Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 10. В который раз смотрю в чертово окно.




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

В который раз смотрю в чертово окно.

Эйфелева башня в ночных огнях переливается, как новогодняя елка. Огни такие яркие, что слепят глаза. Париж во всем великолепии. К вечеру город впадает в спячку, в то время как Рио в это время только пробуждался. Париж такой же яркий, красочный, но в его улицах, церквях, фонтанах и набережной не хватает огня, музыки и скорости. То, к чему я привык, в чем нуждался. То, без чего не видел жизни.

Тот самый миг, когда адреналин, выплескиваясь в кровь, забирает остатки самоконтроля. Когда ярость перекрывает голос разума. Когда всего трясет от желания вгрызаться в чужое горло. Почувствовать запах крови, услышать предсмертный вздох. Никакого анализа! Никакой слабости! То, что держит в тонусе. То, что делает живым, не позволяя сдаваться тварям.

Внутри меня мечется по клетке зверь. Голодное, жаждущее крови чудовище. Ему нравится смотреть, как стекленеют глаза жертвы. Нравится ощущать, как твердое тело обмякает в руках. Холодеет плоть. Коченеют суставы, превращаясь в камень. Любое движение замирает, дыхание выравнивается и затихает.

Убийца, психопат – да, это я! Маньяк, скрывающийся под личиной респектабельного бизнесмена.

Помню, как впервые осознанно убил человека. Помню, какие чувства обуревали меня в тот момент. Совесть молчала. Я отомстил за себя, и зверю это понравилось. Смывая чужую кровь с рук, я чувствовал удовлетворение.

Все началось в тюрьме, в тот день, когда я намеренно разозлил главаря местной банды. К новичкам всегда пристают, проверяют «новую девочку» на прочность. Я не был «девочкой» и наглядно продемонстрировал это.

Никто не знал его настоящего имени. Все называли его Мано. Рослый жирный ублюдок с выбитыми передними зубами. Он больше походил на кабана, чем на девятнадцатилетнего юношу. Мано был негодяем. Тем, кого с пеленок нарекли подонком. Это прозвище впиталось в его плоть с молоком матери. Вокруг Мано всегда ошивалась свора, готовая растерзать любого, на кого укажет его короткий толстый палец.

Я ему не понравился сразу. За то, что держался особняком, не впутываясь в свары. Мне нужно было пересидеть. Переждать эту черную полосу. Отец учил меня выживать, вбивая в голову простые истины: цепляться зубами, пробивать себе дорогу и помнить о последствиях. О них я никогда раньше не думал. Пришлось начать это делать в тюрьме.



В тот день Мано вразвалочку направился ко мне. Его взгляд скользил по моему телу, отыскивая татуировки. Моя футболка открывала кожу, которую я еще тогда не испещрил рисунками. Ему не понравилось, что я чист. Хотя это был лишь повод для нападения. Его псы крутились неподалеку. Мано прижал меня к стене, а затем, лизнув мою щеку языком, пропел, что такая «девочка», как я, ему по вкусу. От него несло потом и немытым телом. К горлу подступила тошнота.

Я стиснул зубы. Мысленно досчитал до десяти. В четырнадцать драться еще не умел. Понимал, что если позволю себе лишнее, меня убьют. Но когда его рука прошлась по телу, залезла в трусы и стиснула задницу, не выдержал. Улучив момент, когда ублюдок наклонился к шее, ударил его локтем в глаз.

Мано закричал. Его лицо побагровело от злости. Я видел, как из соседнего блока вышли крепкие парни. В их взглядах читалось торжество. Мне не удалось вырваться. Я лишь потом понял, что вмешалась охрана.

Меня отвели в больничный отсек. Пожилой худощавый доктор бегло оглядел кровоточащие раны и ссадины и теперь заполнял мою карточку. Усмехнувшись, он сказал, что если буду так себя вести, пощады ждать нечего. В тюрьме свои порядки. Если я здесь не приживусь, меня переведут в другую. Там жизнь может оказаться еще хуже, чем здесь. Пара сломанных ребер – ерунда. Доктор обрабатывал раны, бормоча слова себе под нос. Говорил, что я мелкий задиристый мальчишка, которого заключенным по нраву «перевоспитать». Тяжеловесы, исколотые татуировками, не станут считаться с малолетним. На их стороне сила и покровительство начальника. У меня мало шансов.



Лежа на койке и глядя в потолок, я разрабатывал план мести. Внутри все горело. Стискивая кулаки, я цедил сквозь зубы:

– Хочешь войны, Мано – ты ее получишь!

Неважно, чем все закончится. Если суждено – сгину. Но не позволю вытирать о себя ноги.

Я понимал, что в словах доктора есть доля правды. Хотелось возразить, что охрана не даст меня в обиду в месте, где все на виду. Там, где в блоках царит порядок, и камеры закрываются на ночь. Меня временно перевели в одиночную камеру, чтобы я адаптировался. Адвокат говорил, что если что-то будет угрожать моей жизни, то он подаст прошение о переводе. Но, как я понял, до того момента можно и не дожить.

Мано – жирный ублюдок, уверовавший в свою неприкосновенность. Вонючий увалень, который никогда не вырвется из фавел. Он будет возвращаться в тюрьму снова и снова, считая ее домом. Я не хотел идти по его стопам. На моей стороне были ловкость и точность. В моих фантазиях Мано умирал, захлебываясь кровью. Я вспарывал ему живот и наматывал кишки на кулак. Мне даже казалось, что наяву чувствую запах крови. Осталось понять, как воплотить желания в реальность.

Попав в тюрьму, нужно как можно быстрее понять ее порядки. Понять, использовать и выжить. И я выживал. Набрасывался на противника с тем, что оказывалось под рукой. Всегда был настороже. Спал чутко и урывками. Любой шорох заставлял просыпаться.

Я собрал свою банду. Обиженных оказалось достаточно. Ребята подходили ко мне сами. Всем хотелось отомстить. Банда Мано развлекалась на славу. Одних заключенных избивала до полусмерти и отправляла в лазарет, других насиловала. Мано любил малолеток. Многие из ребят побывали под ним.

Я видел их – бесшумные тени, скользящие вдоль стен. Они последними уходили из столовой. Сломленные, покорные, затравленные. Они не хотели мстить, не отвечали на расспросы, не принимали никаких предложений. Шарахались от меня, как прокаженные. Они и были таковыми, по сути. Стали еще до того, как за спиной закрылась дверь тюремного блока.

Я наблюдал за охранниками. Дневные сменялись ночными. Некоторые из них пытались вытянуть на откровенный разговор, за которым могло стоять что угодно. Я понимал: если раскроешь душу – погибнешь. Охрана знала все. Им было известно, у кого что хранится. У многих выработалось чутье на складные ножи и траву, которые прятали заключенные, не находящиеся под покровительством Мано и его банды. Я не понимал, почему ублюдок до сих пор в нашей колонии, а не перешел в тюрьму для взрослых преступников. Со временем догадался, что кому-то было выгодно присутствие Мано в нашем блоке. И кто-то из охраны заботился об этом. Получал за беспокойство тоже прилично, как и те, кто не беспокоил Мано бюрократическими тонкостями.

Колония для несовершеннолетних отличается от взрослой тюрьмы. Вместо двухместных камер здесь блоки, в которых содержатся сразу по несколько десятков заключенных. При тюрьме есть библиотека и столовая со сменным дежурством для послушных заключенных. Я не мог смотреть на книги – в них слишком много умного трепа, который не научит работать кулаками. Оставалось наблюдать за всеми и делать выводы.

Заключенные жили по установленным правилам. Либо подчиняешься, либо платишь за дерзость кровью. Охрану не заботили причины, для них главное – видимость порядка. Наказывали жестоко. Запирая заключенного в подсобке, избивали палками.

Однажды у одного из заключенных я заметил складную бритву с костяной ручкой, которую он прятал в упаковке из-под чая. Несколько дней я видел, как парень осторожно вскрывал упаковку и прикасался к тому, что спрятано внутри. Я догадался, что он скрывает там лезвие.

В один из дней заключенные подняли бунт. В другом конце здания вспыхнула драка. Охранники не смогли унять его за считаные минуты, скрутив пару зачинщиков. Парень с лезвием на пару секунд обернулся, а в следующее мгновение я уже смешался с толпой. Если предоставляется один шанс, за ним непременно последует второй. Мне оставалось лишь ждать.

Со времени моего появления прошло сто семьдесят два дня – почти полгода. Я считал дни. Каждые проведенные за решеткой сутки приближали к свободе. Уговаривал себя держаться. Терпение, Джонни, это окажется твой карт-бланш. Скоро руки будут развязаны.

По ночам сквозняк в блоке гулял нещадный. Кутаясь в тонкое одеяло, я стучал зубами. Мано часто болел и простуды ухудшали его сон – он все чаще проваливался в забытье. В один из дней Мано попросил охрану переместить его на другую койку подальше от окон. Добрая охрана выполнила просьбу. Узнав, где теперь спит Мано, я пришел в восторг. Он оказался на моей территории.

В тюрьме есть момент, когда примерно на четверть часа жизнь замирает. Никто в это время не мочится, не перешептывается, не бродит. В то же время слышен любой шорох. Откуда-то доносится звук работающего телевизора. Хриплый хохот двух охранников – Диего и Карлоса, которые частенько балуются травкой. Здоровяки, заросшие бородой по самые глаза. Они знали всех поставщиков, любимчиков и жертв. Любили скабрезные шутки и хорошую траву.

В эту ночь они смеялись. Под их гогот я оказался у изголовья Мано. Смотрел в его рыхлое, в оспинах, лицо. Пухлые пальцы с медной печаткой на указательном. Засаленный ворот мятой футболки. Вытянутые спортивные штаны. Мано тяжело дышал, воздух со свистом вырывался из горла. На лбу блестели капли пота. Плевать, что он сейчас слаб. Плевать, что он беспомощнее младенца. Я сжал костяную ручку ножа. Другого шанса у меня не будет.

Лезвие глубоко вошло в горло. Вспороло его, вытолкнув наружу небольшой сгусток крови. Мано дернулся. Ворот футболки побагровел. Я вынул нож и вернулся на свой лежак. Те, кто долго смакуют финал, плохо кончают. Не хотелось оказаться в их рядах. Я знал, что у этой сцены были свидетели. Те, кто посчитали благоразумным вовремя закрыть глаза. Те, кто решил пойти к новому вожаку стаи, а не защищать старого.

Впоследствии, ломая врагам кости и разбивая их черепа об асфальт, я чувствовал себя точно так же. Отец учил спокойствию, когда принимаешь решение в сложной ситуации. Многое вошло у меня в привычку. Я часто задумывался, почему все так. Почему не чувствую ни страха, ни жалости. Почему жажду убивать. Мне казалось, что лишить человека жизни так же просто, как дышать. Два удара по уязвимым местам – и перед тобой труп.

Не понимаю, почему Всевышний не позволяет мне сдохнуть. За свои деяния я должен был расплатиться давным-давно. Смерть стала бы облегчением. Она дала бы мне то, в чем я нуждался больше всего – покой!

Я не хотел признавать правду. Уж слишком жестокой она казалась. Вместе со зверем в клетке сидит маленький Джонни. В нем живут слабость и безумие. Это он, стоя на коленях, молит меня о смерти. Рыдая в голос, зовет мать. Я пытаюсь заткнуть ему рот, истязаю себя, причиняю себе как можно больше боли. Она заглушает его крик.

А кричит он громко. Так громко, что кажется: еще немного и лопнут барабанные перепонки. Его крик всегда предшествует срыву. Сливаясь с хохотом Моник, напоминает дикий вой. Тело трясет от боли. Не хватает одного жеста, чтобы оборвать этот вопль. С каждым вдохом становится труднее. Реальность сужается, сдвигаются стены, предметы раздваиваются перед глазами. Из глубин сознания прорываются галлюцинации.

Впадая в транс, я становлюсь безумцем. Кричу, катаюсь по полу, нападаю на всякого, кто пытается остановить меня. Я бывал в психиатрических клиниках, видел, что происходит с больными во время приступов. Сам факт, что творю нечто подобное, приводит в ужас.

Часто вижу один и тот же сон.

Тьма. Густая, как кофейная гуща. Она блекнет, расступаясь. Вижу маму, качающую меня на качелях в саду. Я прошу раскачать меня сильнее. Мама смеется. Мне радостно от ее смеха. Тепло от ее улыбки. Я визжу от восторга. Мама раскачивает сильнее, и я падаю. Трясу головой. Меня засыпает землей, я отряхиваюсь, поднимаюсь на ноги.

Качели исчезают, словно их и не было. Я на… кладбище. Отшатываюсь, спотыкаюсь о памятник. Слышу крик, идущий из-под земли. Истошный вопль, режущий слух. Падаю на колени, рою землю. Она холодная, словно осколки льда. Царапаю пальцы, но не останавливаюсь. Крик то прерывается, то возобновляется. Глухой, с резкими высокими нотами, он дребезжит, собираясь комом в горле. Я обдираю руки о мерзлую землю. Еще! Еще! Она задохнется! Мама, подожди, я сейчас… Сейчас…

Дыра в земле похожа на кроличью нору. Мне кажется, что на меня смотрит бездна. Она питает меня. Я становлюсь одержимым, это придает сил рыть дальше. От этого зависит моя жизнь. Маленькая никчемная жизнь, заключенная в семилетнем мальчике. Жизнь, которую втягивает в себя глухая черная дыра – жерло бездны. Она просачивается в меня, смешивается с кровью, обращает в безумца.

Голос матери становится хриплым, густым. Слышу, как она кашляет – надсадно, тяжело. Могильная плита стоит неподвижно – памятник, вросший в каменную землю. Я кричу, захлебываясь слезами. Прошу маму подождать еще немного. Потерпеть. Я не могу рыть быстрее. Пальцы, стертые до крови, окоченели – я давно перестал чувствовать боль. Ее сожрала бездна, породив во мне силу. Еще мгновение – и я коснусь мамы. Вытащу на поверхность, туда, где она сможет дышать. Мать уже не кричит. Отчаяние опаляет меня. Я не успел!

Просыпаюсь с криком. Обливаясь потом, в ужасе оглядываюсь по сторонам. Боюсь, что увиденное и есть реальность.

Можно долго рассуждать о том, что психопатам не место в обществе. Что для них годится лишь тюрьма с белыми стенами. Как сторонний наблюдатель, соглашусь с этим утверждением. Но как человек, страдающий психическим недугом, скажу одно – лучше сдохнуть! Подписав документ, дать добро на смертную казнь. Это милосерднее, чем позволить больному страдать остаток жизни. То, что для внешнего мира кажется спасением, для психически нездорового человека – ад! В особенности, когда большую часть времени находишься в адекватном состоянии.

Меня обследовали лучшие врачи Европы. Диагноз один – здоров! То ли не хотели признавать мою болезнь, то ли действительно ее не видели, но факт остается фактом – я болен! Может, снаружи и кажусь здоровым, но изнутри прогнил. Чувствую, как внутри расползается огонь, как выжигает в душе последние здоровые участки.

Сколько еще продержусь? Сколько еще смогу сдерживать себя? А вдруг сорвусь и причиню вред родным – что тогда? Вдруг от моей руки пострадает…

Резко выдохнул, оперся рукой о стекло. Услышал дребезжание – мелкое, подрагивающее. Так скрипело стекло, когда убийца ходил кругами по дому. Оно рассыпалось под его тяжелыми ботинками, впиваясь в мою память. Хотелось разбить окно, раскрошить в руках, стереть смутные детские воспоминания. Как наяву слышу в ушах тяжелое дыхание матери. Чувствую ее холодные пальцы, сжимающие мои плечи. Давай же! Разбейся к чертям! Как раз десятый этаж – самое время украсить мозгами асфальт. Тогда полегчает. Тогда ярость найдет выход. Она кипит, не позволяя рассуждать здраво. Что будет, если превращу номер в руины? Этого недостаточно, чтобы унять пожар внутри. Недостаточно, чтобы успокоиться хотя бы на мгновение. Только не сегодня!

Сдерживаю себя из последних сил. Нужно успокоиться! Не хватало еще срыва. Я и так вызвал интерес прессы. Впереди маячил очередной сезон. А это значит, что в ближайший месяц все, что относится к модельному бизнесу, будет привлекать особое внимание.

Очередные бесконечные коллекции дизайнеров. Каждая деталь обрастает массой сплетен, газетчики в заказных статьях плетут интриги из любой мелочи. Папарацци следят за прибывающими, не отступая ни на шаг. Слишком многое ставится на карту всякий раз, когда начинается сезон. Всякий раз, когда устраиваются приемы и конференции. Нужно держать себя в руках и не болтать лишнего.

Это Матиас умеет емко и по существу отвечать на массу провокационных вопросов, я же реагирую иначе. Мне тяжело держать лицо на публике, когда внутри трясусь от бешенства. Часто перед конференциями пью убойную дозу успокоительного. Таблетки затормаживают, не дают сорваться. Не имею права позволить себе лишнего! Это в Бразилии пресса под колпаком, в Европе свои законы. Любое неподобающее поведение ставит крест на репутации бизнесмена. Однажды я уже позволил себе лишнего, в итоге чуть все не потерял. Не могу позволить себе повторить ошибку.

Взгляд снова упал на Елисейские поля. Железный гигант возвышался над ними молчаливым монолитом. Множество огней, украшений, смеха и единения судеб. Махина воплощала в себе предел мечтаний многих, вырвавшихся в Париж на уик-энд.

Сколько бы раз ни был в Париже, постоянно вижу влюбленных идиотов, держащихся за руки. Они верят, что их любовь вечна, что будет с ними до гробовой доски. Хочется сплюнуть! Ну почему столько людей ведется на эту чушь? Неужели никто не видит, что на самом деле происходит? Какая любовь, какие чувства? В мире всем правят деньги. За пачку зеленых банкнот можно купить что угодно. Считаешь свою женщину верной? Проверить хочешь? Пара миллионов – и твоя любовь сама приползет ко мне на коленях. Гарантирую!

Всегда боялся попасть в капкан. Тот, где мужчина превращается в тряпку. Позволяет пользоваться собой, попадает в замкнутый круг. Нельзя отдавать власть женщине. Это капитуляция. Пойдешь у нее на поводу – потеряешь себя! Сколько войн случалось из-за женщин, сколько самоубийств. Мужчина отдает последнее, и в итоге погибает. С каждым столетием власть женщины становится ощутимее. За один взгляд или улыбку мужчина готов пасть к ее ногам. Сделать все, что попросит. И ради чего? Ради жалкой шлюхи, куска мяса, который спустя пару лет увянет. Идиотизм!

Женщина исполняет свою часть сделки. Берет все, что дает мужчина, а насытившись дарами, испаряется. Сирены. Дочери Ахелоя и Муз. Они сводят с ума, пренебрегают любовью, считая ее игрой. Ничего не изменилось со времен мифов. Разве что внешние атрибуты. Перья стали брендовой одеждой, пение – льстивыми речами, а глаза – искусной работой пластических хирургов и визажистов. Женщины стремятся быть похожими на богинь, забывая о внутренней составляющей излюбленного образа. Добившись первых успехов, не останавливаются. Превращаются в меркантильных стерв, пользующихся привилегией, спрятанной под юбкой. Оружия, против которого трудно устоять.

Женщина не умеет любить. Не умеет хранить верность, быть настоящим партнером. Всегда найдет, где схитрить. Если не веришь ей – уходит к другому, с кем сценарий повторяется до мелочей. Ни одна не сдержала своих обещаний. Ни одна не ответила искренностью и верностью. Много требований и лести, чтобы потянуть время. Когда выводишь на чистую воду, удивляется и называет чудовищем. А каким мне быть, когда на ложь можно ответить только презрением?

Троянская война началась из-за женщины. Сколько полегло на поле боя из-за одной шлюхи! Сотни, тысячи… Афродита обещала Парису красавицу в жены, если тот присудит яблоко раздора ей, если подтвердит, что она – прекраснейшая из богинь. В награду указала на Елену – жену спартанского царя Менелая. Парис похитил ее. Разгневанный муж пошел войной на Трою. Разве женщина стоит таких жертв?

Даже Шекспир не смог промолчать. Ромео и Джульетта... Снова война, когда ярости нет предела. Снова злость затмевает разум, давая ход эмоциям. Запретный плод сладок – Ромео не удержался от роковой любви, увидев Джульетту на балконе дома Капулетти.

 

«…Когда любовь с тобою так сурова,

То сам ты будь с любовию суров;

Коли ее, когда она колюча,

И с ног собьешь, и победишь любовь...»

Слишком многое ставится на карту. Слишком многим приходится рисковать. Это удел романтиков и прочих идиотов. Я не желаю быть в их числе.

Однажды уже испытал подобное. Моник сделала все, чтобы связать меня по рукам и ногам. Ее кокетство сводило с ума. Лишь спустя время я понял, что под маской красивой женщины скрывалась циничная тварь. Я был так ослеплен желанием поставить ее на колени, что не заметил, как сам склонил голову. Шах и мат, Джонни, ты проиграл! Позволил шлюхе превратить себя в ничтожество.

До сих пор не могу понять, как ей удалось провернуть все это. Ведь я до последнего считал, что сам устанавливаю правила игры. Даже трясясь от ломки и завывая от боли, верил, что все под контролем. Да, под ее контролем! Сам я думал лишь о белом порошке. Героин как шлюха: сначала дарит наслаждение, а затем требует оплату. Только вместо зеленых бумажек забирает жизнь.

Будь у меня шанс все исправить, я бы ухватился за него как за спасительную соломинку. Чувство брезгливости и отвращения к себе раздирает до сих пор. Хочется стереть прошлое, уничтожить любое напоминание о ней. Убедить себя в том, что все произошедшее – страшный сон, что достаточно проснуться и все исчезнет. Воспаленный мозг не желает слушать доводы, издеваясь. Постоянно воспроизводит, словно заезженную пластинку. Вновь и вновь. С каждым разом выдает все больше и больше подробностей. Картинки мелькают одна за другой, заставляя трястись от бешенства. Внутренний голос ревет: «Ты позволил ей скрутить себя, окунуть лицом в грязь!»

Слабость – удел неудачников. Моник сделала так, что я пополнил их ряды. Я потеснил тех, кого презирал всю жизнь. Нельзя просто встать, отряхнуться и забыть о падении. Даже если общество забудет обо всем, сам ты всю жизнь будешь помнить о своей слабости. Выбьешь это слово словно татуировку на теле. Остаток дней будешь грызть и ненавидеть себя.

Оглядываясь назад, понимаю, чем она так цепляла меня. Дело не в красоте и безупречных манерах, а в той свободе, которой обладала Моник. Она знала себе цену, ни перед кем не прогибалась. Плела интриги, добывая желаемое. Моник вызывала зависимость. Возбуждала самцов, позволяла им попробовать себя. Но, подпуская к телу, никогда не удовлетворяла до конца их голод. Мужчинам хотелось еще и еще. Помню, как смеялся, видя, как она сталкивает лбами тех, от кого хотела избавиться. Разжигала ненависть между соперниками, которые рвались обладать ею, не подозревая, что уже списаны. Они боролись за рыжую демоницу, искали ее внимания, исполняли желания.

Я был слеп! По глупости ответил на брошенный ею вызов. Вступил в схватку, видя в ней лишь женщину. Попался в расставленную ловушку.

Каждый мужчина жаждет подчинения от женщины. Но нам неинтересно получать подчинение без борьбы. Мы не ценим таких женщин, вытираем о них ноги, заставляем страдать. Но если за женщину мужчина борется, вкладывается в нее эмоционально, заставляет себя перейти черту, сам опускается на колени, то женщина становится его трофеем. Он завоевал ее, она – его добыча. Чтобы бросить вызов мужчине, женщина сама должна быть в какой-то степени мужчиной. Внутри нее должен быть стержень, который захочется сломать. Нет ничего слаще, чем сломить своего противника. Охота внутри охоты. Пока мужчина охотится на женщину, женщина охотится на него. При этом она дает ему иллюзию, что это не так.

Я любил таких женщин. Мне нравилось ломать их волю и делать их зависимыми. Снова и снова доказывать себе, что мужчина правит миром.

К сожалению, таких женщин мало. Слишком тяжело пробираться к вершине Олимпа, имея сильный характер. Они идут иным путем, ломая себя. Становятся такими, какими хочет их видеть мужчина. Используют женскую слабость в своих меркантильных целях. Настоящие сирены. Хитрые, коварные, непостоянные. Покровителям нравятся гибкие, податливые, готовые на все женщины. Они не любят охоту, предпочитают борьбе легкие победы. Покупают доступный товар. Зачем охотиться на демоницу, когда рядом есть ангел? Достаточно заплатить – и воздушное создание посмотрит на тебя «влюбленными глазами». Умело играя свою роль, такая женщина дает покровителю все, в чем тот нуждается. В ней нет искренности, один расчет. Железная воля, продуманные действия, несокрушимая броня. Все что угодно, лишь бы поддержать иллюзию подчинения.

Блондинка такая же. Обезоруживает мягкостью, податливостью, нежностью. То, как она дотрагивалась до меня, как прикасалась губами к коже… Хотелось заорать: «Что ты делаешь? Прекрати!»

Я насладился ее лживыми дарами. И в итоге проиграл! Позволил то, за что хотелось оторвать себе голову. Вместо жестокости укрощал лаской. Не брал, а отдавал. Не настаивал, а просил. Не смог разбудить в себе привычную ярость, которая всегда служила мне топливом для действий. Лаская ее податливое тело, слыша, как она шепчет мое имя, терял голову. Словно молитва, перед которой остается лишь сложить оружие. Стать ведомым, играя в бесконечную игру чувственности и страсти. Ненасытная, требующая еще и еще... Я сдался, уступил ей, с головой окунулся в океан эмоций. В какой-то момент понял, что не смогу. Что еще немного и сорвусь в пропасть. Отрезвление пришло быстро. Я сбежал. От себя, нее, реальности.

Сам не понял, как оказался в аэропорту. Купил билет на выбранный наугад рейс. Оказался в Париже среди сотен туристов, наводнивших Восьмой округ. Очнулся только в аэропорту Шарля де Голля. С удивлением озираясь по сторонам, осознал, что ступил на землю, на которую хотел попасть меньше всего. Ненавижу Париж. Так же сильно, как и Рим. Две европейские столицы стали свидетелями моего падения. Именно здесь я впервые попробовал героин. Кристально белый порошок, завернутый в стодолларовую зеленую банкноту, как в колыбель.

Ничто не сравнится с первым разом. Для неподготовленного организма прием наркотика похож на взрыв бомбы. Острое наслаждение и невыносимо болезненная ломка после. А затем все повторяется. Реальность сужается, мир становится маленьким и пустым. Наркоман распознает мир лишь по двум ощущениям: наслаждение – ломка. И так продолжается до тех пор, пока не наступает передозировка. Дальше – смерть.

Неспешная парижская жизнь начала раздражать с первых минут после того, как покинул аэропорт. Даже ливень не заставил людей шевелиться быстрее. Неспешная говорливая толпа, сквозь которую приходилось проталкиваться.

Снял номер в ближайшем отеле. Десятиэтажная стеклянная высотка с видом на Елисейские поля и Эйфелеву башню. Услужливый персонал, готовый исполнить любую прихоть. Нашли для меня португальского переводчика – он оформил все документы на вымышленное имя, которое я придумал за пару секунд. Золотая карта – и все формальности улажены. Ни к чему шумиха. В отелях никогда не бывает строжайшей секретности. Мало-мальски важный для прессы гость, выйдя на улицу, попадает в прицел объективов фотокамер.

Я не жил в номере. Днем мотался по городу, а ночью зависал в клубах. Спал раз в несколько суток. Изматывал себя, занимал голову чем угодно, кроме воспоминаний о последней ночи перед отлетом. Чертова блондинка прочно засела в мыслях. Ярость душила меня, и я не знал, как от нее избавиться.

Я выбивал эту женщину из памяти, стирал воспоминания о прикосновениях и прерывистом шепоте. В голове крутилось лишь одно: «Я вытрахаю тебя из себя!» Каждый взгляд давал надежду, но мозг отказывался воспринимать подмену. В каждой шлюхе видел лишь ее. Она оставалась со мной во время секса. Трахая других, я был лишь с ней. Она словно насмехалась надо мной. Но я не хотел сдаваться. Не имел права!

В ход шли проверенные средства для забвения. Клубы, трава, алкоголь. Все, что дарило ощущение полета и побег от реальности. Длинные коридоры, наполненные сигаретным дымом, подрагивающим от грохота музыки. Томные девицы в пестрых нарядах. Долгие танцы в приватных комнатах. Одни и те же движения, одни и те же дозы, коктейли, атмосфера. «Хочешь провести со мной ночь?» Мне не хотелось отказывать.

Дни заполнял светскими мероприятиями. Я побывал на выставке картин местных экспрессионистов. Сходил в Лувр. Почтил своим присутствием несколько приемов. Проверил работу европейского филиала. Решил наболевшие вопросы по открытию нового сезона. Исследовал почти весь Седьмой округ, пытаясь успокоиться. Гулял вдоль набережной Бранли, желая закрыть уши и не слышать восторженных туристов, собирающихся возле музеев.

Зеленоватая вода Сены уходила под своды мостов. Я смотрел на заплесневелые от влаги столбы, ощущал сырой тяжелый воздух, смешивающийся с дымом от колбасных лавочек, в которых готовили арабы. Хотелось уйти от всего. Остудиться, уйти с головой под воду. Один шаг с моста любви, где неспешно прогуливаются парочки, держась за руки. Целуются, нежно обнимают друг друга. Клянутся в вечной любви, обещают светлое будущее, которого у меня не будет. Каждая светловолосая девушка казалась вызовом – нежная кожа, легкий румянец, темные брови, изгиб тонких губ. Марина. Ее взгляд, ее жесты, чуть покачивающаяся походка.

Впервые произнес ее имя. Растягивая каждый звук, смаковал на вкус. Оно перекатывалось на языке, дразня и возбуждая. Никак не мог понять, почему она. Что в ней особенного? Да, она красива, но в моей жизни было много красивых женщин. Изысканные, дерзкие, дарящие удовольствие... Я всегда выбирал лучших! Соблазнял, играл, наслаждался женщиной до тех пор, пока она не теряла свой вкус. Затем шел дальше. Но ни одна из них не пробиралась так глубоко. Все отношения были поверхностными, без обязательств и ложных надежд. Каждая знала, что получит от меня лишь удовольствие и материальную поддержку. Я щедро оплачивал услуги шлюх.

Злясь на себя, ударил кулаком о бетонный парапет моста. В глазах засверкали искры. Боль отрезвила. К дьяволу! Я не поведусь на это! Она такая же, как и все. Только притворяется более умело.

Не зная, что еще сделать, ушел в работу. Проверка аналитических данных всегда загружала мозг по полной. Часто использовал этот метод в качестве снотворного. В этот раз, изучая документы, я не видел ничего. Цифры расплывались перед глазами, образуя одно большое пятно. Сел за телефон. Сам обзвонил заказчиков, напомнил о предстоящей неделе моды, когда появятся новые коллекции. Интересовался мнением каждого – заказчики любят получать индивидуальные вещи, они не терпят конкуренции и отклонений от их требований.

Я смотрел на кружевные платья в каталогах, но перед глазами стояла она. В проклятом красном купальнике на фоне кружев от Sophie Hallette – таких же тонких и воздушных, как ее светлые волосы. Прикасаясь к ткани, одергивал руку. Отшвыривал каталоги и спешно покидал офис.

Впервые увидев меня в дверях своего роскошного кабинета, Матиас с раздражением буркнул:

– Какого дьявола ты тут делаешь?

– Захотелось! – рявкнул я в ответ.

Мат сдвинул брови. Он терпеть не мог, когда кто-то влезал на его территорию. Я знал это и старался не контролировать его работу. Смысла в этом не было! Филиал под руководством Мата стремительно развивался. Приносил более шестидесяти процентов прибыли всей корпорации. Глупо контролировать того, кто приносит львиную долю денег.

Матиас был жестким руководителем, его команда походила на бездушных роботов. Работая в авральном режиме, добивалась выдающихся результатов. Я знал, что пока существует европейский филиал, банкротство модельной империи не светит. Матиас любил порядок. Отодвигал проблемы в сторону и с головой окунался в работу. Подчиненных муштровал, как солдат. Жестко и беспринципно. Главное – результат! Если его нет, то тебе не место в корпорации.

Методами работы он напоминал Хуана. Был таким же холодным и непредсказуемым. Обладал беспредельным терпением. Словно играя в шахматы, просчитывал каждый шаг. Виртуозно играя роль, кидал кости и раскидывал карты. Цитировал Шекспира: «Жизнь – театр, а люди в нем актеры», а от себя добавлял: «Соответствуй».

Я уважал Мата, он был мне дорог. Близкий друг, больше напоминающий брата. Я доверял ему, как себе. За пятнадцать лет Матиас доказал свою преданность. Терпел мои выходки, следил за работой, не позволял халтурить. Тыкал носом в недочеты, возмущаясь моей ленью и безответственностью. Исправлял ошибки и переделывал за меня работу. Часто заменял на встречах, приводил новых клиентов, подписывал дорогостоящие контракты, прикрывал очередные срывы. Порой казалось, что это он управляет корпорацией.

Помню, как находясь в Италии, попытался наложить лапу на корпоративный счет. Мне нужны были все большие дозы, чтобы оставаться в тонусе. Только чистый продукт, без примесей. И я знал, откуда можно взять еще денег. Узнав о попытке взлома, Матиас пришел в ярость. Орал в трубку, что если я еще раз попытаюсь снять деньги со счета, он оторвет мне голову. Его самоуправство спасло корпорацию от банкротства. Из-за моего срыва мы потеряли многое, но только не корпоративный счет. Не представляю, что было бы, потерпи модельная империя финансовый крах. Десять лет работы ушло бы насмарку.

Семья благоволила к Матиасу, восхищалась его изысканными манерами и сдержанностью. Нати любила его как сына. Хуан же радовался тому, что у меня такой хороший тыл. Хосе тоже принимал Мата. Часто издевался над ним, пытался вывести из себя. Но тот, словно гора, пропускал мимо ушей все колкости. Его забавляла игра младшенького. «Он меня любит! – самодовольно выдавал он. – Глупо злиться!»

Ферни – единственный человек, недолюбливающий Матиаса. С самого первого дня. С виду ничто не выдавало ненависти, но внутри брат горел огнем. Помню, как схватив за руку, он утащил меня к себе. Выдал: «Ему здесь не место! Избавься от него!» Я с удивлением смотрел на него. Ферни никогда не проявлял эмоций, но в случае с Матиасом его прорвало.

Я попытался объяснить тринадцатилетнему подростку, что неправильно выгонять сироту на улицу. Но брат был непреклонен. Его трясло от бешенства, он угрожал, что если я не избавлюсь от Матиаса, это сделает он. Помню, как рассмеялся в ответ. Слышать из его уст угрозы показалось забавным. Потрепав брата по волосам, заявил, что Мат теперь часть семьи, и что ему придется принять это. Ферни, скинув мою руку, буркнул: «Я тебя предупредил!», – и вылетел из комнаты. Я озадаченно уставился ему вслед. Мне даже в голову не приходило, что спустя десять лет Ферни откроет на друга охоту.

Уже тогда Матиас заявил, что брат меня ревнует. Идиотизм! Но его теория получала подтверждение. Стоило мне заикнуться о Матиасе, как Ферни тут же злился. Маска безразличия слетала, лицо перекашивалось от ярости. Впиваясь в меня взглядом, он шипел: «Я – твой единственный брат!» То, как он смотрел, и то, каким голосом говорил, заставляло меня нервничать. Боялся, что он однажды сорвется, влезет туда, откуда не смогу вытащить. Ферни ненавидел Матиаса, но это не давало ему права рисковать собой.

Все началось после войны. Брата как подменили. В нем появилась жестокость. Он стал нападать на Матиаса, провоцировать того на драку. Друг еле сдерживал себя, ему было непросто. Ферни бил в самое уязвимое место, нажимал на кнопки, не поддающиеся контролю. Матиас только защищался, не позволяя себе лишнего. Знал: если поранит брата, то я убью его. Не остановит даже то, что он мой друг. Мат делал все, чтобы не нарушить хрупкий баланс. Я не раз пытался остановить Ферни, но без толку. Все попытки заканчивались скандалами.

Брат видел в Матиасе угрозу. Считал, что я слишком близко подпускаю его. Из раза в раз повторял: «Не доверяй ему. Он враг!» В ответ я качал головой. Руки опускались. Я не знал, какие подобрать слова, чтобы успокоить и убедить, что все в порядке.

Мат был не в восторге от моего пребывания в Париже. Понимал, что мой визит может принести проблемы. Боялся, что сорвусь и наделаю глупостей. С каменным лицом сопровождал меня на всех мероприятиях. «Не смей напиваться! – рычал он, выхватывая из моих рук очередной бокал. С перекошенным от ярости лицом добавлял: – Ненавижу быть твоей нянькой!»

Он действительно ненавидел срывы. Любое проявление эмоций считал недостойным. Вместо срыва предпочитал молчание, вместо ярости – холод. Никогда не позволял себе сделать что-то, о чем после пожалеет. Часто укорял за мое поведение: «Ты глава корпорации. Веди себя соответственно!» Хотелось его ударить в ответ. Да, я глава корпорации, но суть в том, что мне это чуждо.

Матиас выглядел и вел себя как аристократ. Часто на его фоне я чувствовал себя ущербным. Я ненавидел дорогую одежду и побрякушки, носил костюмы и аксессуары лишь потому, что так нужно. Толстовка с капюшоном, свободного покроя тренировочные штаны и кроссовки – все, что мне нужно для счастья. Являлся частью того мира, о котором друг пытался забыть.

Матиас – дитя улицы! Он не любил вспоминать то время. Все пятнадцать лет отчаянно выбивал из себя грязь фавел. Это у меня были родители, которых после заменил Хуан. У Матиаса не было никого. Он родился на улице, вырос на улице, и даже после того, как обрел семью, а после и статус, все еще оставался частью улицы. Она покрывала его тело, как вторая кожа.

Это угадывалось по реакции. Мат не мог спокойно смотреть на бедных, особенно на детей, одетых в лохмотья. Лицо бледнело, в глазах появлялась печаль. Ему было больно смотреть на то, что он когда-то пережил сам. Улицы жестоки! Они не жалеют слабых. Дети держатся друг за друга, сколачивают банды. В фавелах сложно держаться особняком. В первое время мало кто тронет, но рано или поздно придется искать защиту. Ведь только так можно выжить. Закон прост: «Воруй – либо сдохни от голода!» Матиас знал об этом не понаслышке.

Пару раз в его речах проскальзывали отголоски прошлого. По сравнению с его детством мое напоминало сказку. Однажды он заикнулся про бордель. Подробности помню смутно, мы оба были пьяны в хлам. Распивали неимоверно дорогую бутылку коньяка, которую я приобрел у одного коллекционера. Глядя на алкоголь, я глупо улыбался. Столетняя выдержка. Пузатая бутылка из платины и золота с шипами по бокам. Генри Четвертый Дюдогнон.

Помню, как Матиас уставился на бутылку и нервно рассмеялся. А затем выдал то, что семь лет потом не давало мне покоя: «Никогда не думал, что буду пить это изысканное пойло из бокала, а не слизывать с чужих ног». Я подавился. Он похлопал меня по спине. После отшутился: «И как тебе только в голову пришло спустить столько денег на эту кислятину? Лучше бы яхту новую купил!»

Первое время я убеждал себя, что мне все приснилось. Ну не могли те слова Мата быть правдой. За его спиной стал рыть информацию о его прошлом. Чувствовал себя ужасно, зная, что если просечет, о дружбе можно будет забыть. Мат ненавидел подобные вещи. Дружба в его понимании означала доверие. Нет доверия – нет дружбы! Но иначе я поступить не мог. Неужели его детство было настолько плохим? Я терялся в догадках. Любопытство смешивалось с беспокойством. А вдруг прошлое до сих пор тяготит его? Я знал, каково это, когда призраки прошлого отбирают жизнь. В то время как я делился с ним своими переживаниями, Матиас молчал. Если есть что-то, то я обязан это знать. В конце концов, я – его семья! Он неоднократно говорил об этом. Я и Мадлен – это все, что у него есть!

Я искал долго. Нанял несколько детективов. Но сколько мои люди ни исследовали фавелы, сколько ни поднимали архивы полиции и ни общались с сиротами, все бесполезно – Матиаса Серхио де Оливера не существовало в природе. Он появился только в тюрьме. Я понимал, что это означает одно – Матиас осознанно скрыл прошлое. Взяв новое имя, начал все с чистого листа.

Я не винил его за это. Порой мне тоже хотелось отказаться от своих корней. Однажды даже решил взять фамилию Хуана. Мою попытку пресекли. Ферни взбесился. Эта была одна из его самых мощных нападок. Он вломился ко мне в офис. Пока добирался до меня, разнес половину кабинета. В тот момент я отчетливо видел в нем сходство со мной. Даже страшно стало. Я не хотел видеть его таким. Он не должен опускаться так низко. Кто угодно, только не он.

– Ты ди Барросо! – орал он. – Откажешься от фамилии – откажешься от меня!

Я застонал. Твою мать! Как всегда, удар в самое больное место. Горестно вздохнув, встал. Мысленно прикидывая, каким способом лучше его утихомирить, не причиняя вреда, сделал шаг навстречу. Заломить руки – вырвется, потом сорвется и полезет в драку. Физическую силу к нему применить не смогу. Рука не поднимется.
Покачал головой.

Бедный мой ребенок! Стоит с побелевшим лицом, трясется от ярости – кажется, еще немного, и накинется с кулаками.

– Ты… ты… – Он задыхался. – Только посмей! Я клянусь тебе, что не вернусь, даже если на коленях умолять будешь!

Не можешь согреть дорогого тебе человека словами – согрей своим теплом. Душу нельзя понять, ее можно только почувствовать.

Я всегда его чувствовал, начиная с той самой ночи, которую провел на полу у его колыбели. Видел то, чего не замечали другие. Холодность, надменность, каменное лицо, нахмуренные брови – всего лишь маска. Он прячется за ней, скрываясь от всего мира. Я могу сорвать ее, но вместо этого проверяю: плотно ли сидит. Знаю, что если она слетит, он останется без защиты. Я не хочу, чтобы Ферни стал уязвимым. Не хочу, чтобы кто-то другой увидел его хрупкость, причинил боль.

Берегите тех, кто сам уберечь себя не может. Закрывая собой, защищайте! Хрупкую душу разбить легко. Причинив такому человеку боль, вы навсегда оставите в его сердце рану. Он не покажет этого, будет держать на публике лицо. Но когда двери закроются, когда душа останется в одиночестве, обливаясь горючими слезами, она завопит от боли.

Оставшееся расстояние преодолел одним прыжком. Руки потянулись к брату сами. Схватив, я рывком прижал его к себе. Ферни дернулся, попытался вырваться. Я обнял его так крепко, как только мог. В ответ он зарычал. Я улыбнулся. Медвежий захват – все, никуда не денешься!

– Тихо-тихо... – шептал я, гладя его по спине. – Я пошутил!

Мышцы под пальцами подрагивали. Я и не заметил, как мой ребенок вырос. Да, это уже не спина щуплого подростка. Брат возмужал, превратился в крепкого и сильного мужчину. Но для меня ничего не изменилось. Он как был моим сокровищем, так и останется до конца жизни.

Через какое-то время Ферни расслабился. Вздохнул и уткнулся лбом мне в плечо. Голос его был грубым, но в нем проскальзывало явное облегчение. Глупый братишка, не нужно все воспринимать так близко к сердцу. Смена фамилии ничего не значит, ты всегда будешь на первом месте. Этого ничто не изменит!

– Не думай, что это сойдет тебе с рук, – буркнул он. – Ты еще ответишь за свою выходку!

Я снова улыбнулся. Раз угрожает, значит, психоз сошел на нет. Истерики в крови у нас обоих – видимо, сказывается наследственность. Разница лишь в том, что Ферни отрицает это, прячет ярость под толстым слоем отчуждения. Как однажды сказал Хуан: «У вас общего намного больше, чем ты думаешь. Приглядись – и увидишь в нем себя!»

Проведенные в Париже две недели результатов не дали. Стало еще хуже. Светские мероприятия надоели, от шлюх тошнило. Мозг подсказал решение: «Не могу вытрахать ее – выбью!» Физическая боль помогает избавиться от душевных терзаний. Проверено. Кулаки чесались, желание набить кому-нибудь морду превысило все показатели.

Существует масса мест, где молодые парни дерутся за деньги. Им все равно, где и с кем, лишь бы заплатили за бой. Из таких мест чаще всего выходят звезды ММА. Менеджеры ходят по клубам и выбирают самых одаренных бойцов. Им нужны особые парни – те, кто ради больших денег готовы на все. Изнурительные тренировки, работа на износ, многочисленные травмы и серьезные повреждения после боя, – для бойца ММА мелочи. Большие деньги – большой риск! Все об этом знают и стремятся стать лучшими.

Бои позволяют выплеснуть накопившийся стресс. В Рио с этим проблемы – зная меня в лицо, бойцы отказываются драться. Никому не хочется ложиться под капельницу. Менеджеры накладывают табу на поединки со мной. Боятся, что после битвы боец не встанет. Как бизнесмен я понимаю их, но как боец бешусь!

Мне неинтересно драться с воздухом. Поединок на мечах воспринимаю как тренировку для мозга. Нужные позиции, ровная спина, четкие удары – все это тренирует разум, но не гасит внутренний огонь. Я же нуждаюсь в боях, в которых смогу отпустить себя. В боях, в которых смогу насладиться чужой болью. В боях, в которых маленького Джонни заменит зверь.

В ММА есть правила, за нарушение которых боец может попасть тюрьму, а вот в подпольных боях их нет. Тут боец рискует жизнью, становится мясом. С ним можно делать что угодно. Ставки сделаны, бумаги подписаны, летальный исход воспримется, как должное. Главное – зрелище! Чем больше крови, тем громче крики.

Сделав пару звонков, получил адреса нескольких подпольных клубов в Париже. Выкурил косяк травки, залил в себя литр пива – и вот уже стою на ринге. Голод смешивается с предвкушением. Еще немного и получу желаемое. Смогу ощутить запах чужой крови, почувствую, как в руках ломаются чужие кости.

Уроки бразильского джиу-джитсу не прошли даром. В каждом бою лишь оттачивал навыки, отправляя соперников в нокдаун, не оставляя надежды на реванш. Кулаки, стойки, рассечения. Раунд за раундом. Валить на пол, душить, ломать – в этом суть партера. Не давать противнику перехватить тебя, поставить на колени.

Следующую неделю я проводил в клубах. Каждую ночь размазывал бойцов по рингу. Глядя на перепачканные кровью руки, слыша болезненный вой, испытывал неописуемое удовольствие. Зверь внутри меня метался и рычал, ему нравилось ощущать запах чужого мяса.

Толпа ревела. Букмекеры, сходя с ума, делали ставки. Трижды ко мне подходили менеджеры и предлагали сотрудничество. В ответ я ухмылялся. Знали бы они, с кем разговаривают, в жизни бы не подошли. Но они понятия не имели о том, кто я. На ринге дрался не Джонатан Рональдо ди Барросо. Отправлял бойцов в нокаут бедный парень по имени Марсель. Именно ему предлагали головокружительную карьеру в мире ММА.

Мне была необходима боль. Слишком много всего сидело в голове, нужно очистить разум. Я подначивал соперников, издевался над ними, доводил до неконтролируемого состояния. Ждал, когда очередной боец сорвется и обрушит на меня гнев. Всегда получал желаемое. Ревя от бешенства, боец накидывался на меня. Вкладывая всю силу в удары, избивал. Физическая боль смешивалась с наслаждением. Да, бей сильнее! Вот так! Покажи, на что способен! Я не нападал раньше времени, задаваясь целью получить боли по максимуму. Ждал той минуты, когда соперник выдохнется. И тогда меня уже ничто не могло остановить.

Матиас наблюдал за моими боями. Подпирая колонну, скрестив руки на груди, он смотрел на меня так, будто собирался прикончить. На его лице отчетливо читалась досада. Он видел, что со мной творится. Понимал, чем все это может закончиться. Пытался отправить меня домой. Один раз мы даже чуть не подрались на этой почве. Боясь, что я сорву сезон, он пошел на крайние меры – позвонил Хуану. Два часа я выслушивал от отца нудную лекцию о подобающем в обществе поведении. Стиснув зубы, я соглашался с каждым его словом. Знал, что если скажу лишнее, то домой вернусь в виде багажа – связанным и упакованным.

К концу третьей недели я был близок к убийству. Боль приносила облегчение, но оно проходило очень быстро. Всего пара часов после боя – и я снова был на взводе. Срывался по каждому поводу. Однажды даже напал на сотрудника отеля за то, что тот посмел разбудить меня днем. Парень попал в больницу, отель получил крупную сумму в качестве извинений.

Я не могу держать себя в руках, не могу погасить внутренний голод. Жажда крови сильней. Злюсь! Понимаю, что пытаюсь сделать невозможное! Можно сбежать из города, пересечь океан, спрятаться в чужой стране. Но нельзя убежать от самого себя. Куда бы ни отправился, возьмешь себя с собой.

Знаю, что не могу прятаться вечно. Корпорация нуждается в управлении, семья во внимании. Рано или поздно мне придется вернуться. Выбора нет! Раз не помогают проверенные средства, придется разбираться с проблемой иначе.

 


[1] 50 cent ft. Olivia «Candy shop» (2005)


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 5; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.035 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты