы нет… Она мертва!



Задыхаясь, я смотрела на напряженную спину мужчины. Он стоял неподвижно, опершись рукой о стену. Слышала его тяжелое прерывистое дыхание. Так дышит человек, сдерживающий боль. Я не верила своим глазам. Мне не хотелось допускать мысли, что этот каменный человек может страдать. Он не умеет любить. Привык купаться в лучах славы и иметь всех, кого захочет! Такие люди красочно расписывают в журналах свое одинокое существование, а на деле даже не запоминают лиц и имен женщин, согревавших им постель.

Зачем помнить их лица, запоминать имена? Женщина – вещь! Меняется по желанию хозяина. Сегодня блондинка, завтра брюнетка, послезавтра рыжая. Повелителю даже делать ничего не нужно. Достаточно поманить пальцем – и ужин придет сам. Желающих стать игрушкой много.

Я до боли стиснула зубы.

Нет уж! Второй раз не куплюсь на это! Одного уже пожалела, в итоге сочувствие обернулось против меня. Жалость – ужасное чувство. Действуя на эмоциях, человек подставляет себя. Принимает решения, которые могут нанести непоправимый вред. А когда разум проясняется, становится слишком поздно. Прошлое не вернуть. Колесо судьбы запущено.



Жаль, не поняла этого раньше…

Размахнувшись, он ударил кулаком в стену. Я вздрогнула. Со злостью уставилась на трясущуюся спину. Какого черта? Что он пытается показать? Спектакли в крови у обоих? Обязательно сцену устраивать?

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу. Без одежды – в порыве страсти зверь сорвал с меня единственный лоскут ткани. Чем больше смотрела на этого мужчину, тем неприятнее становилось. В какой-то момент дискомфорт сменился болью. Сердце заныло. Я поморщилась. Черт возьми! Это еще что?

Я не хотела его обнимать. Правда, не хотела. Но у моего тела оказались иные желания. Оно предало раньше, чем я успела помешать. Подошла к Джонатану, робко прикоснулась к спине, провела по ней ладонью. Он отшатнулся – я тут же убрала руку. Но спустя пару минут дотронулась вновь. Позволил. Не отдавая себе отчета в своих действиях, обняла, прижалась щекой к спине. Он застыл. Я чувствовала его напряжение – натянут как тетива.

Потерлась щекой об его спину, вдохнула желанный запах. Он пах так же, как и на маскараде. Бодрящие цитрусовые ноты сплетались с пряными травами в чувственный опьяняющий аромат. Говорят, что человек, как животное, выбирает себе пару по запаху. Если это так, то мой нос выбрал нужного мужчину. Стоило подумать об этом, как мозг тут же включил сирену: «Опасно! Беги!»

Приказав ему заткнуться, я сделала то, о чем мечтала весь месяц – расстегнув пару пуговиц, влезла руками к нему под рубашку, погладила упругие мышцы пресса. Какой же он твердый! Мышцы словно высечены из камня. Наверное, проводит в спортзале уйму времени. Он не сопротивлялся. Стоял неподвижно, позволяя мне прикасаться к себе. Я гладила его живот и думала о наставлениях Фернандеса:

– Не трогай его! Он не переносит чужих прикосновений!

Эту фразу запомнила хорошо и часто думала о ней. Почему не переносит? Ведь он позволил мне прикоснуться к себе на маскараде. И сейчас стоит, не двигаясь, будто боится спугнуть.

Хотелось развернуть его к себе и прямо спросить: «Правда, что ты убил свою племянницу? И если так, то за что? Даже если ты любил его женщину, то почему не позволил родиться малышке? Неужели ребенок тебе мешал?» Но я молчала, постыдно наслаждаясь его близостью. Трусиха!

Вся правда в том, что я боялась услышать ответ. Боялась услышать то, что запретит мне прикасаться к нему. Пока еще теплилась надежда – вдруг Фернандес соврал мне. Кто знает, на что он готов ради достижения цели? Я не знаю его истинных планов.

Для Фернандеса я расходный материал. Он держит меня на поводке, дрессирует, как собаку. С помощью кнута и пряника приучает к дисциплине. Не раз я ловила себя на мысли, что жду его команд как послушное животное. И проходя очередное испытание, боюсь увидеть неодобрение хозяина. Фернандес сам обозначил мое положение.

– Ты мое оружие!

Возразить нечего. Это действительно так.

Как любой клинок, я должна быть хорошо заточена. Искусство манипуляции – острое лезвие! Поразительно, насколько легко человек может управлять другими. Достаточно произнести в нужный момент пару заготовленных фраз, сделать несколько продуманных движений. Оппонент сам не заметит, как окажется на крючке.

Хотя если Фернандес и разыграл спектакль, то в главном не соврал. Его дочь лежит в могиле. Жалость к обезумевшему от горя отцу превысила все остальное. Ставя себя на его место, я с ужасом понимала, что поступила бы так же. За своего ребенка убила не задумываясь. Задушила убийцу собственными руками.

Как-то раз, вскоре после злополучной сцены на кладбище, я бродила по особняку. Фернандеса не было, и я могла зайти в любую комнату. Его дом я не любила. Уж слишком холодным он казался, даже тепло от камина не согревало стены. Вечные сквозняки и гул ветра, гуляющие по усадьбе, заставляли ежиться от страха. Поэтому, оставаясь одна, я бродила по дому. Когда передвигаешься, не так страшно и холодно. Движение придает уверенности, разжигает кровь.

Его комнату я обходила стороной. Мне казалось, что если зайду, то уже не выйду. Но в тот день любопытство пересилило страх.

Я застыла на пороге. Серебристо-белые стены, кремового цвета круглый ковер, металлические шкафы, стол со стульями. Посреди комнаты стояла большая двуспальная кровать, позади нее – светлый платяной шкаф. Напротив него на стене висело прямоугольное зеркало. У окна, озаряемая светом уличных фонарей, стояла колыбель с балдахином. Под ним поблескивали разноцветные игрушки, кружащиеся с каждым дуновением ветра. Рядом с колыбелью на стуле лежала книга детских сказок с красочной обложкой.

Я отшатнулась и закрыла рот ладонью. То, что я осознала, привело в ужас.

Фернандес хранил колыбель дочери в своей комнате. Десять лет… Немудрено свихнуться! Пустая детская кроватка каждый день напоминает об утрате. Его горе превратилось в жажду мести, а месть – в смысл жизни. Безутешный отец уже вынес приговор и не остановится, пока не приведет его в исполнение.

Я сидела в его комнате у пустой колыбели. По щекам текли слезы. Малышке сейчас было бы девять. Ее смерть перечеркнула все. Вместе с ребенком умер и сам Фернандес. Мужская боль отличается от женской. Мужчина не прощает! В нем нет сострадания. Когда Фернандес говорил о мести, его глаза загорались фанатичным блеском. Он мог часами обсуждать свой план, добавлять в него новые детали. Однажды я спросила: что будет с ним, когда отомстит? Сможет ли жить дальше, зная, что враг получил по заслугам? Последовал краткий ответ: после мести придет смерть! Я так и не поняла, что он имел в виду. Уточнять Фернандес не собирался.

Его речи вызывали во мне страх. Он говорил так, будто уже готов попрощаться с жизнью: «Время течет сквозь пальцы, Марина. У каждого свой срок. Живи, пока можешь!» Я кивала в ответ. Выдавливая из себя улыбку, всем своим видом показывала, что сказанное им не имеет значения. Ложь. Имеет, да еще какое! Он поселил во мне страх, и тот врос в меня корнями. Я боялась не только за себя. Фернандес собирался уничтожить мужчину, которого я желала.

Я же должна стать главным оружием. Крысой, что проберется в логово врага и воткнет нож в спину. Предатели всегда заканчивают плохо. С ними расправляются крайне жестоко. Крыса не заслуживает пощады. Ее не убивают, а отправляют на эшафот. И в присутствии толпы отрубают голову. Каратель расчетлив! Он знает, что кровавое зрелище разожжет в толпе страх. Остановит тех, кто только собирается ступить на путь предательства.

Я посмотрела на напряженную спину зверя. Широкие плечи, обтянутые белой рубашкой, смотрелись очень эффектно. Под белой тканью в свете лампы виднелась татуировка. Непонятный рисунок занимал всю левую лопатку и спускался к пояснице. Хотелось рассмотреть ее поближе. Мне нравились большие узорчатые татуировки, они придавали их обладателям загадочности.

В этом мужчине тайн хватало с лихвой. Хотелось разгадать головоломку. Влезть глубоко под кожу. Понять, почему он так действует на меня. Хочет ли меня по-настоящему или для него все лишь игра? Почувствовал ли что-то на маскараде? Помню, как он смотрел, как взглядом выжигал на мне свое клеймо. Такой взгляд мужчина не подарит уличной девке – слишком много в него вложено чувств.

Каждый вечер, засыпая, я задавалась вопросами. Почему судьба столкнула меня с этим мужчиной? Почему я хочу его? Почему именно он?

Меня тянуло к нему как магнитом. И чем больше сопротивлялась, тем слабее становилась. Хотелось сдаться! Дать волю бушующим эмоциям. Расслабиться и с головой погрузиться в омут. Спохватывалась в последний момент. Закрывала глаза и пыталась восстановить дыхание. Нельзя! Это погубит…

Порой ощущала себя Евой. Несмотря на страх и риск, меня влекло любопытство. Азарт. Извечный вопрос: «А что будет, если?..» Это побуждение заставляет тянуть руку к запретному плоду, ведь он кажется таким сладким. Человек не может судить о вещах, неизведанных ранее. Не может знать о том, что спрятано за дверью. Не может узнать вкус яблока, если не пробовал его. Змей нашептывает, заставляя принимать свои слова за истину: «Подлинно ли сказал Бог: “Не ешьте ни от какого дерева в раю?”». Запугивает, заставляя сомневаться в словах Всевышнего. Страх терзает душу, когда Змей ставит перед первым в жизни выбором. Человек находится на развилке и, по сути, может думать и выбирать, но осознание приходит намного позже.

Я понимаю, почему Ева сдалась. Внутри каждого из нас живут доверчивость и неискоренимое любопытство. Всегда тянет узнать то, что до сих пор было скрыто от глаз. Невозможность познать истину наполняет душу неутолимым голодом. Можно пытаться переубедить себя, но если внутри разгорелся пожар, то никакими доводами его не потушишь. Будешь днями и ночами возвращаться в мыслях к запретному плоду. Подавляя в себе голод, невозможно контролировать эмоции. Это как сдерживать руками дамбу при наводнении. Вода, как и эмоции, неукротима и беспощадна.

Мысли крутились одна за другой. Я жадно вдыхала запах Джонатана, теснее прижимаясь к нему. С каждой минутой теряла голову все больше. В отличие от холодного, напоминающего мраморную статую Фернандеса, это мужчина горел. Огонь расползался по его телу, обжигая все вокруг. Я чувствовала, как языки пламени ласкают меня, даря тепло.

В какой-то момент мужчина шевельнулся. Вытащил мои руки из-под рубашки, отстранился. Последнее, что запомнила: его горящие ненавистью глаза и сильные руки на моей шее. Меня словно ударило током. Огненная волна накрыла с головой, сжигая заживо.

***

Я открыла глаза. Тело ломило. Каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавило тисками. Под собой я чувствовала мягкое и упругое ложе. Вокруг сгустился мрак, в котором звучала тихая эротическая музыка – приглушенные басы и напевные верхние ноты.

Я уже слышала подобное ранее. Тогда Фернандес привел меня в один закрытый ночной клуб. Там играла такая же чувственная музыка, возбуждающая тело и фантазии, набрасывающая эротический флер на медленно двигающихся в танце людей. Томный сладковато-древесный запах травки пронизывал воздух. Алые велюровые диваны, отделанные красным деревом. Извивающиеся обнаженные танцовщицы с щедро усыпанными блестками телами. Свет софитов рассыпался на их тяжелых локонах фейерверком разноцветных искр. Мерцающие в полумраке тусклые огоньки тлеющих сигар. Терпкий бархатный запах дорогого табака.

Некоторое время я украдкой смотрела на одного господина неподалеку от нас. Он вальяжно сидел за столиком, откинувшись на спинку дивана. Светлая рубашка обтянула наметившийся живот. Мужчина не был похож на португальца. Черты лица явно европейские – белая кожа, прямой узкий нос, тонкие губы, твердый подбородок, высокий лоб с залысинами.

Возле гостя танцевали две девушки, одетые лишь в цепочки для купальников, которые сотней камней переливались на плоских животах. Высокие прически напоминали короны, с которых волнами спускались блестящие локоны. Лица густо разукрашены макияжем, яркие губы расплывались в искусственных белоснежных улыбках. Девушки томно изгибались в такт музыке, приглашая господина танцевать. Он прикрывал глаза и удовлетворенно кивал, салютуя им бокалом шампанского «Кристаль Луи Родерер».

Я смотрела на лица танцовщиц, пытаясь угадать, что спрятано за искусно вылепленными масками. В свете софитов видела расширенные зрачки и улавливала напряжение, которое невозможно снять легкими наркотиками. Девочки отрабатывали программу, заглушая боль доступными им средствами.

Мне стало противно, и я отвернулась.

Чуть позже заметила, как господин, приобняв девушек за ягодицы, повел их наверх. В комнаты, где одному богу известно, что будет происходить.

Хотелось убежать. Смыть с себя запах этого места. Стереть из памяти искусственность и обреченность, которыми пропиталась каждая вещь в клубе.

Девушки получали щедрые чаевые, расплачиваясь телами за комфортные условия жизни. Здесь много тех, кто провалился на показах, не смог пристроить свое портфолио и договориться с агентством. Много тех, кто все еще надеялся найти хорошего спонсора, который заставить забыть о ночах, проведенных здесь.

Но я понимала, что надежды остаются надеждами. Многие из девочек оказывались на улицах и не все могли взять себя в руки и начать сначала. Некоторые считали зазорным устроиться разносчицей пиццы или продавцом в гипермаркет. Та, которая еще вчера приковывала к себе восхищенные взгляды, не сможет прозябать у кассы, выслуживая жалобы покупателей. Та, которая еще вчера возбуждала мужчин одним лишь движением, не сможет одеться в джинсы и майку и работать по двенадцать часов в сутки.

Сейчас я чувствовала себя той девочкой, которую вальяжный господин привел в комнату на втором этаже клуба.

Поморгала, ожидая, пока зрение прояснится. Привыкнув к темноте, вгляделась в чернеющий силуэт мужчины напротив. Он сидел в кресле, и я кожей ощущала его взгляд. Смесь ненависти и похоти. Именно так он смотрел на меня пару часов назад, сдавливая пальцами горло. Переменчив, как ветер. Сначала позволил к себе прикасаться, а после взял оплату. Я нервно сглотнула. Манипулировать таким мужчиной невозможно. Не представляю, как можно пробить его броню. Он словно смерч, превращающий все после себя в руины. Уничтожает все, к чему прикасается.

Сомневаюсь, что у него вообще есть слабые места. Такие мужчины, как он, выбивают из себя слабость. Цинизм и жестокость – главные качества зверя. Истерика и слезы не помогут. Жалеть не станет. Скорее шею свернет, чем проявит хоть каплю милосердия.

У меня не было сил противостоять этому мужчине. Прикасаясь, он пробивал все защитные барьеры, выворачивал наизнанку. Заставлял испытывать чувства, от которых нет спасения. Я захлебывалась в эмоциях, страстно желая получить большее. И от этого злилась. Они оба имели надо мной власть. Фернандес манипулировал душой, а его брат прибрал к рукам тело. Забрали все!

Тело сковало напряжение. Нервная дрожь прошлась по спине. Казалось, сейчас взорвусь. Внутри не осталось ни грамма спокойствия, выдержки, мудрости. Меня трясло, руки онемели от обуреваемых эмоций.

Молчать больше не могла. Выдохнула:

– Зачем ты притащил меня сюда?

Молчание.

– Тебе мало, да? – прокричала я, уже не сдерживаясь. – Хочешь поиграть еще?

Тишина.

Черт бы его побрал! Он считает, что игра должна вестись по его правилам. Следующим шагом должна стать моя истерика. Потом – попытки вырваться на свободу. А после… Волна негодования прошлась по телу. Хватит! Мой черед делать ход. Жаждешь игр, звереныш? Давай поиграем!

Я встала и решительно направилась к нему. Подойдя вплотную, оперлась руками о подлокотники кресла. Наклонилась к лицу. Нас разделяла всего пара сантиметров. Я ощущала горячее дыхание на губах, мощную энергетику, пронизывающую насквозь. Она влекла меня, манила, словно мотылька к лампе. Знала, что обожгу крылья, но мне до смерти хотелось коснуться его.

Я провела носом по заросшей щеке, вдыхая его пьянящий запах. Отросшая щетина щекотала мою кожу. Я коснулась губами его подбородка, проведя к нему цепочку поцелуев от жестких волос на висках.

Инстинкты уже не вопили об опасности, страх заглушили иные чувства. Пугающие и недозволенные. Сквозь пелену принципов и убеждений просачивался голод. Глубоко внутри понимала, что только этот мужчина сможет утолить его. Я дрожала от потребности почувствовать его в себе. Снова позволить ему заполнить себя без остатка. Как в фантазиях, где не существует границ.

Если Фернандес узнает, какие чувства я испытываю к его брату, то уничтожит. Однажды он обмолвился об этом. Заявил, что любить убийцу равносильно смерти. Подтекст очевиден. Манипулируй, добывай информацию, но не смей влюбляться. Иначе сама превратишься в мишень. Тогда я заявила Фернандесу, что он спятил. Чтобы я влюбилась в такого психопата – да ни за что! Это было до того, как узнала, что психопат и зверь – один человек. Первого я боялась, второго желала.

Страх и жажда сплелись воедино. Что окажется сильней? Желание выжить или ощутить его прикосновения? Меня бросало от одного берега к другому. Сначала ставила границы, а затем сама же их стирала. Оправданий находила массу, и все оказывались ложью. Я бежала от себя. Казалось, если прибавлю скорость, то смогу оторваться, покинуть замкнутый круг. Но, как бы быстро ни бежала, все без толку. От себя не убежишь. Итог один – возврат к началу старта.

Я прикасалась к нему так осторожно, словно он хрустальная ваза, которую боялась разбить. Пальцы стягивали с тела мешающую одежду, открывая доступ. Вылизывала его солоноватую кожу и млела от восторга. Какой же он вкусный! Если бы могла, я питалась бы лишь им одним. Зверь сидел неподвижно. Не помогал и не останавливал. Только подрагивающие мышцы и тяжелое дыхание выдавали его эмоции. Будто хотел посмотреть, как далеко зайду. Его покорность возбуждала, уничтожала воздвигнутые стены.

Что же ты делаешь со мной? Зачем провоцируешь на большее? Я же не остановлюсь. Боже...

Опустилась перед ним на колени. Трясущими руками потянулась к ширинке брюк. Я хочу его! Хочу так сильно, что с ума сойду, если не попробую. Пуговица подалась с трудом. Зубами подцепила змейку молнии и потянула ее вниз. Плевать на все! Проигранная битва – еще не проигранная война! Отыграюсь позже…

Я почти получила желаемое. Он остановил меня сам. В ту самую минуту, когда языком прикоснулась к набухшей плоти. Хотелось закричать от разочарования. Рывком схватил за волосы, запрокидывая голову. Задыхаясь, я хватала ртом воздух.

– Кого ты ласкаешь? – прорычал он мне в губы.

Я сглотнула.

– Тебя!

– Как меня зовут?

Я с недоумением уставилась на него.

– Имя! – рявкнул он. – Назови мое имя!

– Джон!

Он замолчал.

Чувствовала, как вибрирует его тело, а внутри клокочет злость. Он держал в кулаке мои волосы и тяжело дышал. Он был так близко, так…

Подавшись вперед, я прижалась к его губам. Он дернулся, попытался вырваться. Уловив момент, обняла за шею. Притянув ближе, накинулась на его рот. Кусала его губы, языком пыталась пробраться в рот. Он сжимал зубы и не впускал меня. Не получив желаемого, я разозлилась. Ладно! А что если так… Спустилась ниже. Губами провела по шее, зубами прикусила мочку уха, языком влезла в ушную раковину. Задрожал.

– Да, вот так… – прошептала я, сходя с ума от желания. Мой черед ужинать…

Послышалось рычание. А после… Он отшвырнул меня. Я упала на спину, ударившись лопатками. На мгновение перестала дышать от пронзившей меня боли. Сквозь ее пелену слышала, как скрипнуло кресло, и послышался звук застегивающейся молнии. Открыв глаза, увидела, как он переступил через меня и, не оборачиваясь, направился к двери. Она резко захлопнулась, а затем воцарилась тишина.

Он оставил меня одну.

***

Я опрокинул в себя очередную стопку. Обжигающая жидкость разлилась по венам, расслабляя и унося мысли. Алкоголь – напиток неудачников. Когда не можешь больше сдерживать эмоции, остается одно – топить их в бутылке. Заливаю алкоголем все: ярость, боль, физическую ломку, воспоминания. С последними борюсь постоянно. Призраки прошлого не отпускают. Затянув на шее невидимую петлю, душат.

Взгляд упал на стоящую в рамке фотографию. Оттуда на меня смотрела красивая рыжеволосая женщина. Обнимая себя руками, широко улыбалась в объектив. Взгляд дерзкий, вызывающий, полный желания и власти. Именно на таких женщин заглядываются самцы. Жаждут сломать, превратить львицу в домашнюю кошечку. Но, начав охоту, самец сам попадает в капкан. Забывает о главном. Под дерзостью скрывается ум. Нажимая на нужные кнопки, хитрая самка скручивает мужчину, делает своим. Ты мой! Это все, что нужно знать жертве.

Я провел пальцем по снимку. Вздохнул. Грудь сдавило словно тисками. Стало холодно и неприятно. По спине пробежал озноб. Не могу долго смотреть на эту фотографию, ощущаю себя слабым и беспомощным. Не знаю, почему храню память о ней. Сколько раз порывался выкинуть снимок, но всегда возвращал на место. Даже после смерти эта сука управляет мной.

Говорят, у каждого мужчины есть женщина, оставившая после себя след. Я не исключение. Моник Торесс. Само ее имя будоражило кровь. Мужчин она заманивала, сводила с ума. Ее не интересовали приличия, она жаждала мяса. Выбирая жертву, в открытую предлагала близость. И эта близость несла в себе насилие.

К тридцати годам я получил все, о чем мечтал: огромную бизнес-империю, кучу денег и власть. Постепенно жизнь превратилась в унылое существование, меня одолела меланхолия. Хотелось ярких красок и впечатлений. Даже секс казался скучным. Неинтересно брать то, что само падает к ногам. Женщины охотились на меня, пытались прибрать к рукам. Для меня же они все были на одно лицо – копии друг друга. В каждой я видел наигранность и готовность на все за деньги. Я смотрел на них и морщился от отвращения.

Пытаясь хоть как-то разнообразить жизнь, стал путешествовать. И вот однажды, тихим августовским вечером, находясь в Италии, я забрел на прием к местной аристократке. За красоту и дерзкий язык ее называли «дивой Моник». Захлебываясь от эмоций, самцы наперебой расхваливали эту женщину. По их словам, она мечта любого мужчины. Я слушал их россказни со скептицизмом. Да ладно! Нет в природе такой женщины! У каждой свой срок использования. Сутки, двое, максимум – неделя, но вся жизнь… Самцы настаивали. Говорили о том, что после нее жизнь уже не будет прежней. Через пару часов споров я понял, что обязан доказать им всем обратное. Богиня, да? Ну-ну!

Только идиоты подкармливают свою гордыню. Я из их числа. Если кто-то мне возражает – в лепешку расшибусь, но докажу свою правоту. Мол, смотрите, я прав! Решение поставить рыжую суку на колени стало роковым. Если бы существовала возможность вернуться в прошлое, то обошел бы ее стороной.

Но тогда я был глуп. Желание сломать ту, что превозносят до небес, превратилось в навязчивую идею. Казалось, если не сделаю этого, то потеряю уважение к себе. Я ошибся. И эта ошибка едва не стоила мне жизни. Моник оказалась моим отражением. Такой же безбашенной, неконтролируемой и психически нездоровой, как и я.

Физическая боль возносила ее в рай. Секс с ней походил на истязание. Моник любила жестокие игры, заставляла бить себя, душить, прокалывать тело иглами, подвешивать себя за кожу на крючки. С каждым разом фантазии становились все изощренней.

Я выполнял ее желания и ловил себя на мысли, что хочу большего. Мне хотелось испытать себя, узнать, насколько глубоко смогу окунуться в безумие. С Моник я впервые попробовал героин. Наркотик поглотил, полностью отключил разум. Я отпустил себя. Стал невменяемым, сорвавшимся с цепи зверем.

Белый порошок смешивался с кровью, боль с наслаждением. Реальность исчезала, я жил ощущениями. Моник с ума сходила от моей податливости. Ей нравилось смотреть, как я уничтожаю себя. Часто говорила о смерти, подталкивала меня к самоубийству. Ей хотелось, чтобы мы сделали это вместе.

Уже потом я узнал, что Моник была смертельно больна. Ей не хотелось умирать в одиночку. Меня она ненавидела, считала, что такому ублюдку, как я, не место на земле. Это сейчас я с ней согласен, но тогда все было иначе. Я любил жизнь, боролся за каждый вздох. Каждая ее попытка уговорить уйти из жизни заканчивалась ничем. Убивать меня она не хотела. Убийство означало бы ее проигрыш.

Недели летели быстро. Я забыл о бизнесе, ответственности и даже семье. Сорил деньгами направо и налево. Не заботясь о последствиях, тратил огромные суммы. Собственными руками приближал себя к банкротству. Семье врал. Говорил, что строю бизнес в Италии. В тот год отец не следил за мной, уделяя все время поимке террористической группировки на Востоке. Если бы он узнал, как я «строю бизнес», то давно бы уже связал и отправил в бункер.

Бункер – место особое. Тюрьма с удобствами. Помещение с белыми стенами, вмещающее лишь жесткую кровать и отдельную ванную комнату. Ни развлечений, ни прогулок, ни общения. Это на свободе можно убежать от себя, но не в заключении. Нигде не спрятаться, ничем не заглушить прорывающиеся эмоции. Ты открыт и уязвим. Я боюсь бункера больше, чем чего-либо. Знаю: если попаду туда – покончу с собой. В моей душе живут такие монстры, с которыми не смогу бороться. Столкнуться с ними лицом к лицу… Лучше сразу сдохнуть!

Я врал Хуану. Разговаривая с ним по телефону, в красках рассказывал о создании нового прибыльного бизнеса и дальнейших перспективах. Отцу ничего не оставалось, как поверить мне на слово. Но была другая проблема – брат!

Ферни не так просто навешать лапши на уши. Он шипел в трубку, что если я не вернусь в ближайшее время – вытащит меня сам! Я улыбался. Слышать, как тебе угрожает тот, с кого ты всю жизнь пылинки сдувал, забавно. Я отшучивался, отвечал, что только подгузников мне здесь не хватает. Ферни злился. Его бесило, что обращаюсь с ним, как с ребенком. Что поделать, малыш, это право старшего брата!

До сих пор придерживаюсь принципа: что бы ни случилось с ним или Хосе, разбираться с проблемой буду я! И так будет продолжаться до тех пор, пока дышу. Меня поймет лишь тот, у кого у самого за спиной младшие. К младшему брату относишься, как к собственному ребенку. Оберегаешь и лелеешь ценой собственной жизни. Если встанет вопрос о выборе между своей жизнью и его, то ответ очевиден.

Ферни не признавал моих доводов. Утверждал, что за свои ошибки каждый должен расплачиваться сам: «Ты не должен отвечать за меня! Если я напортачил, то мне и разгребать дерьмо!» Не в этой жизни, братишка! Твоя проблема – моя проблема! Точка.

Статус «старшего» диктует свои правила. Я веду себя так, как должен вести глава семьи: оберегаю и защищаю родных. Чем старше становлюсь, тем больше понимаю отца. Нельзя давать себе поблажек, особенно когда жизнь родных в опасности. Нужно всегда быть начеку, при малейшей угрозе быть готовым ответить на удар. Я стена, закрывающая собой семью.

После мнимых угроз брата я прожил с Моник еще какое-то время. Месяц, два, может, чуть больше. Сказать трудно. Героин стал моей жизнью. Я уже не мог связно мыслить, речь напоминала бормотание. Меня ломало. Задыхаясь, катался по полу. Меня постоянно рвало. Я не мог надышаться, выплюнуть то, что пожирало изнутри. Судороги сковывали конечности, и в эти моменты я думал, что все кончено. Чем неподвижнее становилось тело, тем мучительнее боль. Казалось, я чувствовал запах смерти – тошнотворный, приторный, тяжелый. Подними я в тот момент голову – встречусь взглядом с ее немигающими желтыми глазами. Я видел тень, по пятам следующую за мной, но мои глаза слепли, а нюх притуплялся. Нужна доза. Много сладкого белого порошка, веером рассыпанного по столу. То, что вновь заставит дышать. То, что поможет пережить еще одну ночь. А там будь что будет…

Однажды все изменилось. Мне приснилась мама: голый, холодный, с отрубленными конечностями труп. Я услышал ее крик: дикий, раздирающий душу. А после этого увидел себя в гробу. Вокруг стальной коробки на коленях рыдали родные. Протягивая руки, Ферни шептал: «Вернись!» Крышка захлопнулась. Меня стали опускать в землю, хотя я был жив. Стуча кулаками в крышку гроба, вопил изо всех сил, обливался потом. Меня никто не слышал, только эхом отдавалось в ушах: «Вернись!»

Очнулся от собственного крика. Слетев с кровати, упал на пол. Голова кружилась, тело трясло, меня рвало кровью. Бурая рвотная масса заливала все вокруг. Казалось, выблюю все внутренности. Я захлебывался в собственной рвоте, и рядом не было никого, кто бы помог. Только голос брата отдавался барабанной дробью в ушах. Казалось, слышу его отовсюду. Я закрывал уши руками, пытаясь заглушить его. Но с каждым вздохом голос становился громче.

«Вернись! – вопил он как безумный. – Вернись домой!»

А затем я увидел его бледное, перекошенное от злости лицо. Стиснутые губы и глаза с расширенными зрачками. За его спиной стояла черная тень. Смотрела и манила к себе костлявым пальцем. Я мотал головой, пытался отодвинуться от них как можно дальше. Ноги не слушались, я ползал на животе, подтягивая себя руками. Поскользнувшись о собственную блевотину, упал лицом на пол. Тошнотворный запах ударил в ноздри. Я перевернулся. Тело дергалось в конвульсиях, изо рта шла пена. Последнее, что помню: приглушенный смех смерти, отдающийся в ушах.

В то же утро я сбежал. Добрался до аэропорта на попутке. При мне были лишь паспорт и кредитные карточки. Купив билет, улетел первым же рейсом. Кутаясь в плед, стуча зубами от очередной ломки, молил Бога о скором приземлении. В Рио меня встретила машина скорой помощи в сопровождении Ферни. Не знаю, как он узнал о моем прибытии, да это и неважно.

Следующие несколько месяцев я провел на койке в больнице. Избавиться от наркотической зависимости оказалось непосильной задачей. Ломка была чудовищной – я выл в голос от раздирающей боли. Казалось, кости пытаются вылезти наружу. Меня привязывали к кровати, кололи анальгетики, но бесполезно. Я чувствовал все! Ферни был рядом, поил каким-то снадобьем. Противным на вкус и вязким, как смола. После него рвало. Из меня выходила смесь крови и зеленой жидкости. После чистки становилось легче, и я засыпал.

Отец не знал, в каком я состоянии. Ферни сохранил в тайне мое возращение. Брат не отходил от меня. Как маленького, кормил с ложечки. Мы поменялись ролями – теперь он поднимал меня на ноги. Было стыдно, я не понимал, как докатился до такого. Лежа пластом и смотря в потолок, я поклялся себе, что больше такого не допущу. Не имею права.

Я встал на ноги. Было нелегко, но я справился. Вернув себя, пошел ва-банк. Расточительство не осталось безнаказанным – я потерял половину состояния. Многие акулы модельного бизнеса, узнав о моем «отпуске», расторгли контракты. Никто не хотел сотрудничать с наркоманом. Пришлось все фактически начинать с нуля, доказывать свою надежность.

Решив не биться головой о бетонную стену, я ушел в новую нишу. Меня привлекло строительство. Вложив инвестиции в крупный строительный проект, я обогатился. А получив прибыль, стал скупать акции мелких компаний, соединяя их в большую корпорацию. Через три года я не только вернул утраченную половину состояния, но и стал в десять раз богаче, чем прежде. Удостоверившись в моей дееспособности, модельные дома снова предложили сотрудничество. Я соглашался, но на своих условиях. Теперь, когда у меня был иной источник дохода, я мог погнуть пальцы.

Бросить Моник оказалось не так просто. Женщина проявила настойчивость. Через полгода после моего побега приехала в Рио, купила дом и стала посещать светские мероприятия. Хорошо изъясняясь на нескольких языках, сразу влилась в тусовку. О ней распускали слухи. Дамы восторгались ее вкусом и сдержанностью. Мужчины же, пуская слюни, обсуждали самые пикантные части ее тела. Для них она экзотика, европейский сексуальный цветок. Все жаждали ощутить его аромат, но Моник хотела только меня. Она пыталась вернуть наши отношения, но я отвергал ее. До последнего держался в стороне.

Моник была неуравновешенной. Она преследовала меня, бросалась на шею. Закатывала истерики, больше напоминающие комедию. Кричала, обзывала чертовым сукиным сыном. Выла во всю глотку, что я паршивый негодяй, бросивший беременную женщину. Я злился, встряхивал ее и под охраной отправлял домой.

Не получив нужной реакции, Моник пошла дальше. Со свитой заявилась ко мне в резиденцию. Они перестреляли охрану, залили кровью территорию поместья. Я был в офисе и понятия не имел, что происходит дома. Мне позвонил раненый Хосе. Брат кричал о вооруженном нападении, о том, что весь сад усеян трупами. Трясясь, как осиновый лист, я бросился домой.

Я знал, что расплаты ей не миновать. Нельзя напасть на ребенка ассасина и остаться безнаказанной. Отец повернутый, для него мы смысл жизни. Когда я смотрел в его глаза, мне самому становилось страшно. Не было ни принципов, ни сдерживающих факторов. Он не знал прощения. И дело не в самом факте смерти. Он карал. Добивался, чтобы жертва сама молила о смерти. Моник не прожила и суток. Отец отдал ее своим людям. Клан развлекся на славу. Они пустили ее по кругу, изнасиловали всей толпой.

Я надеялся, что смерть избавит от этой женщины, но она продолжала меня преследовать. Влезала во сны, насмехалась. Сны неумолимы. В них я слышу ее голос, смотрю в перекошенное от ярости лицо. Вижу смерть: огромную черную тень с лицом Моник и желтыми глазами. Причем не только в кошмарах, но и наяву. В такие моменты перестаю воспринимать реальность, мечусь, ору на весь дом. Даже набрасываюсь на охрану, пытающуюся успокоить меня. Я ненавидел Моник, хотя понимал, что ненависть лишь отражение гнева. Презирал себя за слабость, отрицал то, что довел ее до края. Она любила меня, а я ее использовал.

Провел пальцем по снимку, обводя контуры лица. Помню, как она смеялась, когда ее насиловали. Как кричала в затемненное стекло, за которым я стоял: «Ты трус, ди Барросо! Я вернусь за тобой, слышишь? Ты сдохнешь!» Тогда меня хватило от силы минут на десять. Сбежал. Не мог смотреть на казнь, слышать крики.

После не раз пожалел, что не спас ее тогда. Это было в моей власти. Ее могли наказать, но не казнить. Тогда во мне взбунтовался «глава семьи». Глубоко внутри понимал, что если Моник выживет, то снова нападет. Хосе остался жив, но эта сука прострелила ему ноги. Сама выпустила обойму в ребенка. Я нашел его истекающим кровью за конюшней, без сознания. Через час его оперировали, был задет седалищный нерв. Хосе мог вообще не подняться, но, слава богу, судьба его пощадила. Я не мог рисковать. Милосерднее было пристрелить Моник, но отец не позволил. По рассказам его людей, Хуан до последнего смотрел на казнь врага.

При вскрытии у Моник обнаружили рак. Помню, как в шоке уставился на медицинское заключение. Не мог поверить в то, что вижу. Позвонил в Рим, поговорил с ее лечащим врачом. У Моник была третья стадия. Химиотерапия плодов не дала, болезнь прогрессировала. Она знала, что умрет. Хотела забрать меня с собой. Чудовищное и эгоистичное желание. Если бы я не убрался из Рима, то разделил бы ее участь. В могиле лежали бы вместе. Судьба снова показала, кто главный.

Я открыл ящик стола, закинул туда фотографию. С глаз долой! Она мертва, а я жив! Не позволю этой суке управлять собой из загробного мира. Хватит!

Голову пронзила резкая боль. Я схватился за край стола, потер саднящие виски. Казалось, голова сейчас лопнет. В последнее время алкоголь перестал помогать. Расслаблял лишь на время, а после становилось еще хуже.

Я вернулся мыслями к изначальному источнику боли. Разозлился. С досадой выплюнул:

– Шлюха!

Меня затрясло. Изнутри вновь рвалась злоба, сжигая любые доводы разума. В душе поднималась волна ярости. С каждым выдохом разрасталась. Хотелось рвануть наверх и вытрясти из нее правду. Кто он? Кого ты представляла, целуя меня? КОГО?

С размаху ударил кулаком по столу. Еще раз, затем еще. На костяшках пальцев выступила кровь. Ярость закипела еще сильнее. Одним движением перевернул стол. Под грохот падающей лампы толкнул книжный шкаф. Оттуда посыпались книги. Швырнул об пол старинную вазу. К черту! У дряхлой вещи нет ценности.

Я громил кабинет, уничтожая все, что скупил на антикварных аукционах за последние пять лет. Антиквариат как шлюха: красивый с виду, гнилой внутри. Однажды я уже купился на женскую красоту. В итоге чуть не лишился жизни. Гниль заразна. Передаваясь, как болезнь, заражает изнутри. Блондинка уже впрыснула в меня свой яд! Достаточно! Ни одна сука не доведет меня до гроба. А если попытается, то последует за Моник.

 


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 6; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.023 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты