Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



А не поручить ли в следующем году это дело Дэвиду?




Читайте также:
  1. Как происходит переход от отрицания, неприятия ситуации к следующему этапу?

 

Оставаться на работе не было никаких сил, и я сказал Раджу и Брайану, что беру отгул.

– В следующий раз, когда Уэйн будет писать мне записку, напомните ему, чтобы писал «китайские студенты», а не «китайцы».

– А какие тут еще могут быть китайцы кроме студентов? – удивленно спросил Брайан.

– Да какие угодно. Могут быть… короче, всякие разные. Университет работает не только для студентов, вы же знаете.

Дома меня встретила неестественная тишина. Когда Урсулы с детьми нет дома, он становится иным, незнакомым местом, притихшим и безжизненным. Даже дребезжание чайника, в котором я кипятил воду для чая, звучало в окружающей пустоте чересчур громко.

С чашкой чая я поднялся наверх и уселся на кровати. В тридцатый раз достал из кармана конверты и пересчитал деньги. В размеренном перебирании банкнот было что-то сюрреалистическое. Деньги на глазах теряли свою ценность. Так бывает, если повторять какое-нибудь слово снова и снова, пока оно не станет смешным и бессмысленным. В голове мелькнула шальная мысль – если потеряю деньги, просто скажу их хозяевам: «Чего вы волнуетесь? Ведь это обычная бумага, разве не правда? По сути говоря, в чем заключалась их ценность?» Мысль, однако, сменилась живой картинкой: меня расстреливают из автоматов в глухом лесу.

Убедившись, что ни одна из банкнот не улизнула, я вернул конверты в карманы и положил куртку под кровать. Для верности задвинул ее подальше, и тут моя рука наткнулась на стимулятор мышц. На крышке коробки был изображен мускулистый красавец, каких можно видеть на соревнованиях по олимпийскому десятиборью или выставках гомосексуальной эротики. Электроды были прикреплены к его подозрительно лоснящемуся телу, пальцы покоились на кнопках управления, атлет улыбался, глядя куда-то вдаль – наверное, на свою идеально подтянутую жену. Разумеется, только круглый идиот мог поверить, что мужик накачал себе гору мышц исключительно с помощью стимулятора. Не иначе играет в теннис или что-нибудь еще. Меня это мало волновало – в стриптизе на девичниках я выступать не собирался. С меня хватило бы умеренных, не требующих физических усилий упражнений, избавляющих от живота.

Я открыл коробку и прочел инструкцию. Она содержала несколько предостережений, которые меня не касались (например: «Избавление от лишнего веса возможно лишь в сочетании с низкокалорийной диетой» – с начала 70-х такие премудрости начали лепить на что угодно), и набор схем, показывающих, куда приставлять электроды, чтобы стимулировать определенные группы мышц. На одной из схем были изображены мышцы ног, и я подумал, нельзя ли насобачиться вместо утомительных, изматывающих прогулок пешком поочередно подавать импульсы то на левую, то на правую ногу. Однако этот проект я отложил на будущее – не будем забегать вперед. Вынул электроды из пластиковых кармашков, разноцветными проводами подсоединил их к блоку управления и включил устройство в розетку. Потом, быстро стянув рубаху, осторожно прикрепил электроды к телу, как было показано на схеме. Первое прикосновение оказалось холоднющим. «Стройная фигура требует жертв», – подумал я. Хотя у мужика на картинке не было живота, его пресс был явно пошире моего пуза. На мужике электроды располагались стройными рядами, на мне – как птичье гнездо, свитое из проводов. Ну да ладно. Инструкция советовала установить время на таймере (я выбрал получасовую «максимально эффективную тренировку») и постепенно прибавлять мощность, «пока не почувствуете покалывание». Инструктаж был, очевидно, рассчитан на тех, у кого куча свободного времени. Не мог же я сидеть и полчаса ждать, пока появится покалывание, поэтому решил взять быка за рога. Включив прибор, я передвинул все регуляторы на восемьдесят процентов мощности.



– Хх-а! – вырвалось у меня, когда живот внезапно скрутил спазм, какой бывает при сильнейших запорах. Спазм длился несколько секунд и столь же внезапно прекратился, вернув мой живот в прежнее вялое состояние. Короткая передышка, и опять – хх-а!



Очередность напряжения и расслабления вкупе с ожиданием следующего спазма на некоторое время поглотили мое внимание. Потом интерес к сокращениям мышц брюшного пресса с помощью электричества начал постепенно угасать. Даже без тягомотины физических нагрузок процедура, как и любая тренировка, нагоняла смертную скуку. Ничем другим я заняться не мог, потому что был подключен к сети, даже бродить по дому не мог. Я включил часы-радио, специально настроенные на волну бодрящей поп-радиостанции, лег на спину и стал слушать хит-парад мальчуковых групп, изредка перемежаемый выступлениями девчоночьих групп, предоставив животу трудиться самостоятельно.

Минут через пятнадцать-двадцать легкое шуршание заставило меня открыть глаза. Уж не взломщик ли опять? Если бы. У кровати стояла Урсула, взирая на меня не просто с тревогой, а с благоговейным ужасом.

– О боже, у тебя кризис среднего возраста!

Признаться, я был задет, но совсем не по той причине, о какой вы подумали. Я мог бы с легкостью доказать, что еще слишком молод для кризиса среднего возраста. Более того, по моим понятиям, кризис среднего возраста вызывает чувство, что жизнь утекает сквозь пальцы, ничего еще не достигнуто, а смерть уже нетерпеливо царапается в дверь. Так вот, подобное ощущение мне знакомо с семи лет. У меня иммунитет к кризису среднего возраста, потому что я им заболел еще безусым пацаном.



– Почему – хх-а! – ты так рано вернулась? Сейчас только – хх-а! – четыре часа.

– Последний прием отменили, вот я и решила уйти пораньше. Сколько ты этим тут занимаешься? И… что… ты только этим и был занят после обеда?

– Ой – хх-а! – не надо меня грузить. Я просто подумал – хх-а! – что не помешает поддержать физическую форму.

– Почему бы тогда не купить велосипед? На велосипеде мигом обретешь форму.

– Ерунда!

– Что?

– Езда – хх-а! – на велосипеде жутко выматывает.

– Зато велосипед укрепляет сердце и легкие.

– Фиг… – хх-а! – …ня. Их можно заменить донорскими. Лучше – хх-а! – тренировать те части тела, которые – хх-а! – нельзя пересадить.

– У тебя точно кризис среднего возраста. Утраченный пресс пытаешься восстановить, самооценка ни к черту, куртец хип-хоповый прикупил… Черт, могу поспорить, что жалобы на маленький член из той же оперы. Ты прицепил этот механизм к своему концу, не иначе?

– Вовсе – хх-а! – нет. Если уж пользоваться метафорами – хх-а! – то жить с тобой – все равно что прикрепить электроды – хх-а! – к гениталиям.

– Сколько ты отдал за эту штуку?

– Какая разница?

– Сколько?

– Я – хх-а! – купил ее на свои деньги.

– Ну скажи сколько.

– Пят… – хх-а! – …надцать фунтов сорок девять пенсов.

– Покажи чек.

– Я его выбросил. Хх-а!

– Где покупал?

– Уже не помню.

– Врешь. Где покупал?

Стимулятор мышц издал серию писклявых сигналов, сообщая, что закончил месить мой пресс. Я начал отцеплять электроды.

– Конец тренировки.

– Оно еще и попискивает – ух ты!

– То есть на сегодня зарядка закончена. Но чтобы добиться желаемого эффекта, процедуру надо повторять каждый день в течение полутора месяцев.

– Неужели? – Урсула с деланным восхищением указала на мой живот: – Значит, будет еще лучше?

Я натянул рубашку.

– Потребуется время, а ты как хотела? Чудес не бывает. Ну да ладно. Кто поедет к няне за детьми, ты или я?

– Ловко придумал отвлечь меня, но я не забыла – где купил?

– Разве я не ответил?

– Нет.

– Я ответил – не помню.

– Послушай, ты, конечно, имеешь полное право отвечать подобным образом, но нельзя же всерьез рассчитывать, что этот номер пройдет.

– Честное слово, не помню. Я купил его… в Интернете!

«В Интернете» прозвучало почти как «что, съела!», я чуток перегнул палку. Дабы исправить оплошность, я потер живот, прикидываясь, будто почувствовал фантомные судороги, и повторил более непринужденным тоном:

– В Интернете.

– В Интернете?

– Именно.

– Где в Интернете?

– В том-то и дело, что не помню. Там столько похожих адресов, что их просто невозможно запомнить.

– Хор-р-рошо. Проверю список покупок по кредитной карточке.

– Я наличными платил. У них не было онлайновой службы заказов, я послал перевод.

– Ты послал перевод по адресу, который нашел в Интернете?

– Да.

– По адресу компании, название которой не можешь вспомнить?

– Правильно. Так мне ехать за детьми?

– Если это вранье, ты, конечно, представляешь, что тебя ждет?

– Зачем мне врать? (Урсула не ответила, лишь посмотрела на меня.) Ладно. Поехал за детьми.

Няня жила в паре минут езды на машине. Днем она забирала Питера из яслей (куда мы сдавали его на несколько часов), после школы – Джонатана и сидела с ними, пока мы не возвращались с работы. Забрав детей, я не без борьбы пристегнул их к сиденьям. Каждое утро они покидали дом с чистыми мордашками и в приличной одежке, но к ужину неизменно являлись растрепанными, липкими и замызганными. Я уже давно махнул на это рукой, поскольку твердо убежден, что пытаться контролировать поведение детей просто опасно. Попытки – замечу, чисто эгоистические – заставить их вести себя подобающим образом дурно сказываются на психике родителей. Нет уж, куда лучше, если припрут к стенке, сказать, что дети не твои и что тебя всего лишь попросили понянчиться с ними до вечера.

Я втерся в поток машин, Джонатан и Питер трещали о чем-то своем на заднем сиденье.

– Чем вы сегодня занимались в школе, Джонатан?

– Ничем.

– Да неужто? Опять? Вы что, тему такую проходите – ничегонеделание? А ты чем занимался, Питер?

– Какал.

– Вот как? Впечатляет.

– Мы скоро переедем в новый дом? – спросил Джонатан.

– Да, скоро. Ждем, пока юристы закончат работу, чтобы можно было переехать.

– А что юристы делают?

– В основном ничего не делают. Но за это им приходится платить большие деньги. Наверное, в школе вас учат, как стать юристом.

– Не хочу быть юристом. Хочу быть джедаем.

– Совмещать эти две профессии точно не получится.

– Пап, держи…

Питер достиг возраста, когда дети любят дарить подарки. Порой он влетал в комнату с криком: «Это тебе», а мне полагалось отвечать: «Прищепка? Ух ты, классно!»

– Что? – Я протянул руку, держа другую на руле и не отрывая взгляда от дороги.

Будь за рулем Урсула, она бы уставилась на Питера в зеркало заднего вида, а то и обернулась всем телом. Не исключено даже, что она подперла бы педаль газа палкой и перелезла на заднее сиденье посмотреть, что там ей предлагал Питер.

– Вот. – Питер положил в мою ладонь некую субстанцию.

Я плавно переместил руку назад, чтобы взглянуть на «подарок».

– Фу! Ты где взял эту гадость?

– В носу.

Я долго стряхивал козявки с ладони на дорогу. Водитель двигавшейся следом машины, видимо, подумал, что я пытаюсь подать ему знак остановиться, и принялся яростно жестикулировать.

– Включи радио, – попросил Джонатан.

Я нажал на кнопку. Какая-то Дебби из Мэнсфилда жаловалась, что мусор не вывозят вовремя.

– Только не разговоры. Разговоры надоели. Найди музыку.

Еще один тычок пальцем – и я напарываюсь на канал, передающий классический рок в осовремененном виде. Об этих переделках с придыханием распространяется некий субъект, более всего жаждущий донести до слушателя, как он хорош в постели.

– Скоро поедем в Германию, Джонатан. На лыжах покатаемся. А ты, Питер, на санках.

– Я тоже хочу на лыжах.

– Ты еще мал, Питер.

– Не мал.

– Нет, мал, – подхватил Джонатан. – Ты не умеешь на лыжах. Я умею, а ты нет.

– И я умею.

– Нет, не умеешь. Я умею, мама умеет, папа немного умеет, а ты не умеешь.

– Что значит «немного умеет»?

– Ну, ты же не очень хорошо катаешься, правда?

– Неправда. Я хорошо катаюсь.

– Не так хорошо, как мама.

– У мамы больше опыта. Она выросла в Германии, на лыжах с детства стоит. Когда я был маленький, мне негде было кататься на лыжах.

– А что ты делал вместо лыж, когда был маленький?

– На велике гонял, наверное.

– Мама и на велике умеет.

– Нет, я на велике езжу лучше мамы.

– Почему же ты сейчас никогда не ездишь?

– Времени не хватает.

– Я тоже умею на велике, – заявил Питер.

– Не умеешь, – парировал Джонатан.

– Нет, умею.

– Только на четырех колесах, это не считается. Ой, слушай, Бритни Спирс поет. Пап, тебе нравится Бритни Спирс?

– Нет, Джонатан, я презираю и ее саму, и всю ее систему ценностей. Питер, ты действительно умеешь ездить на велосипеде. Скоро мы снимем боковые колеса.

– Если бы мама ехала на лыжах, а ты – на велосипеде, кто бы победил?

– Я.

И пусть никто не говорит, что я не стараюсь служить сыновьям хорошим образцом для подражания.

 

Все смотрели на меня с омерзением, и я понял – случилось что-то неладное. Обычно меня просто не замечают, но в то утро коллеги вздумали утвердить меня на роль Иуды учебного центра. Я уже собрался мысленно послать их куда подальше и заняться своими делами – ведь библиотекари способны невзлюбить человека по самым неожиданным причинам, а помощники библиотекарей известны как крайне раздерганные личности, чьи поступки не поддаются логике. Кто знает, может, они глядели на меня исподлобья в знак солидарности с бедствующими детьми третьего мира? Но вскоре я подвернулся Бернарду и все прояснилось.

– Пэл! Вот вы где. – Бернард жестом указал – где.

– Доброе утро, Бернард.

– Я уже начал беспокоиться, вы так и не зашли ко мне вчера.

О боже. Я же обещал зайти к нему после разговора с китайскими студентами, которых я принял за членов триады. Совершенно из головы вылетело. Оставалось чистосердечно признать свою вину.

– Извините, Бернард. У меня живот схватило.

– О не-е-ыт. Но теперь прошло?

– Спасибо, все в порядке. Наверное, это был один из новых вирусов, что вырубают человека на целые сутки.

– Рад, что вы поправились. Кстати, я хотел обсудить с вами День рационализатора…

– Как я уже сказал, не беспокойтесь. У меня все продумано.

– Нет, вы не поняли. Обсудить я хотел вчера, а проводить мероприятие нужно уже сегодня, прямо сейчас.

– Вот черт!

– Ведь вы уверяли, что все организовано, не так ли? Я вас не раз спрашивал, и вы говорили…

– Все готово.

– Точно?

– Да, а почему вы сомневаетесь?.. А-а, понял, потому что я сказал «вот черт». Это такой сетевой жаргон. Когда говорят «вот черт» (опасаясь, что восклицание прозвучало с беспросветным унынием, я подкрепил его жестом: оттопырил оба больших пальца), имеется в виду «полный вперед!». – Я снова показал большие пальцы.

Бернард кивнул. По его лицу было видно, что он искренне старается поверить моим словам.

– Вот черт! – повторил я для пущей убедительности.

– Никогда раньше такого не слышал, – признался Бернард.

– Новая мода.

– Любопытно.

Я понял, что он решил рискнуть и принять мои объяснения. На долю секунды меня окатила волна радости, но я тут же вспомнил, что ни черта, то есть ровным счетом ничегошеньки не подготовил ко Дню рационализатора. Мы с Бернардом наслаждались, каждый по-своему, повисшей паузой, за которой должно было последовать объяснение, как вдруг по громкой связи передали:

– Пэла Далтона просят пройти к окну выдачи литературы.

– Надо пойти узнать, из-за чего шум-гам. – Я махнул рукой в направлении библиотеки.

– Разумеется. Только ненадолго. Автобус уже ждет на улице. Отправление через десять минут.

Автобус отвезет нас туда, где Бернард на весь день застолбил большую аудиторию или конференц-зал, куда-нибудь подальше, у университета есть корпуса чуть ли не по всему городу. За учебным центром останутся присматривать дежурные, понадерганные из других отделов. Они нарочно палец о палец не ударят, чтобы в следующий раз их не отрывали от важной работы в своих отделах, а наши по возвращении раздуют историю еще больше, демонстрируя, что управление работой учебного центра – крайне сложная задача, которую нельзя поручать дилетантам. Но отвертеться все равно не получится. Бернард полагал, что проведение мероприятия за стенами учебного центра позволяет сосредоточиться и работать без помех, однако подлинная причина заключалась в том, чтобы отрезать людям пути к бегству.

Я рысью устремился к окну выдачи литературы. Джеральдин, помощница библиотекаря, посмотрела на меня как на растлителя малолетних, в придачу опрокинувшего банку с краской на подол ее подвенечного платья за пять минут до начала брачной церемонии.

– Извините за беспокойство. Вы, конечно, очень заняты, готовя для нас полезные мероприятия…

– Я сам не знал, что День рационализатора проводится сегодня, – прошипел я. – Меня Бернард заставил, я…

– Просто выполняем приказ, да? Не надо передо мной извиняться, Пэл. Бог вам судья. Тут с вами какие-то люди хотели поговорить, сказали, что по важному делу. – Она кивнула на двух китайцев приличного вида, которые стояли рядом с окном, бесстрастно на меня поглядывая.

Я издал стон, зародившийся у самых коленок.

– Спасибо, Джеральдин. Преогромное спасибо.

Сквозь звон в голове тоненький голосок нашептывал, что они могут оказаться еще одной парой обычных студентов, но даже наиболее оптимистично настроенные участки мозга уже не верили утешениям. Возраст – не показатель принадлежности к студентам УСВА, у нас полно немолодых студентов, людей, которых послали на курсы переподготовки и т. п. Но всем студентам, независимо от возраста и социального происхождения, был присущ определенный уровень неряшливости. Эти двое были одеты не по-студенчески аккуратно.

Я подошел к китайцам или, точнее, подполз:

– Чем могу помочь?

– Вы – мистер Пэл Далтон?

– Боюсь, что так.

– Хорошо. Наш начальник, мистер Чанг Хо Ям, предупреждал вас, что мы заедем?

Я догадался, что говорить будет только один из них, тот, что был пониже, других отличий между китайцами я не заметил. Одинаково безупречные костюмы, одинаково безучастные физиономии.

– Да, я вас ждал.

– Может, пройдем в ваш кабинет?

– Э-э… Сейчас не очень подходящий момент.

– Какая жалость. Я крайне огорчен. Вам никогда не приходилось испытывать жгучее огорчение?

– Просто мне сейчас надо кое-куда ехать.

– Куда же это?

– Я и сам не знаю.

– Ясно. Жизнь богата неожиданностями, верно?

– Нет, я просто адреса не знаю. Но это недалеко. Я не за границу еду, не подумайте чего.

– Провалиться мне на этом месте, если я такое заподозрил.

– У меня есть… то, что вам нужно. Могу прямо здесь отдать… – Я полез в карман.

– Нет, – китаец вскинул руку, – я предпочел бы более приватную обстановку. – Он повел головой в направлении камеры внутреннего наблюдения, нацеленной на площадку перед окном выдачи. – Жаль, но мы не можем оставаться здесь слишком долго.

– Почему?

Китаец стрельнул глазами на своего спутника.

– Нестыковка с расписанием поездов.

Его спутник удрученно разглядывал носки своих туфель.

– Ага, ясно… – закивал я; никто ко мне не присоединился. – Сейчас узнаю, куда мы едем. Начальник, конечно, сообщит мне адрес, но, боюсь, я буду очень плотно занят.

– Позвоните, когда освободитесь. Я не меньше вашего надеюсь, что ждать не придется слишком долго.

– Да, неплохая мысль.

– Хорошо. Номер моего мобильного телефона…

– Э-э-э…

– Э-э-э?

– Со многих наших аппаратов нельзя звонить на мобильные телефоны, у нас идет борьба с нерабочими разговорами, знаете ли.

– Ну да, еще бы. А разве мобильного телефона у вас нет?

Я рассмеялся:

– Нет уж. Мобильниками пользуются только коз… Нет, у меня нет.

Говорун повернулся к Молчуну и что-то отрывисто сказал по-китайски. Судя по реакции Молчуна, он хотел что-то возразить, но Говорун настойчиво повторил фразу. Молчун неохотно вытащил из кармана мобилу и отдал мне.

– Видите номер? – Говорун указал на запись в блоке памяти. – Это номер моего мобильного телефона. Когда освободитесь, позвоните, договорились?

– Договорились. Пойду узнаю, куда мы едем…

– Это ни к чему. Встречу назначим, когда позвоните, в каком-нибудь месте, где легко поймать такси.

– Хорошо. Тогда до встречи.

– Именно.

Я лихорадочно подыскивал слова, которые завершили бы беседу с громилами из триады на мажорной ноте, но в метре от меня уже переминался с ноги на ногу Бернард. Перехватив мой взгляд, он постучал по часам. Я пискнул: «Мне пора» – и сделал ручкой. Китайцы в ответ махать не стали.

Персонал под конвоем вели в автобус. Бернард шествовал во главе колонны, Дэвид – в арьергарде, следя, чтобы никто не сбежал. Когда недовольные массы погрузились в автобус, Дэвида отправили назад в корпус проверить туалеты. Через пять минут он вернулся. Следом с понурым видом брели Радж, Уэйн, два ассистента и библиотекарь отдела общественных наук.

Автобус тронулся, Бернард стоял у места водителя и «в общих чертах вводил в курс дела» участников мероприятия. Курс дела выглядел довольно неопределенно. Бернард сообщил, что я подготовил массу интересных семинаров, которыми мы будем охвачены весь день до пяти часов. Обедать будем на месте, в Банерли-Хилл. Так называлась старая начальная школа, здание которой университет купил, когда она оказалась ненужной муниципалитету. Школу превратили в конференц-центр, а довольно ухоженные спортплощадки отдали студентам физкультурного факультета. От учебного центра до школы езды было пятнадцать минут. Десять из них я потратил, пытаясь сообразить, что делать с пятьюдесятью товарищами по несчастью до пяти часов, чтобы не только рационализировать их работу, но и не оставить впечатления, будто я выдумал программу Дня за десять минут до его начала.

Спустя убийственно малый промежуток времени я уже сидел в зале вместе с остальными работниками учебного центра, хотя «вместе» – не совсем подходящее выражение: вокруг меня пролегла мертвая зона в виде трех пустых кресел с каждой стороны. Пройдет еще несколько минут – и меня позовут на сцену. В мозгах звенела пустота, я грыз ногти. Бернард сделал приглашающий жест. Я картинно обернулся на сидящих сзади, произнес одними губами: «Что, меня?» – и вопросительно ткнул себя в грудь. Бернард закивал – «ага, тебя», и я, волоча ноги, поднялся за ним на сцену. Там уже приготовили микрофон.

– Всем-всем, прошу тишины, – произнес Бернард, заглушая ропот в зале. – Я временно слагаю с себя полномочия. Сегодняшним мероприятием будет руководить Пэл.

Я подошел к микрофону, провожаемый очень редкими хлопками. Хлопал только один человек.

– Спасибо, Бернард. Ну… Это… Сзади хорошо слышно?

Люди в задних рядах сидели с каменными лицами, из чего я сделал вывод, что слышно хорошо. Странно, но микрофон, казалось, почти не усиливал мой голос, хотя улавливал мое дыхание, превращая его в треск раздираемой в клочья бумаги.

– Вот и отлично. Итак, мы собрались на День рационализатора. Да, День рационализатора… Рационализаторский день. Что именно мы понимаем под Днем рационализатора? Ну, это – день, это – отрезок времени, когда мы собираемся все вместе, чтобы рационализировать разные вещи, то есть сделать их лучше. Что именно мы понимаем под фразой «сделать лучше»? Попросту – улучшить. Хотя мы называем этот день Днем рационализатора, его можно с таким же успехом называть Днем улучшений. Считаю, что об этом важно помнить.

Я развивал тему ровно сорок пять минут, сформулировав столько определений понятий «рационализация» и «день», что Витгенштейн[17]удавился бы от зависти. После чего мне оставалось лишь одно:

– А теперь я хочу предложить разделиться на группы по пять-шесть человек и обсудить, что вы сами понимаете под «рационализацией». В зале вы найдете блокноты. Даю… скажем, полчаса. Годится?

Убив полчаса, я убил еще столько же, вызывая на сцену представителя от каждой группы зачитать результаты групповых изысканий. Еще полчаса подводил итоги. Потом взял по человеку от каждой группы, попросил написать «Наша реальная ситуация» в верхней части блокнота и «Ситуация, которой мы хотим достигнуть» – в нижней и дал задание группам заполнить пространство между верхом и низом описанием поэтапных действий. Затем я перетасовал состав групп и предложил каждой скатать в ком лист бумаги. Расставив группы по кругу, я заставил их бросать друг другу бумажный ком в произвольном порядке, воображая, что ком – это студент. Человек, поймавший ком, должен был внести рацпредложение в соответствии с нуждами студента, потом перебросить ком следующему участнику, который был обязан отреагировать на предложение. Каждый шестой бросок означал студента-инвалида или студента, принадлежащего к этническому меньшинству. Наконец, пытаясь освободить персонал от психологической зацикленности на старомодных представлениях о библиотеке и надеясь снести преграды на пути потока новых идей, я провел двадцатиминутный сеанс «первобытного ора».

После сеанса немного охрипший Бернард сказал, что пора обедать. Я объявил, что жду не дождусь второй части дня, чтобы углубить начатое в первой части.

– Спасибо, Пэл. Я… не ожидал, – просипел Бернард, когда мы вереницей потянулись к буфету.

– Ну, я хотел, чтобы получилось свежо, спонтанно. Чтобы люди не думали, будто я работаю по жесткому плану.

– В этом вы преуспели, – заметил Бернард.

– Сколько времени будет длиться перерыв на обед? Вы говорили – час?

– Полчаса. Чтобы энтузиазм не угас.

– Так, так… Времени не много.

– Пойду понаблюдаю за курильщиками, как бы они не заблудились, – вмешался Дэвид.

– Отлично. Спасибо, Дэвид.

– Пожалуй, я пропущу обед, – сказал я, похлопав себя по животу. – Еще не пришел в норму. Кстати, где здесь туалет?

Бернард показал, я засеменил прочь.

Все три писсуара и две кабинки в туалете были свободны. Я быстро заскочил в кабинку и запер за собой дверь. Полчаса – не бог весть сколько времени, но можно успеть потихоньку встретиться с ребятами из триад, передать им деньги и вернуться. В туалетах установили современную сантехнику, но сама постройка оставалась все тем же школьным зданием. Я ступил на крышку унитаза, а с нее – на бачок. Окно из кабинки выходило на спортплощадку на заднем дворе. Окно было очень узкое. Я бы ни за что не пролез в него в массивной куртке, поэтому пришлось снять ее и просунуть в окно первой. К счастью, прямо перед окном рос чахлый ясень, и я смог повесить куртку на сучок.

Ухватившись за раму, подтягиваясь, дрыгая ногами и извиваясь всем телом, я начал протискиваться в проем. В Калифорнии какие-нибудь ловкачи могли бы озвучить этот процесс завыванием китов в записи, и получился бы неплохой ритуал «второго рождения». Я же чувствовал себя совершенно униженным. Проем оказался еще уже, чем я думал, и мое «появление на свет» затрудняли два дополнительных препятствия. Сначала маленький металлический штифт на задвижке окна со злобным упорством не хотел отпускать мою одежду, пока не раздался сочный треск и меня не ожгла боль. Второе же препятствие – хоть ложись и помирай. Я вылез настолько, что держаться руками стало не за что, а ноги уже болтались в воздухе, не находя опоры. Я беспомощно трепыхался, как бабочка, пришпиленная булавкой.

Набрав в легкие воздуха, я понял, что остался лишь один выход – удариться в панику. Паника получилась на славу: я молотил руками и ногами, ругался, дергался, скулил от отчаяния и жалости к себе – короче, перепробовал все, чему научился за долгую жизнь. Наградой стало умиротворенное изнеможение. Обвиснув как макаронина на вилке и обретя вожделенный покой, я стал осматриваться в надежде обнаружить оброненные кем-нибудь ценные идеи. Взгляд остановился на куртке. Куртка была далеко – я смог ее повесить, лишь вытянувшись в струнку, чуть не вывихнув руку, пришлось даже зацепить вешалкой куртки ветку, чтобы дотянуться. Сук, на котором она висела, выглядел сухим и непрочным. Я не мог поручиться, что он успешно сыграет роль якоря, держась за который я вытащу себя из окна, но других вариантов не было. Кряхтя от напряжения, я потянулся к куртке левой рукой. Когда гладкий материал выскользнул из моих потных пальцев, сердце будто ударилось о глухую стену: я представил, как куртка падает вниз. Но она лишь качнулась назад, и со второй попытки я крепко вцепился в нее обеими руками. Не хватало только, чтобы теперь она сорвалась с сучка. Я осторожно повернул ее несколько раз, чтобы вешалка свернулась жгутом, надежно крепя куртку к дереву. Снова глубоко вдохнув, я потянул куртку на себя, стараясь вырваться из окна, и… ага! Я оказался прав! Сучок обломился! Он застрял в вешалке и больно царапнул меня по лицу. Какие интересные находки у режиссера этой постановки.

Держа куртку в вытянутых руках, я с ледяной яростью, какую не подозревал в себе, проклял ее на вечные, самые кошмарные муки, какие только могло породить мое израненное воображение. Вдруг в голове будто щелкнуло – то включились позывные надежды. Кое-как я просунул руку в карман и, ликуя, вытащил мобильный телефон, оставленный Говоруном. Через две секунды номер был найден и я позвонил.

Гудок.

– Ну же, давай…

Еще гудок.

– Ну же…

Третий гудок и следом индифферентный голос:

– Да?

– Привет, это я! Пэл. Приезжайте. Прямо сейчас приезжайте.

Я объяснил, где меня найти (некоторые подробности пришлось повторить дважды и подтвердить, что я не впал в разветвленное помешательство), а потом оставался на связи целую тягучую вечность, пока китайцы не добрались до школы на такси. По телефону я направил их на задворки школы, и, когда они наконец появились, моей радости от встречи с рэкетирами не было предела.

– Слава тебе господи, – пролепетал я, увидев их внизу.

Окно находилось высоко, на полметра выше их макушек. Паря в воздухе и наблюдая крайнее изумление и оторопь на лицах китайцев, я невольно вспомнил картину, изображавшую явление архангела Гавриила пастухам. Мое подсознание никогда не упустит случая надуть мне щеки.

– То, что нам нужно, у вас с собой? – поинтересовался Говорун.

– Да-да, только вытащите меня отсюда.

– Обычно я не склонен к поспешным выводам, мистер Далтон, но ваше поведение… я бы сказал, непредсказуемо. Предпочитаю сначала довести до конца нашу сделку.

– О-о, какого черта…

Мне пришлось замолчать, потому что сзади послышался скрип дверных петель и голос Бернарда: «Пал?.. Пэл?» Бернард потряс дверь кабинки, которую я, к счастью, не забыл запереть, выкрикнул мое имя еще раз, потоптался немного, снова «пэлкнул» и вышел, хлопнув дверью.

– Ладно, ладно, – быстро проговорил я, сунув руку в карман куртки. – Вот, держите. Здесь немного больше, компенсация за проволочки.

Я отдал конверты Говоруну. Он пересчитал их содержимое со скоростью вентилятора, кивнул и передал Молчуну.

– Э-э… а расписку вы не могли бы оставить? – застенчиво спросил я.

– Чего-чего?

– Ну, сумма-то не маленькая.

– Вы что, собираетесь ее с налогов списывать?

– Нет, что вы. Я хотел сказать… Вам, конечно, можно доверять. Разумеется, можно. Но ради пользы дела… э-э… расписка не помешала бы. Кто знает, вдруг сегодня вечером вы попадете в аварию? Я хотя бы смогу доказать мистеру Чангу, что передал деньги.

Говорун долго молча смотрел на меня, потом вынул из кармана авторучку.

– Как вам будет угодно… – Он похлопал себя по карманам. – У меня нет бумаги. А у вас есть?

– Минутку… Кажется, у меня где-то завалялся автобусный билет.

Я некоторое время рылся в карманах куртки, Говорун стоял и нетерпеливо щелкал кнопкой ручки.

– Ага, вот он.

Говорун нацарапал строчку китайских иероглифов. Бог знает, что он там написал, но и на том спасибо, я решил больше не испытывать судьбу.

– Премного благодарен. Да, вот ваш телефон, чуть не забыл. Теперь помогите мне вылезти.

Говорун взял телефон и передал его Молчуну.

– Ну… – начал было он, но, к нашему обоюдному удивлению, его перебил Молчун:

– Вот черт! Он до сих пор включен. Все деньги израсходованы. Я только вчера за него расплатился.

– Прошу прощения, – сказал я.

– О чем вы думали, а? Звонок с мобильника на мобильник в разгар рабочего дня, а? Почему не послали СМСку?

– Я…

– Сам виноват, что переметнулся к другому провайдеру, – бесстрастным голосом заметил Говорун. – Остался бы с моим, получилось бы значительно дешевле.

– У твоего тарифы грабительские.

– Зато несколько звонков можно сделать бесплатно, это компенсирует издержки.

– Это если часто звонить. Мне же телефон требуется только в экстренных случаях.

– Заткнись. Ты всегда так говоришь, а потом начинаешь слать сообщения по всему миру.

– Извините! – перебил я. – Но здесь человек застрял! Вам не кажется, что…

Я осекся, услышав, как опять открылась дверь туалета, в котором по-прежнему находилась моя задняя часть.

– Пэл? – позвал Бернард крайне встревоженным тоном. – Пэл?

– Быстрее, быстрее, – прошипел я, протягивая руки навстречу Говоруну. Но опоздал. Сзади послышалась возня и натужное пыхтение.

– Пэл?! – вскричал Бернард, как мне показалось, у самых моих ягодиц. – Дэвид! Дэвид, похоже, я нашел его.

Китайцы были не глухие и немедленно смотали удочки.

– Вернитесь! – взмолился я, впрочем, без особой надежды.

Голос Бернарда прозвучал совсем близко. Наверное, его обладатель перелез из соседней кабинки через перегородку.

– Пэл, вы застряли?

Меня настолько поразила беспросветная глупость вопроса, что захотелось крикнуть в ответ: «Нет, Бернард, с чего вы взяли?» Однако я мигом смекнул, что в моем положении лучше не становиться в гордую позу. Пожалуй, не существовало позы, в какую можно было бы встать в моем положении.

Сзади послышались другие голоса. Это начали собираться зеваки. Бернард осторожно подергал меня за ноги. Не помогло. Казалось, мне легче было вылезти наружу, чем вернуться назад.

– Ох, не-е-ыт. Он действительно застрял. Вы действительно застряли, Пэл.

– Может, стащить с него брюки? – предложил Дэвид.

Толпа отозвалась одобрительным гулом.

– Нет! – завопил я. – Не троньте брюки!

– Дэвид, сходите за завхозом. У него наверняка есть какие-нибудь специальные инструменты… Пэл, сохраняйте спокойствие. Я сейчас зайду с другой стороны.

Шелест и стрекот, словно в воздух поднялась стая саранчи, сменила мертвая тишина, и я рад бы сказать, что потратил время на молитву Господу, дабы он явил чудо спасения. На самом же деле я просто обмяк, уповая на скорый конец мучений и легкую смерть.

Через минуту или две наиболее быстроногие сотрудники учебного центра вынырнули из-за школьного здания. Вскоре почти все были в сборе, расположившись передо мной галдящим полукругом. Некоторые запыхались, другие оживленно болтали, все до единого сияли улыбками, не в силах скрыть злорадство.

Не было только Дэвида, который, очевидно, отправился искать завхоза. Последним появился Бернард с привычно встревоженной физиономией. Он помрачнел еще сильнее, когда оценил, на какой высоте находится окно. Задрав голову, Бернард уставился в мои ноздри и поинтересовался, как я себя чувствую.

– Да так, знаете ли, – пожал я плечами.

Я старался ни с кем не встречаться взглядом, но известное дело – когда закрываешь лицо ладонью, хочется подсмотреть в щелку между пальцами, и постепенно ужас начал засасывать меня. Магнитные силы саморазрушения повернули мою голову так, что я уткнулся взглядом в глаза Карен Роубон. Ухмылка рассекала ее лицо надвое. Интересно, может ли человек умереть от восторга? Я решил, что, к моему огорчению, не может. Заговорив, она попыталась прикинуться обеспокоенной, но притворство было выше ее сил.

– Вот это да, Пэл… – Карен умолкла, кривя губы так и сяк, чтобы не разразиться хохотом. – Вот это… Что случилось-то?

Я вздохнул и закатил глаза:

– Разве не ясно?

Тишина одеялом накрыла толпу. Напряжение, с каким собравшиеся ждали, что я скажу, по силе уступало лишь напряжению, с каким я соображал, что бы такое сказать. Люди ждали ответа, боясь проронить хоть слово, боясь даже дышать. А я все тянул и тянул паузу, почти достигнув предела, после которого окончательно побеждает безмолвие и люди начинают по одиночке или попарно расходиться.

– Эй! – наконец встрепенулась Карен и чуть выступила вперед, как бы принимая на себя роль выразителя нужд толпы.

– Какого черта. Ясное дело, что я зашел в туалет…

– А дальше…

– Ясное дело, что я зашел в туалет… а куртку негде было повесить. Я увидел дерево… за окном… полез повесить куртку, но застрял.

Объяснение содержало толику истины. Конечно, было очевидно, что оно меня не спасет. Оставалось прибегнуть к последнему средству защиты: обвести толпу взглядом, подразумевающим, что если вам непонятна элементарная логика такой цепочки событий, то вы сами кретины.

И тут наступил переломный момент. Бернард тяжело плюхнулся на чашу весов – увы, не мою.

– Не-е-ыт, в туалете было куда повесить куртку, – оповестил он собравшихся. – Я сам видел крючок на дверях кабинки.

– А-а… наверное, я его не заметил.

В приступе смеха некоторые осели на землю. У всех по щекам текли слезы, женщина из межбиблиотечного абонемента упала в объятия подруги, охая: «Воздуха не хватает, воздуха…»

Я так и не узнал, какая сволочь вызвала газетчиков, но репортер и фотограф из местной ежедневной газетки прибыли на место куда быстрее, чем завхоз придумал, как меня освободить из капкана. Завхозу пришлось выбивать оконную раму. Он сказал, что с удовольствием вытащил бы меня, применив грубую силу, если старший по должности возьмет на себя ответственность за возможное повреждение позвоночника. Бернард не согласился. Когда меня опустили вниз, на мне, словно балетная пачка, красовалась деревянная оконная рама. Пришлось ее распиливать.

Урсула сидела за столом в окружении орущих детей и брокколи. Когда я в полном изнеможении ввалился в дверь, она немедленно вскочила.

– Разберись с детьми, – потребовала она, топая в другую комнату. – С меня на сегодня хватит. На работе выдался просто кошмарный денек.

 


Дата добавления: 2015-09-14; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.084 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты