Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ УДАЛЕНИЕ В КАДЕРЦИТ




Читайте также:
  1. LI. САМАЯ КОРОТКАЯ ГЛАВА
  2. VIII. ГЛАВА, СЛУЖАЩАЯ ПРЯМЫМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ ПРЕДЫДУЩЕЙ
  3. XLIII САМАЯ КОРОТКАЯ ГЛАВА
  4. XXVI. ГЛАВА, В КОТОРОЙ МЫ НА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАЕМСЯ К ЛАЮЩЕМУ МАЛЬЧИКУ
  5. В Бурятии подготовят закон по борьбе с «резиновыми» квартирами – глава республики
  6. Встречайте Джейка… Бонусная глава – Гостиница
  7. Глава "ЮКОСа" и государство квиты?
  8. Глава 0. Чувство уверенности в себе
  9. ГЛАВА 01
  10. ГЛАВА 06

 

Потом Квилан просто отвернулся.

Но вот из толпы танцующих появилась запыхавшаяся и раскрасневшаяся Эстрей Лассилс. Женщина подошла к нему и повела его в другую часть баржи, не туда, где был приготовленный для него номер.

– Вы уверены, что счастливы видеть всех этих людей, майор? – поинтересовалась она.

– Вполне. Благодарю.

– Но все же скажите, когда захотите уйти. Мы не подумаем, что вы невежливы. Я немного занималась вашей историей и знаю, что челгрианцы склонны к аскетизму и траппизму[10]. И поэтому, ручаюсь, мы все поймем, если наше веселье вдруг покажется вам утомительным.

«Интересно, насколько глубоко они копались в моих историях?»

– Не волнуйтесь, я чувствую себя вполне нормально.

– Вот и замечательно. Я занимаюсь всеми этими массовыми мероприятиями уже бог знает сколько времени, и порой нахожу их чересчур утомительными. Но это часть культуры, и поэтому я не знаю, хорошо это или плохо.

– Думаю, это зависит от настроения.

– Хорошо сказано, сынок. Но я ухожу в укрытие. Разбирайся с ней сам, и поосторожней – она хитра, я это чувствую.

– Надеюсь, вы понимаете, майор, насколько наш народ огорчен тем, что произошло на Челе, – начала женщина, глядя сначала себе под ноги, а потом – прямо ему в лицо. – Я знаю, что вам нечего ответить на это, а я могу только извиняться, но, поверьте, порой хочется сказать нечто большее, чем одни лишь формальные сожаления. – Она смотрела куда-то за горизонт. – Война была нашей виной. Разумеется, мы выплатим все репарации и еще раз принесем свои извинения… – Она сделала какой-то неопределенный жест маленькой сморщенной ручкой. – Думаю, каждый из нас чувствует, что мы находимся в неоплатном долгу перед вашим народом. – Эстрей снова посмотрела на кончики своих туфель. – И не надо стесняться напоминать нам об этом.

– Благодарю. Я ценю вашу симпатию и ваше предложение. И не делаю тайны из своей миссии.

Глаза старой дамы на мгновение сузились, и она нерешительно улыбнулась:

– Хорошо. Посмотрим, что можно будет сделать. Я надеюсь, вы не очень спешите, майор?

– Не очень, – подтвердил он.

– Надеюсь также, что вам понравится дом, приготовленный для вас Хабом, – продолжила она уже более легким тоном.

– Как вы уже заметили, меня не волнуют ни роскошь, ни местоположение. А в том, что вы здесь обеспечите меня даже большим, чем мне нужно, я не сомневаюсь.



– Думаю, что все именно так и есть. Но все-таки дайте нам знать, если вам чего-то не будет хватать, – и мы сделаем все возможное.

– В таком случае, предоставьте мне дом рядом с жилищем Махрая Циллера.

Эстрей рассмеялась:

– Увы. Это не в наших силах. Зато у вас будет прелестный вид и доступ к источникам информации. – Она прищурила глаза и посмотрела на Квилана: – Вы понимаете, о чем я говорю? То есть – нашу терминологию?

– Я тоже готовился к этой поездке, миссис Лассилс, – усмехнулся он.

– О, конечно! Тогда просто сообщите, какие виды компьютеров, имплантантов или искусственного разума вам нужны. Если у вас есть с собой собственные средства связи, то Хаб, вероятно, уже подключил вас или готов это сделать. Также он может предоставить в ваше распоряжение своего аватара или что-нибудь более привычное для вас… Итак, что же вы предпочтете?

– Полагаю, всего лишь обычный стандартный комп.

– Такой, я думаю, уже ждет вас дома. – Они вышли на широкую верхнюю палубу, хорошо оснащенную всевозможным богатым такелажем и усеянную народом. – Отсюда вид значительно лучше. И помните, в любое время…



– Амен.

Все обернулись к челгрианцу.

– Что ж, ввязываемся в драку, майор…

 

Действительно, на встречу собралось около семидесяти человек, включая трех представителей из генерального консульства, которых тут же узнала Эстрей. Явилось и несколько ученых, занимавшихся Челом или тех, чья специализация включала приставку «ксено», по большей части профессоров. Присутствовала и группа не-людей, о которых Квилан никогда не слышал, но которые летали, плавали, балансировали или ползали по палубе, столам и кушеткам.

Ситуация осложнялась еще и тем, что, помимо негуманоидов, присутствовали еще какие-то существа, которых Квилан поначалу тоже принял за чужих. Но при более пристальном знакомстве они оказались просто детенышами каких-то животных. Да и сами люди постоянно говорили на многих наречиях и делали какие-то непонятные жесты.

– Межкультурный миметический транскрипционер? Что это такое, черт побери?

– Понятия не имею. Предположим самое худшее: газетный репортер.

Аватар Хаба начал представлять собравшихся: чужих, людей и дронов. Все они претендовали на то, чтобы их рассматривали не только как полноправных граждан, но и как существа, имеющие полноценный статус существования. Квилан кивал, улыбался, пожимал руки и делал еще какие-то жесты, которые считал подходящими к случаю.

– Мне кажется, что этот серебряный выродок прямо-таки хозяин всего здешнего стада. Всех знает и про все знает, про страхи, склонности, симпатии-антипатии, короче – хозяин.

– Нам говорили совсем иное.

– Ах, да! Что он знает только твое имя и то, что сейчас ты так или иначе находишься под его юрисдикцией. Какие басни! Видите ли, он знает только то, что ты хочешь, чтобы он знал. А тебе не кажется, что в это трудновато поверить?



Квилан не имел понятия, в какой мере Хаб наблюдает за всем этим скопищем жаб Орбиты, но это и не имело сейчас значения. Квилан знал еще не так много об этих аватарах, но то, что он знал и слышал от Хайлера относительно их общественных умений, выглядело вполне правдоподобно. Не устававшие, бесконечно радушные, с безукоризненной памятью и телепатическими способностями, они своим присутствием в любом скоплении людей вносили всегда столь необходимые дисциплину и порядок.

– При наличии этой серебряной фигни и имплантов люди могут и вообще не помнить имя другого человека!

– Мне кажется, они порой и своего-то не помнят.

Квилан постепенно переговорил со множеством присутствующих и присел за стол, уставленный едой на тарелочках и подносах. Все оказалось снабженным краткими надписями, пояснявшими, что для кого подходит.

Он поглядел за борт и обнаружил, что они уже прошли колоссальный акведук и теперь движутся среди широкой травянистой равнины, усеянной огромными невиданными деревьями, похожими на зонтики.

– Деревья, как соборы!

– Угу.

В этом месте река разливалась до километра в ширину, а впереди, все в той же дымке, уже виднелись новые скалистые горы.

Как он и предполагал, вершины этих гор были украшены снежными шапками и обвиты цепями облаков. Горы, стоявшие почти отвесными склонами, сверкали на солнце какими-то серебристыми лентами, должно быть, это были настоящие горные ручьи и реки. Некоторые из них скользили от самого верха до самого низа, другие, более узкие и светлые, таяли и исчезали еще на половине пути.

– Массив Акьюм. Река огибает его с двух сторон и подходит к городу Акьюму, расположенному на берегах Высокого Соленого моря. Именно там живет наш друг Циллер.

Квилан еще раз бросил взгляд на наполовину укрытые снегом вершины, внезапно четко материализовавшиеся из тумана и продолжавшие становиться все реальней с каждым ударом его сердца…

 

В Серых Горах находился монастырь Кадерцит, принадлежавший Ордену Шерахт. Квилан удалился туда сразу же после выписки из госпиталя и всецело отдался скорби. Впрочем, он вышел из армии не в отставку, а в продолжительный отпуск, что и дало ему возможность сразу получить высокий монашеский сан. К тому же у него оставалась возможность в любой момент снова восстановиться в армии, получить действительную почетную отставку, а заодно и хороший пенсион.

Квилан имел целую кучу наград. Что-то он получил за службу в армии вообще, что-то за участие в сражениях с оружием в руках, или за то, что, принадлежа к Данным, мог запросто избежать боевых действий в первой линии, но даже не попытался воспользоваться этим правом. Наградили его также за ранение (плюс ленточка за особую его тяжесть) и за выполнение специальной миссии. Имелись и общие награды, которые давали всем, когда стало ясно, что война – дело рук не враждующих каст, а Цивилизации. Солдаты называли эту медаль «Не наша вина». Квилан держал все свои медали в маленькой коробочке в сундуке, в своей келье, вместе с вещами, принадлежавшими Уороси.

Монастырь, в котором обосновался Квилан, располагался на скалистом выступе высокой горы. В монастыре имелся небольшой садик, раскинувшийся прямо по берегу шумно струящегося вниз потока и сверху едва заметный среди валунов, снега и льда возвышающегося горного кряжа. За садиком, прямо по изящному старинному мосту, имеющему трехтысячелетнюю историю, шла дорога из Оукона на центральное плато.

Во время войны отряд солдат Невидимых, уже убивших немало своих бывших хозяев в других монастырях вверх по этой дороге, захватил Кадрацит и взял в плен половину монахов – в основном не успевших убежать стариков. Солдаты швырнули их с моста в ледяную стремнину. Не все монахи умерли сразу, и еще сутки из реки доносились стоны барахтающихся в холодной воде. Все стихло только к рассвету. Спустя два дня отряд лоялистов отбил монастырь и долго пытал Невидимых, прежде чем сжечь их живьем.

Опять все та же история: ужаса, ненависти и горя, которые царили тогда повсюду. Война длилась всего пятьдесят дней. Многие войны на планете, даже можно сказать, большая их часть, за это время едва-едва начинали мобилизацию, определяя территории и направления для ударов. Войны же в космосе, теоретически требующие нескольких минут или даже секунд, тоже затягивались на годы, а порой и века, и требовалось несколько поколений, чтобы стороны пришли к какому-нибудь завершению. И все это базировалось, в основном, на высоких технологиях вовлеченных в конфликт цивилизаций.

Кастовая война оказалась совсем иной войной – гражданской, поскольку в нее втянулось все общество. Это объясняло ярость и бескомпромиссность всех, даже самых мелких стычек, разжигало ненависть не только к военным, но и к гражданским лицам. Первая волна убийств накатила столь быстро, что люди даже не успели ничего толком понять; дворянские семьи поголовно вырезались простыми ножами прямо в постелях, толком даже не осознавая, что происходит. Преданных им слуг травили газами в их запертых комнатах, пассажиров и шоферов, капитанов судов, пилотов самолетов или космических кораблей просто расстреливали, без всяких церемоний; граждане были неумолимы.

Сам по себе Кадарцит избежал всех ужасов войны, даже несмотря на короткое время оккупации; были разграблены лишь некоторые комнаты, похищено несколько икон и сожжено или осквернено несколько священных писаний. Сами же постройки монастыря не понесли ощутимых потерь остались почти нетронутыми.

Келья Квилана находилась в глубине монастырского здания, расположенного на третьем внутреннем дворе, и выходила на каменистую дорогу, ведущую в темно-зеленые дебри маленького монастырского садика, где все больше желтели листья у дерева вздохов. Внутреннее убранство кельи состояло из тюфяка, брошенного на каменном полу, маленького сундучка с личными вещами, стула, уродливого деревянного стола и умывальника.

Кроме чтения и письма, никаких связей с внешним миром монастырь не имел. Для первого имелось немало рукописей и палимпсестов, а для последнего, для тех, кто не умел разбирать запутанные строки древних листов, существовали бумага, чернила и перья.

Разговаривать в келье было строжайше запрещено; запрещение это распространялось даже на беседы вслух с самим собой и на ночные крики во сне. За эти проступки следовало суровое церковное покаяние и возложение дополнительных обязанностей по хозяйству. Квилану снились страшные сны, которые начались еще в госпитале Лапендейла, и он часто просыпался посреди ночи в холодном поту и панике, но, кажется, так ни разу и не вскрикнул. Он проверял это по соседям в кельях, никто из них действительно ничего ни разу не слышал. А он верил своим соседям.

Разговор разрешался до и после вкушения пищи и во время исполнения общих обязанностей. Но Квилан и так говорил мало, намного меньше, чем остальные. Он совсем замолкал на полях, где они выращивали себе пищу, и во время коротких походов вниз за водой или топливом. Его ни о чем не расспрашивали. Физические упражнения быстро сделали его снова сильным и гибким, так что даже изнурительная физическая работа в монастыре не могла отвлечь его от бессонных шагов ночью по келье, бдений, в которых перемешались тьма и свет, боль и смерть.

Чаще всего он бывал в библиотеке. Защитные поля не давали возможности монахам получать какую-либо информацию, кроме религиозных, религиоведческих или разрешенных церковью научных трудов. Незадолго до появления Квилана разрешили отчасти пользоваться искусственным разумом.

Его наставником и духовником стал Фронайпель, старейший, единственный оставшийся в живых после войны монах. Он спрятался от банды Невидимых в старом сарае для зерна и оставался там целых два дня уже после того, как лоялисты освободили монастырь, еще не зная, что спасен. Слишком слабый, чтобы выбраться из ямы наружу, он почти умирал от жажды и был обнаружен совершенно случайно, когда лоялисты проверяли все монастырские помещения в поисках оставшихся Невидимых.

Все тело старика, и это можно было увидеть по тем местам, которые не скрывала ряса, давно покрылось грубой жесткой шерстью, испещренной глубокими шрамами. Встречались и страшные проплешины, обнажавшие сухую старческую кожу. Он едва передвигался, особенно когда разыгрывалась непогода и становилось сыро, что часто случалось в Кадерците. Глаза его, спрятанные под старинными очками, смотрели ясно, но были обведены по орбитам темными кругами.

Этот древний монах носил свою старость без всякого намека на гордость или отчаяние и исполнял все положенные в монастыре службы наравне с остальными монахами.

Порой они с Квиланом беседовали в пустой крошечной келье, неизвестно для чего предназначенной, где единственным убранством были колченогий стул и маленькое оконце.

Монах, зная его первое имя, называл Квилана просто Тибайло, и Квилан чувствовал себя снова маленьким мальчиком. Наверное, где-то в глубине души ему и хотелось этого. Он же, в свою очередь, обращался к Фронайпелю – «Опекун».

– Опекун, порой я чувствую… ревность. Это начало сумасшествия или просто грех?

– Ревность к чему, Тибайло?

– К ее смерти. К тому, что она умерла… – Квилан отвернулся к окну, будучи не в силах выдерживать взгляд мудрых старческих глаз. Вид из этой кельи мало чем отличался от вида из его собственной. – Если бы у меня было что-то, что помогло бы вернуть ее… Сначала я думал, что безоговорочно принял всю неизбежность, но теперь… понимаете ли… Все равно что-то остается. Что-то есть… крохи надежды опять воскресли… благодаря нашим технологиям, нашему пониманию… эта пытка надеждой мучительна… – Тут Квилан все-таки посмотрел в затуманенные глаза старого монаха: – В былые дни люди умирали, и этим все кончалось. Оставалась надежда увидеться с ними на небесах, но все же, умерев, они становились лишь мертвыми, и не больше. Все было ясно, все определенно… А теперь… – Он зло дернул головой. – Теперь люди умирают, но их Спасители душ могут оживить их или забрать на те небеса, которые действительно существуют и не требуют никакой веры. У нас есть клоны, восстановленные и заново выращенные тела – вот я, например, восстановлен больше, чем наполовину! – и порой я просыпаюсь и думаю, – а я ли это? Действительно ли это все еще я? Знаю, вы можете быть уверены, что это ваш мозг, ваши мысли, но относительно меня не так все просто… – Он отер пот рукавом рясы.

– Ты ревнуешь к былым временам?

– Может быть, и так, – Квилан помолчал некоторое время. – Но главное – я ревную ее. Если бы я не мог совсем вернуть ее, то единственное, с чем я остался бы – это желание не жить дальше. Нет, это не желание убить себя, но простое понимание того, что нет другого выхода, кроме как умереть. Если она не может разделить мою жизнь, значит, я разделю ее смерть. И все-таки я не могу даже этого, и потому сгораю от зависти. От ревности.

– Это не совсем одно и то же, Тибайло.

– Я знаю. Порой то, что я чувствую… это… Я не уверен… Слабое… Нет, не знаю. Порой это действительно подходит под определение зависть, а порой – это настоящая жгучая ревность. Я почти ненавижу ее за то, что она умерла без меня. – Он покачал головой, сам едва веря своим словам. Слова все же, так или иначе, придавали окончательную форму мыслям, в которых он никому не хотел признаваться. Даже себе. И сквозь слезы он снова посмотрел в глаза старому монаху: – Опекун, я все еще люблю ее, несмотря ни на что. Я люблю…

Старик медленно склонил голову:

– Я знаю, что любишь, Тибайло. Если бы ты не любил, ты не страдал бы так.

Квилан снова отвернулся:

– Я ничего другого не знаю. Я не знаю ничего вообще. Вот я сказал, что люблю ее, и я думаю, что люблю. И я действительно думаю, что люблю, но люблю ли? Может быть, то, что я чувствую – это вина за то, что не любил так раньше?.. Не знаю. Больше ничего, ничего не знаю…

Старик, кряхтя, вытянул облезлую ногу:

– Ты точно знаешь, что ты жив, Тибайло, и что она мертва, и что ты можешь снова увидеть ее.

Квилан вскинулся:

– Без ее Хранителя душ? Я не верю в это. Не верю. Я даже не уверен в том, что увижу ее, если когда-нибудь ее и восстановят.

– Как ты сам сказал, мой мальчик, мы живем во времена, когда смерть обратима.

Они оба знали, что теперь наступило время, которое рано или поздно наступает в развитии любой цивилизации, длящемся довольно долго. Теперь обитатели цивилизации могут восстанавливать свое сознание, делать его дубликат, клон или просто инсталлировать в любую подходящую форму устройства или организма.

Со стороны разума отношение к таким восстановленным людям не вызывало проблем, но со стороны чувств… Это устраивало далеко не всех.

Были такие сообщества, которые начисто отвергали подобные превращения из религиозных соображений. Некоторые даже не видели в этом и здравого смысла. Но в Цивилизации к этому относились как к обычному явлению. Люди специально создавали свои разумные версии, и использовали их как посланцев, для выполнения сложной работы, для присутствия одновременно во многих местах, для разнообразия собственных форм, и эти дубли общались с по-настоящему живыми людьми абсолютно на равных, не смущаясь метафизической стороной такого общения.

Не так было на Челе. Вмонтированные в челгрианцев устройства под названием хранители душ редко использовались для оживления личности. Вместо этого они служили лишь для передачи души, личности умирающего на небеса в полной ее сохранности.

Раньше большинство челгрианцев, как и большинство разумных существ, долго верили в существование места, куда после смерти уходят мертвые. Имелось множество разных религий, верований и культов, разъясняющих порядок переселения душ. И та система веры, что в далекие времена воцарилась на Челе и которую его жители разнесли по всем ближайшим планетам и звездам (пусть там и приняли ее не буквально, а как символ), заключалась в утверждении о некой мифической после-жизни, в которой добрые будут награждены вечной радостью, а злые осуждены на вечное мучительное служение злу.

Челгрианцы, в отличие от других, очень долго упорствовали в этих верованиях и сохранили свою веру, равно как и наличие кастового общества, гораздо дольше, чем можно было ожидать после того, как весь универсум стал единым в смысле общения и доступа к информации. Сублимация стала восприниматься как некая таинственная часть галактической жизни. Она означала переход от материальной жизни формы к более высокому статусу существования, основанному на чистой энергии. Теоретически сублимироваться мог любой – организм или машина, но на практике почти всегда получалось так, что вместе с сублимацией исчезала и сама цивилизация.

И всегда этому предшествовали явные предостерегающие признаки: воскресали какие-то забытые религии и непонятные верования, возрастал интерес к мифологии и методологии сублимации – и это почти всегда случалось именно с хорошо налаженными и уже долго существующими цивилизациями.

И тут их сообщество тоже оказалось неким исключением, ибо не поддалось сублимации полностью, но в то же время и не отвергло ее совсем, приспособив на свой манер и свой лад для своих нужд.

Сама по себе сублимация так и оставалась до сих пор необъясненной до конца, и единственной возможностью понять ее, казалось, был способ пройти ее до конца, ведя постоянные наблюдения.

Но это путь оказался на удивление разочаровывающим (его можно было сравнить с тем, как человек пытается поймать себя на моменте засыпания; каждый знает – гораздо легче наблюдать за засыпанием другого, хотя сам момент перехода от бодрствования ко сну зафиксировать не удается практически никому), однако эксперименты в этой области не прекращались.

Челгрианцы сублимировались частично, степень их сублимированности оценивалась в шесть процентов. В эти проценты входили представители всех каст, всех верований, от атеистов до сторонников древних культов, и некоторые наделенные разумом машины, которые на Челе создали, но которыми никогда по-настоящему не пользовались. Никакой системы в том, именно кого и почему сублимировали, увидеть практически не удавалось.

Но что особенно обращало на себя внимание и даже тревожило, так это то, что сублимированные элементы постоянно поддерживали активные связи с остальным обществом.

Эти связи принимали формы снов, манифестаций во время богослужений (а также спортивных мероприятий), внесения новых данных в правительственные и кастовые архивы и манипуляции с физическим содержимым в лабораториях. Были вдруг обнаружены многие из давно утерянных артефактов и сделано немало неожиданных и каких-то странных научных открытий. Несколько карьер оказались погубленными скандалами.

И слухи обо всем этом существовали самые смутные.

Наилучший ответ, который находили почти все, заключался в том, что с кастовой системой надо что-то делать. И тогда группа Вовлеченных решила понаблюдать за челгрианцами в течение нескольких сотен дней. И ко всеобщему удивлению в результате этой проверки от малоинтересных и вообще-то еще несколько варварских существ средних возможностей и небольших перспектив удалось неожиданно добиться того мистического блеска, которого многие цивилизации добивались веками. Сразу же по всей галактике возобновились сублимационные программы; их буквально вытащили из-под сукна, оживили и бросили на их развитие колоссальные средства и силы.

Но страхи Вовлеченных оказались напрасными. Единственное, на что пустили челгрианцы свое неизвестно откуда взявшееся могущество, – так это построение Небес, То есть они решили реально создать то, во что так долго верили. Теперь, когда челгрианец умирал, его устройство под названием «хранитель душ» становилось мостом, уносившим его в иную жизнь.

И как бы подозрительно Вовлеченные ни относились к этой операции, даже самые скептически настроенные из них были вынуждены признать, что личности мертвых челгрианцев действительно живут после смерти и даже могут с помощью относительно примитивных устройств контактировать с живыми.

Эти души описывали небеса очень похожими на те, какие существовали в челгрианской мифологии и рассказывали о наличии там тех челгрианцев, которые умерли еще задолго до изобретения хранителей душ и находились именно там. Единственная разница заключалась в том, что те, ранние покойники не могли входить в непосредственные контакты со смертным миром. Короче, получалось так, что Небеса действительно существовали изначально.

И их предки были не менее реальны, чем те, которые попали туда при помощи хранителей душ, и они пребывали вместе с потомками в одном и том же раю.

– Но те умершие, которые возвращаются… Действительно ли это те же люди, которых мы знали, Опекун?

– Кажется, что да, Тибайло.

– И неужели достаточно этого «кажется»?

– Точно так же, Тибайло, как ты можешь ежедневно спрашивать о том, а тот ли ты человек, что был раньше, когда ты просто просыпаешься по утрам.

– Я и спрашиваю, – горько усмехнулся Квилан.

– И каков же ответ?

– Увы, тот же.

– Ты говоришь «увы» только потому, что тебе сейчас горько.

– Я говорю «увы» только потому, что если бы, просыпаясь, люди становились другими, то однажды я проснулся бы не тем, кто потерял жену.

– И все же с каждым новым рассветом мы меняемся, Тибайло. Пусть очень немного, но меняемся.

– С таким же успехом можно сказать, что мы меняемся с каждым движением ресниц, Опекун.

– Только в самом тривиальном смысле. Мы стареем с каждым мгновением, но реальное изменение нашего опыта меряется днями и ночами. Во снах и грезах.

– В грезах, – повторил Квилан и снова отвернулся. – Да. Мертвые избегают смерти, попадая на Небеса, а живые уходят от жизни, погружаясь в грезы.

– Есть ли еще нечто, о чем бы ты хотел спросить себя?

В эти времена стремление людей уйти от страшных воспоминаний войны в грезы и сны стало явлением широко распространенным; жизнь в вымышленном мире казалась порой более реальной, чем невыносимое существование в действительности.

– Вы имеете в виду, действительно ли я подменяю жизнь грезами?

– Да.

– Нет. Это означало бы, что я предаю и отрицаю ее, – Квилан вздохнул. – Простите, Опекун. Вы, должно быть, устали слышать от меня одно и то же каждый день.

– Ты не всегда говоришь одно и то же, Тибайло, – старик хитро улыбнулся. – Все меняется.

Квилан тоже улыбнулся в ответ, но скорее из вежливости:

– Не меняется только мое самое серьезное и страстное желание умереть.

– Я знаю, сейчас тебе трудно поверить, что настанет момент, когда жизнь снова покажется тебе достойной и нужной, – но он настанет.

– Нет, Опекун. Не думаю. Не настанет хотя бы потому, что я не хочу быть таким существом, которое сначала страдает и думает, как я сейчас, а потом отойдет, смирится и все забудет. Но это уже только мои проблемы. Я предпочитаю смерть моему нынешнему состоянию, но я предпочту это состояние забвению и улучшению, потому что они будут означать лишь то, что я никогда не любил ее по-настоящему. А этого я вынести не смогу. – На глазах Квилана показались горячие слезы.

Фронайпель откинулся к стене и взволнованно заморгал: – Но ты должен поверить мне, что изменение твоего состояния отнюдь не будет означать уменьшения твоей любви. И Квилану на мгновение, в первый раз со времени, когда он узнал о смерти Уороси, стало лучше. Нет, ему не стало легче, но на мгновение он ощутил некую ясность, род некоего просветления. Он понял, что надо принять какое-то решение, что-то сделать, чем-то заняться.

– Но я не могу поверить в это, Опекун.

– И что же тогда, Тибайло? Неужели ты так и останешься погруженным в скорбь до самой смерти? Неужели ты хочешь этого? Тибайло, я не вижу в тебе этого желания, это всего лишь тщета скорби. Я видел людей, которым скорбь давала некие неиспытанные доселе эмоции, и они цеплялись за свою потерю, – какой бы страшной она ни казалась, – цеплялись, не желая перебороть скорбь. И мне ненавистна даже мысль о том, что я могу увидеть тебя в числе подобных эмоциональных мазохистов.

Квилан кивнул. Он старался казаться спокойным, но с каждым словом старого монаха его все более охватывать пугающий гнев. Он знал, что Фронайпель говорит искренне, что не верит в то, что он может стать таким, и тем не менее даже простое сравнение с подобными личностями приводило его в ярость.

– Я надеюсь достойно умереть еще до того, как меня смогут обвинить в подобном!

– Так именно этого ты желаешь, Тибайло? Именно смерти?

– Кажется, это мой единственный выход. И чем больше я о ней думаю, тем лучше она мне кажется.

– А ведь самоубийство ведет к полному забвению. Старая религия была амбивалентна[11] к такого рода вещам. Они, конечно, не одобрялись, но спор о том, правильно это или неправильно, не прекращался во всех поколениях. Однако с тех пор, как были доказаны настоящие Небеса, самоубийство стало жестко осуждаться, благодаря поступившей информации о том, что убивший себя сам ради скорейшего переселения на Небеса, никогда не будет туда допущен. Он не окажется даже в чистилище, он не будет спасен вообще. Конечно, это не относилось ко всем самоубийцам огульно, но открывать ворота рая руками, запятнанными в собственной крови, считалось просто неприличным.

– В самоубийстве мало чести, Опекун. Я предпочел бы умереть с пользой.

– В бою?

– Хорошо бы.

– Это не в традициях твоей семьи и рода, Тибайло.

Семья Квилана на протяжении тысячи лет гордилась крупными землевладельцами, банкирами и промышленниками. Он оказался первым, кто сменил белый воротничок на что-то более серьезное, чем церемониальное оружие.

– Возможно, пора сменить традицию.

– Война кончена, Тибайло.

– Войны есть всегда.

– Но они не всегда благородны.

– Можно недостойно умереть на достойной войне. А можно и наоборот. Почему не попробовать?

– Но пока мы все-таки в монастыре, а не в штабе и не в землянке.

– Я удалился сюда, чтобы все обдумать, Опекун. Я никогда не говорил о настоящем пострижении.

– Значит, ты намерен вернуться в армию?

– Думаю, что да.

Фронайпель долго смотрел во влажные большие глаза Квилана и, наконец, оторвав спину от стены, произнес:

– Ты майор, Квилан. Ты командир. А командир, который ведет в бой свои войска только для того, чтобы найти смерть, становится опасен.

– Я никого не собираюсь втягивать в мою смерть, Опекун.

– Это легко только на словах.

– Я знаю, что сделать так действительно трудно. Но я не спешу умереть любым способом и как можно быстрее. Я вполне готов ждать и дождаться времени, когда я буду уверен в необходимости своей смерти.

Старый монах снова приоткинулся к стене, снял очки и вытащил из кармана рясы серое и рваное подобие платка. Подышав на толстые стекла, он тщательно протер их, осмотрел и снова осторожно надел. Квилану показалось, что они ничуть не стали чище.

– Но это уже некое изменение сознания. Ты должен это понимать, майор.

– Скорее, это… это… прояснение сознания, сэр, – кивнул он.

И старик медленно кивнул ему в ответ.

 


Дата добавления: 2015-09-14; просмотров: 2; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.028 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты