Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 9. Блондинка спала. На ее неподвижную фигуру падал лунный свет




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

Блондинка спала. На ее неподвижную фигуру падал лунный свет. Я смотрел на изгибы тела, виднеющиеся под тонким одеялом. Сколько в них женственности, очарования! Чувствовал себя восторженным идиотом, разглядывающим совершенное творение природы. Никакой угловатости, резкости – плавные, округлые линии, от вида которых пересыхало в горле.

Я судорожно сглотнул.

Она в моей кровати. Всегда считал спальню исключительным местом. Сюда не пускал ни одну свою шлюху. Их трахал в съемной квартире. Сама мысль притащить женщину в дом казалась для меня дикостью. Семья – святое. Осквернять их взоры грязью нельзя. Но с ней я нарушил собственные правила. Приволок в дом, уложил в свою постель. Теперь смотрел, как она лежит полубоком поперек кровати, обнимая подушку. Видимо, так спит дома. Но здесь не ее дом, хотя отчего-то при этой мысли сердце забилось сильнее.

Я смотрел на обнаженную грудь, которую хотелось ласкать бесконечно. Она поднималась и опускалась в такт дыханию, подсвеченная призрачным сиянием луны. В этой картине ощущалось что-то мистическое, волшебное и оттого еще более притягательное. Таким же волшебством была наполнена картина, нарисованная отцом.

На ней была моя мать. Простой карандашный рисунок, в который вложено неимоверное количество чувственности и нежности. Мама стоит полубоком, чуть повернув к художнику голову. Воздушное легкое платье волнами струится с плеч, нежными складками оголяя спину. Полупрозрачная ткань словно шевелится на ветру, грозя упасть к ногам женщины, на лице которой застыло выражение блаженства.

Всякий раз, когда я смотрю на рисунок, внутри рождается ощущение умиротворения. Священный трепет, словно в руках держу старинную реликвию, не имеющую ценников и аналогов. Произведение искусства. Искусство любви, веры, надежды. Мгновение, когда можно успеть запечатлеть затаенную радость, сквозившую в легкой улыбке матери. Мгновение, когда можно увидеть, как искрятся лучи утреннего солнца в ее темных волнистых прядях, кольцами спускающихся вдоль обнаженной спины.

Так мог нарисовать ее только отец – я не сомневался в этом. Рисунок дышал интимностью, сквозящей в каждой тщательно прорисованной линии. Каждая впадинка на теле, каждая складка платья, каждый локон. Художник настолько точно передал детали, что не оставалось сомнений в глубине отношений между ним и натурщицей.



Взаимные гармоничные чувства. Ласка, нежность, принятие. То, что стало такой редкостью в жизни. То, что превратилось в ходовой товар. Любовь, поддержка, верность – эти понятия обесцениваются, уступая место рыночным отношениям. Человек стал частью коммерческой паутины. Ценен до тех пор, пока приносит прибыль. Плохих игроков сбрасывают с шахматной доски. Никто не хочет тянуть на себе лишний груз.

Я понимал, почему она не смогла жить без отца, почему ушла вслед за ним. Жизнь без него угасла, лишилась смысла. Попытка заглушить боль наркотиками ни к чему не привела. Реальность все равно настигла. От себя не убежать, рано или поздно придется принять правду. Столкнувшись лицом к лицу, сделать выбор – бороться за свое существование или сгинуть.

Когда находишься на самом краю, хочется сдаться. Сделать последний шаг и со всем покончить. Рассудок молчит – он устал бороться. Устал жить в выдуманных мирах. Хочется избавиться от всего, уничтожить одним махом все, что причиняет боль. Ведь это так просто... Нужно лишь собраться с духом и шагнуть в пропасть.



Я знаю, каково это – ощущать холодный поцелуй смерти на губах. Неоднократно всматривался в ее черные глубины с крыши высотки. Кажется, достаточно сделать шаг – и все мучившее ранее исчезнет.

В такие моменты я всегда задаюсь вопросом: а что дальше? Что будет после того, как мозги разлетятся по асфальту? Обрету я покой или страданий станет еще больше? Вдруг смерть станет началом новых испытаний. Вдруг то, что есть сейчас, покажется раем. Кто знает, что с нами происходит по ту сторону.

Испокон веков самоубийц считали приспешниками дьявола. Их даже хоронили отдельно. Закапывали кости за пределами кладбища.

Добровольно обрекать себя на вечные страдания...

Мне хватит и того дерьма, что имею! Как бы человек ни силился, в душе он остается трусом. Делает все возможное, чтобы уберечься от беды. Мы боимся неизвестности, ищем тысячи оправданий своим поступкам. Невозможно бороться с тем, чего не знаешь. Трусость, благоразумие – слова разные, но смысл в них один. Мы любим жизнь и делаем все, чтобы она продлилась как можно дольше. Если бы существовал эликсир долголетия, его бы глушили вместо алкоголя. Каждый из нас отдал бы состояние за еще один лишний год. Но у каждого свой срок. Его нельзя увеличить, можно лишь укоротить.

Что мама и сделала. Вместо того чтобы бороться, она сдалась. Добровольно отдала себя в руки смерти. Тяжело признаться, но часть меня ненавидит ее за это. Не могу простить ее за то, что оставила меня. Да, я не мог заменить ей отца, но отобрать у ребенка материнское тепло… Очень жестоко! Малыш нуждается в матери, именно она учит его любить и быть любимым. Никто не сможет заменить ее. Мама не подумала об этом. Ее боль перекрыла доводы разума. Она предпочла умереть.

Наверное, каждый желает разделить свои чувства с другим. Стать единым целым. Понять, что чувства искренни и взаимны. Это не глупая мимолетная влюбленность. Не одержимость страстью и не ослепление похотью. Это нечто более глубокое, чем то, что можно описать словами. Для истинной любви нет описания. Я хотел испытать ее, но жизнь подбрасывала мне лишь новые испытания. Хотелось, чтобы меня искренне любили, чтобы женщина жила мной, чтобы я действительно был для нее миром. Но видел в глазах женщин лишь страсть, жадность и тщеславие. На большее я и не могу рассчитывать. Что пожал, то и получи!

Я отвлекся от воспоминаний и перевел взгляд на спящую женщину. Светлые волосы блестели в лунном свете, спускаясь по плечам к спине. Утреннее солнце рисунка и луна глубокой ночи в реальности. Я вспоминал изображение матери и видел перед собой живую девушку. Те же плавные изгибы, выступающие ключицы, ямочка на щеке. Сейчас это казалось мне невероятным. Слишком нереальным, чтобы быть правдой.

Помню, как нашел тот рисунок. Забыл, зачем мне понадобился Хуан. В тот вечер я заглянул в его кабинет. Мастера не оказалось на месте. Меня всегда привлекала его обитель. Именно так отец называл свой личный кабинет. Здесь он проводил много времени. Работал, отдыхал, проводил деловые встречи. У него было два кабинета: один дома, второй на полигоне. Но предпочитал он домашнюю обстановку. Не хотел оставлять семью без присмотра. Зоркий взгляд мастера всегда следил за каждым из нас. Он анализировал поведение, душевное состояние, телесные движения. Хуан мало говорил, но это не значит, что он оставался безучастным в беседах. Как раз наоборот. Молчание мастера – самое страшное, что может случиться с человеком. Никогда не знаешь, что он просчитывает в ту или иную минуту. Он может слушать тебя и одновременно разрабатывать план очередной операции. Чем дольше молчит, тем большая вероятность, что у тебя проблемы.

Я подошел к столу, на котором стопками лежали какие-то бумаги, счета. Чуть поодаль стояла початая бутылка бренди и пустой стакан. Слева, на отдельной тумбочке, стояли наши детские фотографии.

Он до сих пор хранил их у себя. И на каждой запечатлено одно и то же – ребенок на руках отца. Самая старая, выцветшая фотография – со мной. Испуганный семилетний волчонок сидит на коленях сильного волка и жмется к нему. Большие руки обнимают, закрывая от мира. Каждый раз, глядя на снимок, меня трясет. Сама мысль о том, что он видит меня таким, приводит в бешенство. Нет, я больше не тот малолетний слизняк. Черт возьми, я вырос! Я просил его избавиться от фото. Резкое «НЕТ» окатило, словно ушат ледяной воды. Большего не требовалось. Мастер не объясняет своих поступков – он отдает приказы.

Я приблизился к столу. На другом его краю лежала старинная книга в кожаном переплете, хранимая вот уже несколько веков. Она передавалась от мастера к мастеру.

«Катори-синто-рю» – древний трактат одной из четырех великих школ бу-дзюцу. Самой старой и значительной в истории японских боевых искусств. Теория «дзюцу» основана на религии Синто и эзотерическом буддизме Сингон. Боевая техника в «Катори-синто-рю» неразрывно связана с ритуалами, которые являются мощным средством психологической подготовки война к смертельной схватке. Чтобы стать учеником школы Катори, нужно пройти особую церемонию посвящения. Во время нее ученик подписывает своей кровью письменное обязательство следовать воинской традиции «Катори-синто-рю» и соблюдать заповеди этой древней школы. Для воина это становится не просто красивым показательным выступлением, а смыслом жизни.

Ассасины не являются последователями школы. Знания Хуан приобрел вне стен клана. Отец не любил говорить об этом. Эту часть своей жизни он предпочитал не вспоминать, как, в принципе, и все то, что было до нас.

Среди бумаг я увидел рисунок. Схватив его, всмотрелся в изображенную женщину. Такая же красивая, как в моих воспоминаниях. Тот же маленький носик, пухлые губы, мягкий подбородок, копна кудрявых темных волос. Я не мог наглядеться. В горле застрял ком. Меня трясло. Я провел пальцем по рисунку, повторяя мамин профиль. Едва сдерживал слезы.

– Джонни?

Я обернулся и встретился взглядом с потемневшими глазами Хуана. Отец застыл в дверях. Он почти прошептал мое имя, но я его услышал. Низкий, свистящий шепот, в котором сквозило едва сдерживаемое волнение. На лице отца явственно проступило выражение обреченности и тоски.

Он смотрел на меня так, словно я хотел забрать нечто очень ценное в его жизни. Перевел взгляд на рисунок, который я бережно держал в руках. Обычный альбомный лист, сложенный вдвое, как открытка. Местами, когда художника одолевали эмоции, карандашные штрихи были решительными, глубокими, хорошо прочерченными. Задумчивость автора выдавало легкое касание грифелем бумаги. Я остро ощущал настроение художника. Расстаться с картиной было выше моих сил.

Слова вылетели сами:

– Можно, я заберу его?

Хуан сдержанно кивнул. Его лицо оставалось напряженным.

– Спасибо, – бросил я на ходу, вылетая из кабинета.

Перекошенное от боли лицо мастера долго еще стояло перед глазами. Невысказанная боль, которую он всегда умело контролировал. Видимо, отец в тот вечер перебрал со спиртным. Чуть ослабил контроль над эмоциями. Он был не в себе. Я оторвал его от каких-то важных размышлений и воспоминаний, вторгся в его обитель. Иных причин для такого поведения у него не было. Рисунок ничего не значит – скорее всего, Хуан просто разбирал бумаги, не зная, что с ними делать. Позже, желая успокоить совесть, я спросил отца, собирался ли он мне отдать находку до того, как я забрал ее сам. Он кивнул. Все встало на свои места. Рано или поздно я получил бы картину. Я мог дышать свободнее.

Для меня, вернувшегося из тюрьмы, этот рисунок стал душевным бальзамом. Глядя на него, я ощущал настроение матери. Чувствовал ее затаенную улыбку, едва сдерживаемый легкий смех. Я так по ней скучал…

Часть меня умерла в тот день вместе с ней. Часть сердца, вырванная с корнем из груди. Холодная безмолвная могила вбирала в себя слова, которые я мог сказать только ей. Те признания, которыми хотел делиться, нашептывая матери на ухо. Она бы смеялась знакомым до боли легким звонким смехом и трепала меня по волосам. Моим собеседником стал могильный камень – холодный, безликий, неподвижный. Мама исчезла, оставив после себя улыбку в карандашном наброске. Кокетливый взгляд, чувственный изгиб спины, тонкие пальцы, задумчиво касающиеся подбородка.

Я приношу ей розы. Нежно-розовый оттенок лепестков, длинные крепкие стебли, круглые аккуратные листья. Мама говорила, что такие цветы дарят счастье. Ферни, как одержимый, выращивал розы в своих теплицах. Холил и лелеял их как нечто драгоценное. Я до сих пор не могу зайти к нему в теплицу. Сердце судорожно сжимается от боли. Хватает одного воспоминания о розовом букете в тонких мягких ладонях. Символ смерти, чей сладковатый аромат преследует меня всю жизнь.

Когда приезжаю на кладбище, запах улетучивается. Дышать становится легче. В эти мгновения ничто и никто не стоит между нами. Моя охрана не заходит на территорию кладбища. Хуан запретил им ступать на холодную землю. Знает: если увижу их рядом – сорвусь! Эти минуты принадлежат только нам. Мне и ей.

Приезжаю я к ней часто. Раз в неделю выделяю день, чтобы посетить ее. Подолгу сижу у могилы. Склонив голову, рассказываю, как провел неделю. Слезы льются по щекам, я не сдерживаю их. Скорбь необъятна! Часто шепчу, что хочу поменяться с ней местами. Что она заслуживает жизни больше, чем я. Знаю, мама бы не одобрила моего образа жизни. Она хотела видеть меня другим. Сильным и независимым. Я не оправдал ее надежд. И от этого становится еще хуже. Знать, что разочаровал ту, кого любил больше жизни, слишком больно.

Ее могила чиста, на ней нет ни соринки. Я тщательно слежу за этим. Убираю сорняки и мусор с надгробной плиты. На могиле всегда лежат свежие розы. Их приношу не только я. Помимо меня есть еще кто-то, кто навещает ее. Понятия не имею, кто это может быть. Возможно, старый друг или дальний родственник. Как бы то ни было, я рад, что о ней помнят.

Мать похоронена на юго-восточном кладбище São João Batista в районе Ботафого, хотя должна была лежать рядом с отцом на кладбище, размещенном на территории родовой усадьбы. Хуан распорядился, чтобы ее похоронили здесь. Знал, что я не смогу ступить на ту землю после случившегося. И он был прав. Страх мучает меня до сих пор. После стольких лет ничего не изменилось. Те же ощущения, та же дрожь в руках. Я не могу побороть себя. Пробовал. Неоднократно делал попытки, но каждый раз останавливался у самых ворот. Меня начинало трясти как наркомана при ломке. Не могу ступить на эту проклятую землю! Точно так же, как не могу разобраться в своих ощущениях, когда смотрю на спящую в моей постели женщину.

Мне не нравились мои мысли. Мысленно поднимал блондинку на тот уровень, где она не имела права находиться. Она всего лишь закуска на пару ночей. Так какого черта я сравниваю ее с матерью? Почему возвожу на пьедестал? От досады я заскрежетал зубами. Дьявол меня побери! Что я творю? О чем думаю? Хотелось двинуть себе по морде.

Женщины. Их много, но на вкус все одинаковые. Чем блондинка отличается от других? Менее доступна, чем они? Более самонадеянна, образованна? Я не различал внешней красоты, женщины достигли совершенства в работе своей фантазии. Здесь явно что-то не так. Я испытывал раздражение, досаду на самого себя. Занимаюсь глупостями вместо того, чтобы двигаться дальше.

Мысленно представлял, какой фурор женщина произведет за завтраком. Первой в себя придет Нати. Неправильно истолковав посыл, подумает, что блондинка моя невеста. Затем к процессу идентификации подключится Хосе.

От последней мысли передернуло. Уже два года активно ноет, что хочет племянника. Если блондинка ему понравится, жди беды. Брат не успокоится, пока не добьет меня.

Хосе – ходячее бедствие. Ему плевать на правила, установленные в доме. Издевается даже над отцом. Вывести из себя мастера трудно, но только не для Хосе. Доводить отца до ручки у него получается мастерски. Не помогает никакое наказание. Если у ребенка отобрать игрушки, он начнет развлекать себя сам. А это в сто крат хуже. Фантазия у младшенького буйная. Если ему что-то придет в голову, остается только молиться. Хосе не остановится ни перед чем!

Вспомнить только, что он выдал пару часов назад…

Увидев, как вношу в дом обмотанное лишь в простыню женское тело, Хосе мрачно поинтересовался:

– Ты что, труп домой притащил?

Я промолчал. Ляпну лишнего – пожалею. Хосе не разделял моего стремления хранить секреты. В этом он пошел в Нати. Такой же любопытный и болтливый, как мать. Скрыть что-то от Нати нереально. Задавая ненавязчивые вопросы, она, как настоящий шпион, выведывает всю нужную информацию. Причем даже не заметишь, как сам раскроешь все карты. Поэтому предпочитаю молчать. Молчание – золото! Нет слов – нет информации.

Не обращая внимания на хмурый взгляд брата, прошел мимо. Он поплелся следом. Я ускорил шаг. Давай, Джонни, поднажми! Иначе не отделаешься от него!

Сзади послышался полный любопытства голос:

– А мы где ее зароем? В саду?

Я покачал головой.

– Можно еще в реку скинуть, – с сомнением предложил он. – Правда, течение тут не очень, выплывет. А еще…

Пока мы поднимались, Хосе выдал еще пятнадцать вариантов, как избавиться от трупа в «домашних условиях». При разрубке тела в ход пошла бы вся утварь, имеющаяся в доме. Включая стиральную машину и газонокосилку.

Где он всего этого поднабрался? Так! Немедленно отключить кабельное телевидение и обрубить интернет.

Будто не замечая моего мрачного взгляда, братец продолжал:

– Слушай, а отцу скажем? Он вообще в курсе, что ты трупы домой таскаешь?

– Не приплетай его сюда!

– Я смогу сохранить твой секрет! – пропел младшенький.

Ну, начинается!

– Не бесплатно, конечно! – заговорщицки добавил он. – Думаю, договоримся!

Я молчал.

Он ткнул меня локтем в бок.

– Братья должны помогать друг другу, правда?

Я вздохнул. На миг даже стало интересно, что приспичило нашему чаду на этот раз. Последнее его показательное выступление чуть не довело отца до инфаркта. Хосе влез ночью в мою машину и пробил ею ворота усадьбы. На вопрос: «Зачем?» – похлопал глазами и заявил, что не мог пропустить концерт любимого исполнителя. Хуан был в ярости. Ситуацию спас Ферни – забрал младшенького к себе на две недели. Хосе пришел в неописуемый восторг. К моменту возвращения заявил, что теперь будет жить с Ферни. От услышанного брата перекосило. По его виду нетрудно было догадаться, что за эти дни Хосе выжал из него все соки.

– Заберите его, – шипел он еле слышно. – Пожалуйста!

Хосе обиделся на Ферни. Назвал предателем и не разговаривал с ним месяц. Было забавно смотреть, как младшенький корчит недовольные рожи при появлении брата. Стоило Ферни предложить Хосе забирать его на каждые выходные, как обида прошла за секунду. Он снова вился вокруг брата и душил того в объятьях.

Излюбленные его «обнимашки» доводили меня до коматозного состояния. Хосе незаметно подкрадывался сзади, набрасывался, а затем стискивал человека в стальных объятиях. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Стоишь, как идиот, и просишь отпустить себя. Будучи маленьким, Хосе цеплялся за ноги. Повисая, использовал их в качестве качелей. Тащить его на себе – то же самое, что привязать к ногам булыжник. Также неплохо шла в ход чужая спина. Если он ловил тебя спящим на животе, то ты немедленно превращался в лошадку.

Избавиться от вопящего во всю глотку ребенка не так-то просто. Хотя после Ферни уже ничего не страшно. Ладно, вру. К Хосе я не был готов. Поправочка: никто не был готов. Находясь рядом со мной, маленький Ферни молчал. Хосе же орал круглосуточно. Ему не нравились ни каша по утрам, ни сказки на ночь. Усыпить ребенка становилось непосильной задачей. Нати готовила сыну специальный травяной отвар, после которого тот отключался. Только так семья могла спокойно спать по ночам.

Приняв мой усталый вздох за согласие, Хосе довольно выдал:

– В общем, так! Хочу мотоцикл. Я тут такую деточку черную нашел: не мотоцикл, а сказка, и…

Я резко затормозил. Остаток фразы уже не слышал. Перед глазами одна за другой замелькали сцены. Ферни без сознания лежит в операционной, ему делают электрошок. Разряд. Бездыханное тело подскакивает на койке. Еще разряд. Бесполезно. Кривая линия на мониторе превращается в прямую. Время смерти: 14.02. Громкий крик вырывается из горла. Нет! Нет! Не-е-ет!

Будто просыпаюсь ото сна. Вздрагиваю. Смотрю на брата, в ушах все еще отбивается: «Время смерти: 14.02».

– Ну, пожалуйста! – ныл Хосе. – Она такая красивая!

– Никогда! – прошептал я еле слышно. – Ты никогда не сядешь на байк.

– Но…

– Пообещай мне!

– Но…

– Пообещай! – рявкнул я.

Хосе поджал губы.

– Ну и ладно! – обиженно протянул он. – Попрошу Ферни. А ты можешь хоть спать с этим трупом в обнимку, мне все равно!

Вскинув подбородок, младшенький ретировался.

Время смерти: 14.02.

Тряхнув головой, я чуть ли не бегом кинулся в спальню.

Мысли вернулись к женщине, которая так сладко спала в моей кровати.

Держась за дверной косяк, смотрел на нее. В груди медленно, но верно расползалось тепло. Снова поймал себя на мысли, что двигаюсь с ней по кругу. Тепло сменялось жаждой, жажда – яростью, ярость – болью, а боль снова теплом. Это как кататься на американских горках без остановки. Тошнит, а выйти не можешь.

Сама того не осознавая, блондинка заставляла меня испытывать то, от чего я убегал всю жизнь. Контроль над другими любит тот, кто сам не умеет держать себя в руках. Нам кажется, что, контролируя других, мы сможем взять верх над собой. Но это не так. Нельзя подарить себе то, чего не существует в природе. Никто не может контролировать себя. Это то, что существует отдельно от нас.

Эмоции управляют нами, подчиняют волю. Да, можно проглотить боль, удерживая маску на людях. Но это лишь отсрочка. Эмоции все равно прорвутся наружу. Рано или поздно вывернут человека наизнанку. Поэтому столько суицидов. Человек не выдерживает внутреннего напора. Происходит взрыв – и он падает в пропасть. Одни, как и я, топят эмоции в бутылке, другие курят «травку», третьи выбрасываются из окон. У каждого свой способ заглушить боль.

Мои эмоции несли с собой гибель. Впадая в ярость, я мог забить человека до смерти. Именно поэтому отец посылал со мной нянек. Они охраняли не столько меня, сколько окружающих, которым могу причинить вред. Всегда начеку, знают, что сорваться могу в любой момент. Без предупреждений и явной угрозы. Не церемонясь, скручивали и вырубали. Приказ отца короток: обезвредить и доставить домой. Большего не требовалось!

Не знаю, как бы поступил, если бы мой сын творил подобное. Скорее всего, запер в бункере до конца дней своих. Лояльность Хуана поражала. Он не только позволял мне гулять на свободе, но и учил быть сильнее. Казалось бы, зачем психопату вырабатывать в себе силу? Для чего она ему? Чтобы убивать? Отец придерживался иного мнения. Говорил, что человек сам выбирает, как ему вести себя.

«Запомни, сынок, никто не может решить за тебя, как действовать. Это твой выбор! Выберешь правильно – получишь отдачу. Нет – ответишь за проступок. Главное – это готовность ответить за свои действия. Иное – лишь слова!»

Даже фраза: «Я псих», – не спасала ситуацию. Отец говорил, что даже психи несут ответственность за свои действия. Неважно, кто ты! Важно то, что выбираешь!

Мой выбор – насилие. В этом я похож на Моник. Она тоже уничтожала все, к чему прикасалась. Мы с ней были словно заведенные бомбы с истекающим на таймере временем. Стараясь получить как можно больше, как ураган, проносились по земле. Ее бомба взорвалась раньше. Я же перегрыз провод зубами, подарил себе еще немного времени. Много ли у меня его в запасе? Сложно сказать. Год, два, может, и больше. Судя по тому, как меня ангелы вытаскивают с того света, могу предположить, что жить буду долго. Хотя, кто знает, что приготовила судьба.

Мотнул головой, прогоняя наваждение.

Нужно прийти в норму! Сейчас же! И так проблем по горло, не хватало еще позволить шлюхе скинуть себя в пропасть. Я уже побывал там однажды – более не жажду. Если подсяду на героин, уже ничто не спасет. В прошлый раз еле выкарабкался. Те безумные ночи ломки не забуду никогда. Меня предупредили, что второй заход окажется летальным. Организм не выдержит.

Женщина в моей кровати шевельнулась. Застонала. Не веря ушам, я прислушался. В ее стоне я четко различил свое имя. Волна ярости затопила с головой. Какого черта?! Опять играет? Думает, куплюсь на это? Она не может желать меня после всего, что я с ней сделал. Невозможно! Презрение, ненависть, желание отомстить… Похоть в список не входит. Хотя ради выгоды шлюха разыграет и этот спектакль. Ей все равно, перед кем раздвигать ноги.

Уши оглушил протяжный стон. Выдохнув мое имя, девушка изогнулась дугой. Одеяло сползло с нее, открывая моему взору ранее спрятанные участки. Я смотрел, как ее кожа белеет в лунном свете. Местами ее покрывала испарина, вызывая неистребимое желание прикоснуться. Я дрожал, пытаясь держать себя в руках. Твою мать! До боли стиснул зубы. Хочу ее! Кровь отлила от головы и устремилась вниз. Хватит терпеть и думать, когда нужно просто брать. Без компромиссов, без сомнений. Брать. Здесь и сейчас. Раздираемый яростью и желанием, я двинулся к ней.

 

***

Борьба с чувствами – это непрекращающийся бой за свободу, за жизнь без оков. Ты воюешь с собой, пытаешься разорвать цепи, сковывающие тебя. Вырваться на свободу и наконец-то обрести уверенность, что сама повелеваешь жизнью. Не дано сбросить цепи тому, кто сам заковал себя. Не дано стать свободным тому, кто сам сделал из себя раба.

Я не знаю, за что борюсь и что обрету в итоге. Что я отстаиваю: свою независимость или стремление слиться воедино с желанным мужчиной. Кажется, что я тщетно пытаюсь разорвать цепи, которыми скована по рукам и ногам.

Мне трудно дышать. Я лишь беспомощно пытаюсь пошевелиться ради того, чтобы он обратил на меня внимание. Ради того, чтобы перестал изводить меня своим горящим взглядом. По его напряженному лицу я не могу прочитать того, о чем он думает. В такие мгновения понимаю, что мне некуда бежать. Человек с таким взглядом найдет меня везде. Найдет и поставит на колени.

Многие думают, что можно получить власть над человеком, лишь завладев его телом. Это не так. В каждом из нас есть гордость – дочь эгоизма. Пока она не сломлена, человек будет бороться. Его дух останется на воле, подстегивая раба к побегу. В душе разгорится война не на жизнь, а на смерть. Уйти или остаться? Какой шаг приведет к свободе, а какой окажется фатальным?

Иное дело – эмоциональная привязанность. Цепи уже не нужны. Они превращаются в элемент декора, скрывая усмешку хозяина, наблюдающего за своей рабыней. Она сама придет к нему. Встанет перед ним на колени и послушно склонит голову, позволяя защелкнуть ошейник. Как бы жестоко с ней ни обращались, какую бы боль ни причиняли, она никуда не уйдет. Для нее нет иной жизни, чем дом хозяина. Для нее нет другой воли, кроме воли хозяина. Она боится его и обожествляет одновременно. Для нее он самый важный человек в жизни. Она смиренна и покорна перед его грозным взглядом. Она принадлежит ему, втайне надеясь, что хотя бы его частица находится в ее хрупком сердце.

Я боялась быть чужой тенью. Страх потерять себя был настолько силен, что я не подпускала к себе никого близко. Считала расстояние благом, не позволяла другим пробить мою броню. Парни потешались надо мной, называли фригидной и странной. Я обходила их стороной, не позволяя прикасаться к себе. Саша был единственным исключением, но и этот опыт принес лишь боль.

Страхи воплощаются в жизнь. Чем сильнее чего-то боишься, тем вероятнее встретиться с этим в реальности. Мой страх обрел жизнь.

Первый удар нанес Фернандес. Сковал душу и пробил в моей броне дыру. Возможно, вернись я в свой мир, то смогла бы восстановиться, но принятое на эмоциях решение стало фатальным. Я пожалела его! Восприняла его боль как свою. Проявив сострадание, вырыла себе яму.

Жалость губительна. Стоит проявить хоть каплю, как тут же становишься жертвой. Пелена застилает глаза. Глядя сквозь призму, уже не видишь, что на самом деле происходит в реальности. Тебе жаль человека, и эта жалость губит тебя! Тот, кого жалеешь, вовсю пользуется своими привилегиями. Садится на шею и делает донором. Ты превращаешься в человека, который по собственному желанию отдает свою энергию. Вампир питается тобой, отбирая жизнь.

– Эмоциональный шантаж – легкая техника! – Фернандес повторял эту фразу из раза в раз, обучая меня мастерству.

Тогда еще я не понимала, что он использовал ее на мне. А когда осознала, было поздно!

Второй удар, нанесенный его братом, разрушил меня до основания. Он не только поставил на колени физически, но и скрутил изнутри. Я попала в ловушку собственных желаний. Можно ли победить того, кто оставляет на сердце шрамы? Того, чьи поцелуи жгут кожу, а прикосновения заставляют умолять о большем? Он живет во мне! Борясь с ним, я борюсь собой!

Наша война проходит в реальности, где я играю свою роль. Держа на публике лицо, втайне мечтаю о запретном. Но засыпая, я отпускаю себя. Позволяю себе погрузиться в омут своих желаний. Во сне мне не нужно бороться, ненавидеть его. Я отдаю ему всю себя. Это мой секрет, который я тщательно скрываю от мира. Понимаю, что если правда выйдет наружу, смерть придет за мной. Фернандес не прощает измен, это я уяснила хорошо.

В юности я стыдилась своих желаний. Считала, что только озабоченная женщина жаждет подобного. Но, став старше, признала существование такого голода. Сексуальная жажда неуправляема. Сколько бы человек ни тратил сил на контроль, он все равно сорвется. Рано или поздно отпустит себя. Достаточно зажечь фитиль – остальное тело сделает само.

Фантазии у каждого свои. Одни предпочитают жесткий секс и ролевые игры. Другие мечтают о романтике и ванили. Я люблю острые ощущения. Мне нравится чувствовать силу мужчины, его власть. Позволять ему доводить себя до края. Жажда управляет мной, делает уязвимой. Я осознала это, оказавшись в его руках.

Сердце колотится в унисон дыханию, быстро и часто. Волна похоти накрывает с головой. Борюсь с нарастающим голодом. Тщетно. Невозможно бороться с цунами. Оно поглощает без остатка. Он снова сломал меня, заставил подчиниться. Но здесь я принимаю свое поражение, позволяю ему все на свете.

Пусть делает все, что хочет. Проснувшись, я вновь окажусь в холодной постели одна. Меня не будет греть его сильное тело, рядом с которым ощущаешь себя в безопасности. Его рука уже не коснется кожи, вызывая волну мурашек. Губы не коснутся виска, обдавая щеку горячим дыханием. Я не услышу сонный хрипловатый голос, не утону в омуте темных горящих глаз. Проснувшись, вновь окажусь в мире ненависти и жестокости. В мире, где правят цинизм и страх. В мире, где каждый боится стать самим собой, отдаться другому лишь на одну ночь. Мне придется надеть маску и продолжать играть свою роль. Продолжать быть той, кем меня видят окружающие.

Но сейчас, пока ночь не ускользнула за океан, пока солнце не озолотило его воды, я могу насладиться мечтой. Позволить себе обнажиться и сделать глубокий вдох. Стать частью волшебного чувственного сна, что заставляет меня наяву грезить о несбыточном…

Лежу, распластавшись на животе лицом вниз. Ноги широко разведены, лодыжки и запястья скованы наручниками. На глазах повязка. Чувствую жар и безумную ломку. Меня трясет от ощущений, что он дарит мне. Влажный язык вылизывает мое тело. Зубы покусывают кожу, пальцы надавливают на чувствительные участки, доводя до исступления. Дергаюсь, хриплю его имя. Четыре буквы складываются в молитву. Голова кружится, во рту сухо. Не могу дышать, не могу пошевелиться.

Его ладонь скользит по бедру, оставляя пылающий след. Рука пробирается к запретному месту. Распаленное тело горит, требует ласки. Вдоль спины пробегает дрожь. Палец надавливает на анальное отверстие. Сжимаюсь. Нельзя!

Жаркий шепот пронзает уши:

«Впусти!»

Слово, способное разрушить стену. Вырываюсь, пытаюсь сбросить с себя руку. Слышу смех, больше напоминающий рычание.

Зубами кусает мочку уха, обводит языком ушную раковину.

Вздрагиваю. Из горла вырывается стон. Мышцы расслабляются, настойчивый палец проникает внутрь, массируя, пробирается глубже. Вторая рука запрокидывает голову. Он жадно набрасывается на губы, языком раздвигает зубы и проскальзывает в рот. Пьет дыхание, отдавая взамен свое. Растворяюсь в ощущениях. Реальность исчезает. Нет ни воздуха, ни жизни – лишь он.

Мой господин. Тот, кому я жажду служить, отдавая себя без остатка. Тот, с кем могу играть в опасные игры, не зная, какая расплата последует за непослушание. Тот, кому во сне покоряюсь, и с кем в реальности вступаю в смертельную схватку. В нашей игре нет проигравших – есть лишь испепеляющая страсть. Чувственный танец тел и искрящийся экстаз, пробирающий до сердцевины души. В эти мгновения, чувствуя тяжесть его тела, я готова гореть вечно.

Его огонь делает меня живой, забирает боль и уничтожает одиночество. Я хочу жить в его руках, ощущать его губы на теле. Пожалуйста, не дай мне проснуться! Останься здесь, со мной…

Отрываюсь от его губ, задыхаясь, ловлю ртом воздух. Палец трется о невидимую точку. По щекам текут слезы. И хорошо, и больно! В теле медленно, но верно раскручивается пружина. Энергия пульсирует внутри меня, заглушая доводы рассудка. Слышу звон наручников, металл натирает кожу. Вопреки саднящей боли двигаюсь навстречу пальцу, мысленно умоляя о разрядке. Напряжение невыносимо. Ускоряю темп. Осталось немного, совсем чуть-чуть! Да, вот так! Еще…

Бессвязный крик вырывается из горла. Выгибаюсь, падаю в пропасть. Перед глазами мерцают звезды. Они такие яркие, что слепят глаза. Тело дергается в конвульсиях, словно от удара током. Боль и наслаждение смешиваются воедино. Растворяюсь в экстазе…

Губами касается шеи, нежно целует. Языком проводит влажную дорожку по коже, спускается по спине. Ложится рядом, прижимается щекой к пояснице, обнимает рукой ягодицы. Чувствую, как горячее дыхание обжигает кожу. Слов нет! Эмоции заполняют без остатка. Дыхание спирает. Как близко, как...

Душа кричит: «Не отдавай себя!» Жмурюсь от боли, держусь из последних сил. Одинокая слеза скатывается по щеке, каплей падает на подушку. Нет, пожалуйста…

Одним ударом сносит остатки защиты. Разбивая вдребезги сердце, шепчет:

– Не уходи!

Мысленно опускаюсь перед ним на колени, прикасаюсь губами к пальцам ног.

– Никогда!

Мир исчез для меня. Его просто не стало. Исчезла боль, исчезло перекошенное мукой лицо Кристины, печальные глаза Фернандеса, его вкрадчивый голос. Эти воспоминания лишились смысла, потеряли ценность. Перед собой я видела лишь чистое пространство, безраздельно принадлежащее Джонатану. Он кружил меня так легко, словно я стала невесомой. И я смеялась. Легко, беззаботно. Вот, чего мне не хватало! Вступив в его мир, я обрела свободу. То, что вдохнуло в меня новую жизнь. В душе крепло чувство, что я бы не смогла поступить иначе.

Я терла мочалкой тело, едва не сдирая кожу.

Пар обволакивал коконом, вызывая одновременно сонливость и отчаяние. Казалось, еще немного, и по венам заструится кипяток, сжигая меня изнутри. Сквозь неплотно задвинутые двери душевой я видела просторную ванную в серебристо-черных тонах. Массивное зеркало в матово-темной раме, висящий халат с именной вышивкой на спине, пушистый ковер на зеркальном полу, тапочки.

Я не хотела быть здесь. Не хотела чувствовать цитрусово-терпкий аромат мыла. Не хотела видеть показную роскошь ванной комнаты. Не хотела, чтобы в памяти остался этот день. В этот момент я ненавидела себя. Смотрела, как на коже проступают красные пятна. Она горела, словно опаленная. Так тело реагировало на кипяток. Внутри было гораздо хуже. Я горела заживо в своей ненависти и отчаянии.

Ненавижу! Зачем я это сделала? Почему не смогла отказать? Я стиснула зубы от боли. Руки, сжимающие мочалку, дрожали. Хотелось завыть в голос. Всегда умела контролировать себя. С детства училась просчитывать свои шаги и предвидеть последствия. Не получилось! Одного лишь взгляда на него достаточно, чтобы потерять голову. Достаточно для того, чтобы бездна втянула в себя, словно воронка. Достаточно, чтобы не помнить себя, слепо отдаваясь исступленным ласкам.

Что в нем такого, что мой разум не может принять? Чем он отличается от других? Я пыталась сложить мозаику в голове, но у меня не получалось. Некая деталь оставалась незамеченной умом, и это вызывало еще большую досаду. Что происходит со мной? Какого черта я творю с собой и своей жизнью? Что делаю здесь, в этой ванной комнате, в этом доме? Я не хочу открывать глаза. Не хочу просыпаться, не хочу вновь пережить тот день, когда очнулась в доме Фернандеса. В то самое утро, когда умиротворяющие грезы со всего размаху столкнулись с реальностью. С той реальностью, которую я не хотела принимать.

Почему человек врет себе? Почему верит в иллюзию? Почему не хочет принять правду? Убеждает себя, что реальность, в которой живет, выдумка. Дурной сон, от которого нужно проснуться.

Помню, как в школе надо мной издевался Стас – местный лидер. Отпускал шуточки в мой адрес, делал гадости. Помню, как убеждала себя, что он делает это, потому что я ему нравлюсь. Все девчонки говорили об этом, а я верила. Глупая и наивная. Однажды подошла к нему и, набравшись смелости, спросила, а действительно я ему нравлюсь? Помню, как его лицо вытянулось и побелело. Он ничего не ответил, но через пару дней в травлю включилась вся его компания.

Я знала, что прошедшая ночь не была сном. Знала, но уговаривала себя поверить в обратное. Ведь принятие правды означает принятие очередного поражения. И я снова проиграла. В который раз!

Его хриплый голос до сих пор звенит в ушах: «Не уходи!» Я брежу! Это невозможно, он не мог такого сказать! Зверь никогда не просит, он только берет. Но… Мне отчаянно хотелось поверить в услышанное. Слабая надежда. Вдруг я ему нужна? Вдруг он не такой, каким его описывал Фернандес? Нет, это бред! Был бы другим, не стал бы нападать на маскараде. И тем более не подмешал бы наркотик на приеме. Видимо, я сама придумала эту фразу. Иного объяснения нет.

Я боялась посмотреть ему в глаза. Невозможно принимать ласки мужчины ночью и отвергать их днем. Хотеть и ненавидеть! Это лицемерие! Я должна им манипулировать, а не он мной.

«Будь гибким. Будь водой, мой друг», – именно так говорил Брюс Ли, побеждая очередного врага в схватке. Сила не может победить гибкость. Сопротивление слишком велико. Рано или поздно сила надломится и превратится в слабость. В то время как гибкость выстоит и станет еще выносливее.

Я должна быть гибкой. Должна отражать его атаки, бить по уязвимым местам и превращать силу в слабость. Я должна устоять! По-другому не выжить! На карту поставлено слишком многое. Если не смогу выбраться, то…

Послышался звук хлопающей двери.

Я в ужасе застыла. Мурашки пробежали по коже. Стало холодно и страшно. Паника накрыла с головой.

Черт возьми! Что же мне делать? Как побороть в себе чувства? Не выйдет из меня манипулятора. Как я могу манипулировать им, если с собой не могу справиться? Он же раздавит меня как насекомое. Как там учил Фернандес: «Отражай, подстраивайся, входи в бессознательное». Да ты шутишь? Какая подстройка, если все, о чем я могу думать, так это как сделать ноги.

Нервно обвела глазами кабинку. Отсюда выход только один. Он не даст мне убежать! Поймает и вдавит в пол. А после…

Уткнувшись лбом о стеклянную дверь кабинки, я застонала в голос.

Господи, дай мне сил!

Тяжело дыша, мысленно досчитала до сотни.

Так, нужно успокоиться! Прийти в себя и продолжить эти глупые игры. Он сильнее и опытнее. До меня сломал уже не одну куклу. Нельзя стать копией предыдущих жертв. Те сломались, и в итоге оказались за порогом. Он избавился от них, как от ненужного хлама. Нужно раскидывать карты иначе. Использовать те методы, какими он никогда не воспользуется. Проиграть нельзя, по другую сторону стоит не менее жестокое чудовище. Не уничтожит зверь, так его работу доделает ангел.

Не знаю, почему называю Фернандеса так. Наверно, как и все, купилась на его очарование. До сих пор, смотря на него, вижу перед глазами мраморного ангела на кладбище, по щеке которого стекает кровавая слеза. Жуткое зрелище!

Постоянно сравниваю, прокручиваю в голове их образы. Огонь и лед – две стороны одной медали. Зверство и рассудительность. Яростная агрессия и холодная месть. Словно одного человека разрубили надвое. Одна часть истлела в огне, другая ушла под лед.

Могу ли я помирить их? Стать мостом между ними и соединить две половины в единое целое? Могу ли заставить Фернандеса простить брата? Нет. Невозможно! Ангел никогда не откажется от мести. Скорее, согласится взойти на эшафот, чем простит убийцу своего ребенка. Он пойдет до конца. Не получится со мной – найдет другой способ уничтожения. И так будет до тех пор, пока ангел дышит. Единственный способ прекратить все это – убить одного из них. Или же покончить с собой!

Снова послышался грохот за дверью. Вздрогнув, я подняла голову. По телу снова прошлась волна страха. Мысли опять закрутились вокруг похотливого животного, что мечется в поисках добычи.

Резко выдохнула. Не могу прятаться вечно, рано или поздно все равно придется выйти. Не хватало еще, чтобы он сам ворвался сюда и предъявил права на желаемое. Я должна показать ему, что все произошедшее ничего не значит. Он получил мое тело, но для моей души это прошло незамеченным. Он не смог ужалить меня, заставить страдать. Да, мне все равно! Секс, и ничего большее. Господи, как же жалко звучит!

Соберись! – приказала я себе. Ну же, давай! Ты можешь! Он хочет мое тело? Что ж, прекрасно! Я дам ему желаемое. А после он расплатится за подарок. Да, вот так! Покажи ему, кто ты такая!

Я вышла из душа и вытерлась. И, сделав глубокий вдох, открыла дверь. Да, я веду игру! Неважно, что я не слишком уверена в своих силах. Неважно, что отчаянно пытаюсь стать хозяйкой положения, в то время как раз за разом проигрываю зверю. Рано или поздно я пойму суть игры и превращу свои слабости в силу. Он должен это принять.

Вскинув голову, переступила через порог и замерла. На меня уставился высокий худощавый парень с черными лукавыми глазами. На его лице застыла восхищенная улыбка. Он стоял напротив меня, сложив руки на груди. Вскрикнув, я юркнула в ванную и захлопнула дверь.

Послышался смех.

Я прислонилась спиной к двери. Не успела перевести дыхание, как тут же услышала голос.

– Эй, принцесса! – пропел парень. – Давай, выходи!

Это кто? Я что сменила хозяина?

– Ну же, не бойся! – продолжал незнакомец. – Я не кусаюсь!

В его голосе явно проскальзывала ирония. Будто он знал то, что мне только предстояло узнать. Радостные нотки предвещали предвкушение. Мне не понравилось услышанное.

Внутри вспыхнула злость. Да какого черта происходит?

Я с силой ударила кулаком о дверь.

Черт бы побрал вас всех! Вы что думаете, можете меня передавать друг другу, как эстафетную палочку? Ну, уж нет! С меня хватит!

Рывком сдернула полотенце с сушилки.

Я вам покажу, что значит злить меня! Ты, парень, ответишь сейчас за всех! Уж с тобой я справлюсь!

Обмотавшись полотенцем, рывком распахнула дверь. Ярость кипела внутри, придавая сил. Я уставилась на незнакомца, вальяжно развалившегося на кровати. Он закинул руки за голову и повернулся ко мне. В его глазах плясали бесенята.

Ребенок. На вид лет пятнадцать – шестнадцать. Белая мешковатая футболка до колен, спортивные штаны и белые кеды. Из висящих на шее наушников раздавалась ритмичная музыка и чей-то монотонный голос, читающий рэп. Парень левой рукой теребил толстую цепь на шее и усмехался, обнажая белоснежные зубы. Огонек в прищуренных глазах становился ярче.

Посмотрев на меня, насмешливо пропел:

 

I take you to the candy shop,

I'll let you lick the lollypop.

Go 'head girl, don't you stop

Keep going 'til you hit the spot.[1]

 

Глупая песенка окончательно вывела меня из себя. Еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я прошипела:

– Ты кто такой?

Улыбка на лице парня стала шире. Он причмокнул, а затем протянул:

– Твоя судьба!

Показав пальцем на дверь и теряя остатки терпения, я рявкнула:

– Пошел вон!

Парень театрально закатил глаза и поморщился. Вздохнув, прижал ладони к ушам и зажмурился. Приоткрыв один глаз, лукаво посмотрел на меня:

– Знаешь, для трупа ты слишком громкая!

– Что? – опешила я.

Он оглядел меня с ног до головы.

– А ты ничего! Мне нравится! Как насчет того, чтобы переехать в мою комнату? Она поуютнее, чем эта.

Парень заговорщицки подмигнул мне и сел на кровати. Я кипела внутри. Закрыв глаза, начала про себя считать. Немного успокоившись, опять уставилась на нарушителя спокойствия. Криво улыбнувшись, чеканя каждое слово, произнесла:

– Я сказала: пошел вон!

– Поцелуй меня! – потребовал парень. – Поцелуй, и я уйду!

От такой наглости я даже поперхнулась. Стиснув зубы, уставилась на него.

Сколько лет дают за убийство в состояние аффекта? Десять, пятнадцать, а может, все двадцать? Еще немного, и я узнаю точную цифру.

Парень выглядел довольным. Казалось, его забавляет возникшая ситуация. Не смущало даже то, что я почти голая. Руки непроизвольно сжали полотенце. Нужно быть готовой отразить атаку. Не дай бог, накинется!

Юноша неожиданно помрачнел. Опустив голову, носком кроссовка потер ковер.

– Не хочешь, да? – с обидой в голосе пробормотал он. – Не понравился? – Поджав губы, добавил: – Ну и ладно! Не больно-то и хотелось!

Встав, парень демонстративно двинулся к выходу. Он почти уже вышел из комнаты, когда я схватила его за рукав футболки и рывком дернула обратно.

– Эй, больно! – недовольно пожаловался он.

Не обращая внимания на его нытье, я раздраженно рыкнула:

– Живо рассказывай, кто ты такой и где я нахожусь!

 


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 7; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.033 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты