Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ЧАСТЬ III. Тайны Мартиники 3 страница

Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

Графиня Малка поднялась с места и произнесла: -- Вы ошибаетесь, товарищ. Сделать это весьма возможно. Припомните, что русская высшая школа издавна щеголяет своим "свободомыслием". Благодаря тому, что большинство профессоров высших школ почти поголовно атеисты и революционеры в душе, то есть, в сущности, "наши", нетрудно будет наладить образование и духовных школ на либеральный университетский лад. А тогда вновь выпускаемые попы будут атеистами. Зная русских людей и их безумное увлечение словами, я смею уверить вас, что от русских властей нетрудно добиться чего угодно, жонглируя фразами, издавна имевшими решающее значение для русской интеллигенции. "Либерализм и отсталость, прогрессивность и реакция, альтруизм и обскурантизм", -- вот пугала и приманки для русских сановников, даже самых умных и благонамеренных. Пугая призраком "отсталости и реакции", заманивая словами "прогресс и гуманность", можно умнейших русских провести за нос вплоть до дверей синагоги. У нас же, действительно, есть могучий помощник, Лев Толстой, давно уже направивший свой великий талант по нужному нам пути. С помощью Толстого мы добьёмся воцарения полного безбожия в интеллигенции, с помощью же различных раскольников достигнем уничтожения авторитета церкви в народной среде!

-- Остальное доделает японская война, -- докончил Гершуни, сверкая глазами.

Феррера задумчиво чертил что-то на листе бумаги.

-- А я постараюсь показать вам пример того, к чему ведёт применение этих мер, -- заметил он, улыбаясь поистине сатанистской улыбкой.

Старик-цадик сидел всё так же неподвижно, только губы его слегка зашевелились, произнося отрывочные слова, к которым все прислушивались, как к откровениям могучего чародея. Страшные слова срывались медленно, чуть слышно, открывая безграничные картины безмерных ужасов:

-- Крови... крови... Больше крови... Пьющий кровь врага торжествует над ним. Стоны... муки... слезы приятны богу нашему. Он заплатит за них силой, славой и могуществом... Кровью зальём огонь веры христианской!..

Мрачное молчание было ответом на страшные слова старого фанатика, дрожащие руки которого сжимались и разжимались, точно длинные когти кровожадной хищной птицы...



 

III. Масонская пропаганда

 

Газет на Мартинике было много. Не считая официального "Журнала Мартиники", защищавшего интересы белых плантаторов и потому считавшегося "клерикальным и реакционным", в одном Сен-Пьере издавалось четыре прогрессивных, или республиканских, листков. Все они редактировались и составлялись почти исключительно "цветными" писателями и проводили частью радикальные, частью социалистические теории. Причём и те, и другие одинаково почтительно говорили о масонах и масонстве. Существовал, наконец, ещё один, специально "салонный" журнал, называвшийся "Набат" и издававшийся г-ном Бержерок, -- негром-журналистом, талантливым, злым и остроумным памфлетистом, которого одинаково ненавидело и боялось как белое, так и цветное общество Сен-Пьера. Его остроумные стишки немедленно делались достоянием беспечной негритянской уличной черни, привыкшей всякое "событие" города превращать в сатирические куплеты, с наивной дерзостью распевавшиеся под окнами высмеиваемых и громогласно, иногда целым хором, повторялись на улицах в глаза задетым в продолжении двух-трёх дней, пока новое "событие", подчас ещё более пустое, не давало повода к новым куплетам, заставлявшим забыть прошлое. Само собой разумеется, большинство куплетов сочинялось для того, чтобы так или иначе уколоть тщеславие и гордость "потомков рабовладельцев". Впрочем, и белые не оставались в долгу. В своих газетах, как и в своём обществе, они жестоко издевались над всеми теми, у кого "были родные на негритянском берегу Африки".



Лорд Дженнер, признавшись своей возлюбленной в принадлежности к "великому" союзу "свободных каменщиков", постепенно раскрывал перед её глазами цели масонства, а также способы его деятельности. Разумеется, при этом Гермина узнавала только показную роль международного масонства, ту, о которой сообщают в печатных отчётах всей Франции и всему миру. Правда, и в этих печатных протоколах ежегодных "конвентов", то есть собраний представителей бесчисленных лож "Великого Востока" Франции, бесцеремонно распространяемых официальными масонскими журналами, встречаются вещи, способные наполнить отвращением и ужасом душу женщины, воспитанной в христианстве. Но где же было Гермине, воспитанной вне всякой религии, разобрать масонскую отраву, так искусно спрятанную под цветами красноречия. В конце концов Гермина совершенно искренне уверовала в "высокую гуманность" масонства и в "бескорыстную самоотверженность" масонов так же, как и в "нравственную чистоту философии" этой ужасной богоборческой секты. Уверовав же во всё это, она с гордостью принялась помогать распространению "великих истин" масонства, которые должны были, по уверениям лорда Дженнера, "очистить человечество от всех суеверий", закравшихся с течением времени во все религии. Этим подготовлялось "воцарение единой истинной веры", долженствующей сменить бесчисленные "секты", забывающие во взаимных спорах служение "единому истинному богу"...

Имя этого "масонского бога", конечно, не упоминалось в беседах лорда Дженнера с Герминой, так же, как и в так называемых "белых собраниях", устраиваемых французскими масонскими ложами в Сен-Пьере.

Цель этих "белых собраний" -- лишний раз выказать адское искусство масонов. Недаром они пели в тайных заседаниях своих лож знаменитый гимн, оканчивающийся припевом:

 

"Pour ecraser l'infame,

Qui se, croit triomphan,

Enlevons lui la femme,

Enlevons lui l'enfant..."

"Чтобы восторжествовать над гнусным врагом,

Мнящим себя всепобеждающим,

Отнимем у него сердце женщины,

Отнимем у него душу ребёнка..."

 

Надо ли прибавлять, что под именем "гнусного врага" подразумевалась Церковь Христова.

Но даже громадное большинство посвящённых первых трёх степеней не подозревало истинных целей и настоящего значения масонства. Для "учеников" у братьев свободных каменщиков существовали особенные показные ритуалы, приноровлённые к пониманию честных людей, ещё не окончательно развращенных слугами сатаны, и долженствующие не отпугивать робких и совестливых, а постепенно и незаметно отучать их сперва от нравственности, затем от церкви и, наконец, от веры в Бога Истинна...

В Сен-Пьере, как и во всех французских колониях, давно уже существовали масонские ложи. Их было четыре, сообразно четырем главным группам, на которые распадалось население города и колонии. Все эти ложи относились к "Великому Востоку Франции", ныне уже окончательно закрепостившему несчастную республику.

Масонство раскидывало свои ужасные цепкие разветвления, готовые запутать все государства и народы, высасывая из них жизненную силу подобно тому, как осьминог высасывает кровь из каждого живого организма, к которому присосались страшные его лапы, вооружённые многими сотнями живых воздушных насосов в виде бородавкообразных присосков.

Старейшая главная масонская ложа в Сен-Пьере называлась "Белым Космосом", в честь знаменитой парижской ложи этого имени, усиленно занимающейся насаждением масонства и революции в России. "Космос" Сен-Пьера набирался исключительно из "белых" и объединял почти всю местную аристократию. Членами ложи было громадное большинство старых плантаторов -- потомков древних французских выходцев, преимущественно дворян. В ложу входили и почти все вновь поселившиеся на Мартинике белые, без различия национальностей и вероисповедания, ибо в официальной программе масонства значится "глубокое уважение ко всем религиям и полнейшая свобода совести". К этой же ложе принадлежали и чиновники, посылаемые из метрополии, а также значительная часть офицеров гарнизонных войск и судов эскадры Атлантического океана, из которой набирались стационеры для Мартиники. Были между этими офицерами и метисы, давно уже поставлявшие солдат, и особенно матросов в армию и флот третьей французской республики. Впрочем, распорядители (тайные и явные) ложи "Космос" с редким тактом умели избегать конфликтов, искусно направляя "цветных" братьев, какое бы выдающееся положение они ни занимали в частной жизни, в другую ложу, менее "белую". "Космос" же оставался отделением знаменитого сен-пьерского клуба "Горностай", к которому принадлежала вся местная аристократия и в который принимались исключительно чистокровные представители белой расы.

Подобно тому, как рядом с клубом "Горностай" находился второй клуб "Креолов Мартиники", устроенный цветной аристократией колонии в пику белой, так и рядом с ложей сен-пьерского "Космоса" находилась вторая масонская ложа "Прав человека", в которой неизмеримое большинство членов были метисы всех степеней и оттенков. Однако здесь, так же, как и в клубе "Креолов Мартиники", принимались и белые, щеголяющие либерализмом своих убеждений и широкой терпимостью, то есть, попросту говоря, люди, не связанные местными предрассудками -- иностранцы или приезжие из Европы.

К числу этих "либералов" принадлежал и лорд Дженнер, принятый с распростёртыми объятиями в клубе белых и с почтительной благодарностью в клуб цветных аристократов. Ему, как сыну страны, известной своим старинным либерализмом, прощалась даже дружба с цветными общественными деятелями.

Третья ложа называлась "Liberte civile" ("Гражданская свобода") и наполнялась исключительно неграми. Здесь не только бледнолицые квартероны играли роль аристократов, но и жёлтые мулаты корчили презрительные гримасы, окидывая глазами чёрные, как хорошо лакированный сапог, лица большинства братьев-франкмасонов.

Наконец, четвёртая и последняя ложа была в то же время как бы клубом социал-демократов, почему и называлась "Братством мира". Здесь происходило слияние всех классов и цветов. Рядом с неграми, работающими на плантациях, членами её были и белые рабочие, прибывшие из Парижа и насквозь пропитанные учениями социализма, радикализма и демократии... Эта последняя ложа была самой многочисленной и имела огромное влияние при выборах. Кроме того, здесь обсуждались и объявлялись стачки, забастовки, бойкоты -- цветочки революционного дерева, насаждённого иудеями и масонами, которые щедро поливают его кровью христианских народов во славу сатаны.

Согласно древнему ритуалу "Великого Востока", женщины не допускаются в ложи... Но дальновидные и прозорливые вожди масонства давно уже стремятся найти какой-либо способ овладеть душой женщины, всё ещё остающейся повсюду опорой Церкви Христовой, хранительницей веры и нравственности, не допускающей погаснуть огню чести и благочестия в семье и детях, которых так усердно вырывают из семьи искусные развратители.

Стремление овладеть женщиной сказывается даже в печатных отчётах о заседаниях "великого конвента" французских лож, в которых давно уже начались бесконечные прения по этому вопросу. Результатом этих прений было решение: "покуда" подготовлять женщину к восприятию масонских идей осторожно и незаметно, устраивая "лицеи" для молодых девушек, где они воспитывались бы по тщательно выработанной программе, подготовляющей новый класс масонских жён и матерей. Решено было также распространить между ними сведения о "масонских таинствах", взамен таинств христианских, -- для того, чтобы женщины менее чувствовали удаление от церкви. Наконец, предпринято было устройство "белых" масонских женских "мастерских" наряду с обычными мужскими ложами.

Особый успех имели во Франции и на Мартинике "белые собрания", программы которых составлялись чрезвычайно искусно. В сущности, это были самые обыкновенные семейно-увеселительные сборища, сдобренные большой порцией масонской отравы. На эти вечеринки вход был по билетам, всегда бесплатным и щедро раздаваемым. Посетительницы находили вполне приличную и даже изящную обстановку, гораздо богаче той, среди которой они обыкновенно жили. Здесь читались популярные доклады из различных областей современной науки, чрезвычайно умно и интересно составленные. Тут же, конечно, восхвалялись добродетели и спасительность масонства. Затем наступала очередь музыки и пения, и всё заканчивалось танцами, во время которых подавали конфеты и фрукты, холодную закуску и прохладительные напитки. Словом, делалось всё для того, чтобы приохотить женщин, и особенно молодых девушек, к масонским собраниям.

А так как француженки вообще, а креолки в особенности -- страстные любительницы танцев, то "белые собрания" имели значительный успех. Программы вечеров были составлены так ловко, что прославление масонства не отпугивало даже верующих христиан. О семье масоны отзывались с величайшим уважением, восхваляя добродетель жён и матерей, и провозглашали семью "краеугольным камнем" общества и государственности.

Правда, наряду с этими восхвалениями проскальзывало соболезнование о бедных "страдалицах", принуждённых, по причине супружества, быть матерями "слишком многочисленных" детей. Но намеки "согласовать любовь и свободу, супружество и красоту путём самоограничения" и малочисленности детей, были так тщательно замаскированы целым букетом звучных фраз, что их замечали только те, кто хотел заметить. Чистые же души действительно честных женщин и девушек хотя и слышали, но не понимали наглой проповеди отвратительного мальтузианства, превращающего таинство брака и семейную жизнь в узаконенный разврат.

Когда же успех "белых собраний" был обеспечен, их стали устраивать в воскресенье по утрам, или по вечерам накануне праздников, с расчётом, чтобы эти собрания совпадали с часами богослужения, что заставляло посетительниц выбирать между церковью и удовольствием.

К приезду Гермины эти "белые собрания" были уже привычными явлениями, но всё же посещались только мелкой буржуазией и преимущественно цветными женщинами. Дамы белой аристократии всё ещё чуждались увеселений, устраиваемых масонскими ложами, против которых открыто выступало и не без успеха боролось местное духовенство. Гермина, руководимая лордом Дженнером, сумела быстро ввести в моду эти собрания, увлекая туда за собой своих многочисленных поклонников и друзей, -- сначала мужчин, а затем постепенно и женщин.

Дольше всех сопротивлялась общему увлечению семья маркиза Бессон-де-Риб. Но прелестная "немецкая графиня" сумела подружиться с молодыми дамами настолько, что они довольно скоро стали на многое смотреть её глазами, в том числе и на "нравственное значение" масонства, и на "безвредность" "интересных и поучительных" "белых собраний".

Появление молодых дам семейства Бессон-де-Риб на особенно торжественном "белом собрании", устроенном в часы, когда не было богослужений (для того, чтобы не напугать старой маркизы Маргариты, набожность которой была всем известна) -- было громадным торжеством для сен-пьерского масонства. За этот успех стараний Гермины лорд Дженнер наградил её нежным поцелуем... Чего бы ни сделала бедняжка за такую награду!..

Маркиза Маргарита Бессон-де-Сен-Риб, гордая, недоверчивая и благочестивая, быть может, менее легко и быстро приняла бы молодую иностранку, Бог весть откуда появившуюся в Сен-Пьере, в число интимных друзей своего дома и подруг своих дочерей, если бы не брак юного маркиза Роберта, вызвавший массу толков и бывший сам по себе уже "революционным шагом" по понятиям белой аристократии Мартиники.

Молодой маркиз Рауль отличался от своего отца Шарля, как огонь от воды. Отец его был скромная нерешительная натура. Женившись, маркиз Рене прожил целых двадцать лет со своей женой тихо, мирно и счастливо; покорно переносил он тяжесть потери своих детей и, наконец, смерть своей любимой старшей дочери, леди Лючии Дженнер, скончавшейся после трёх лет супружества...

Одним словом, "старый маркиз", как его стали называть после смерти его отца, был натура пассивная и легко поддающаяся чужому влиянию, бессознательно и охотно подчиняясь всем тем, кого он любил и уважал, прежде всего, конечно, своей матери -- маркизе Маргарите, затем своей жене, доброй и нежной красавице Эльфриде, и, наконец, почтенному аббату Лемерсье, крестившему, женившему и исповедующему всю семью Бессон-де-Риб более пятидесяти лет подряд.

Совсем иной натурой был "молодой маркиз" Роберт, -- пылкий, живой, смелый и неукротимый юноша. Огневая натура деда возродилась во внуке, к великому огорчению маркизы Маргариты... Умная и опытная женщина боялась, что сходство характеров повлечёт за собой и сходство образа жизни. Поэтому энергичная старуха-бабка, пользующаяся безусловным и безграничным почтением в своей семье, делала всё возможное для того, чтобы приохотить молодого маркиза Роберта, или, как его называли в семье, "Боба", к серьёзному труду, к науке, к охоте, к путешествиям. То есть ко всему, что могло отвлекать его от бездельной жизни в Сен-Пьере и от опасного общества богатых сверстников, убивающих своё время между картами, шампанским и женщинами лёгкого поведения, в которых в этом городе никогда недостатка не было. Система воспитания маркизы Маргариты, вполне одобренная родителями "Боба", принесла благотворные плоды. К семнадцати годам маркиз Роберт был, или, верней, казался серьёзным и спокойным юношей и держался с достоинством, делающим его значительно старше своих лет. Он не был замешан ни в одно из "пикантных" приключений, не имел ни одной дуэли, ни разу не был пьян, и не умел отличить бубнового туза от "пикового".

Но у каждой медали есть обратная сторона. Настала пора и родным ознакомиться с неудобством характера "Боба"... Случилось это по поводу первой любви молодого маркиза, оказавшейся дочерью богатого американского экспортёра, имеющего обширные склады на острове святой Лючии, расположенном в шести часах плавания от Мартиники. Близость Святой Лючии позволяла сен-пьерским охотникам пользоваться гористыми склонами холмов малонаселенного острова, где леса ещё изобиловали крупной дичью, становящейся гораздо реже на Мартинике, особенно в окрестностях городов, являющихся центрами плантаций. Во время одной из таких охотничьих поездок общество четырёх молодых сен-пьерских аристократов случайно наткнулось на целое семейство леопардов в то время, когда из пяти винтовок три оказались незаряженными. Встреча могла закончиться плохо, так как антильские леопарды хотя и меньше индийских тигров или бразильских ягуаров, но чрезвычайно свирепы, особенно при защите своих детёнышей.

По счастью, белых спортсменов сопровождали два местных проводника-охотника. Это были негры, ходящие в одиночку с одним ножом на диких кабанов и леопардов. Благодаря вмешательству этих храбрых чёрных, два взрослые леопарда были убиты, а трёх молодых "котят" благополучно поймали живыми. Серьёзно пострадал при охоте один маркиз Роберт, которому самка леопарда, защищая детёнышей, нанесла две тяжёлых раны -- в грудь и плечо. Во время переноски под тропической жарой, страшно опасной для всяких повреждений, раны маркиза "Боба" воспалились. "Боб" был без памяти и начал бредить.

Тот негр, который с опасностью для жизни освободил Роберта ударом ножа из смертельных объятий леопарда, напомнил молодым господам о мистере Смисе, пожилом американце, поселившемся лет шестнадцать назад на Святой Лючии и получившем широкую известность княжеским гостеприимством. Мистер Смис был знаком с семьёй маркиза Бессон-де-Риб, так как остров Святой Лючии считался как бы предместьем Мартиники, хотя и находился во власти Англии. Молодые охотники тотчас отрядили одного из спутников раненого к гостеприимному плантатору на его виллу "Лилиана". Когда Смис узнал, в чём дело, он немедленно поехал за раненым и перевёз его к себе.

К вечеру того же дня маркиз Роберт уже лежал на белоснежной постели в прохладной полутёмной комнате. Его рану искусно перевязал английский военный доктор, директор морского госпиталя. Хозяин дома сделал всё возможное для того, чтобы его гость пользовался заботливым уходом и полным комфортом.

Положение раненого оказалось менее опасным, чем представлялось в первые дни. Молодой маркиз Роберт оправился так быстро, что через две недели после роковой охоты мог сделать несколько шагов по роскошному саду виллы "Лилиана", опираясь на руку прекрасной дочери хозяина...

И всё же охота на леопарда оказалась роковой для обоих молодых людей, до тех пор видевшихся только мельком, теперь же, узнав друг друга ближе, полюбивших один другого со всей пылкостью первой любви.

Мисс Лилиана Смис была очаровательна, прекрасно воспитана в лучшем институте, богатая невеста, дочь всеми уважаемых родителей. Все знакомые её отца любили и уважали прелестное создание, доброе и прекрасное, как ангел. И всё же, говоря о ней, нередко прибавляли слово: "бедняжка".

Дело в том, что прелестная Лилиана, дочь англичанина и американки, с лицом белым, как лепесток камелии, была -- о, ужас! -- внучкой квартеронки, на которой женился пятьдесят лет тому назад её дед. И, что хуже всего, эта "цветная" была родом из Сен-Пьера, так что вся Мартиника знала, что, несмотря на богатство, красоту и образование мисс Лилианы, она всё же была только "цветной барышней", девушкой, у которой "были родные на невольничьем берегу Африки".

Оскорбительней этой фразы ничего нельзя было придумать для настоящего белого креола. И надо было слышать, каким тоном говорилась сен-пьерцами обоего пола эта роковая фраза, каким взглядом подчёркивалась она для того, чтобы понять всю безнадежность любви молодого маркиза Бессон-де-Риб к внучке квартеронки.

Когда известие об этой любви дошло до Сен-Пьера, нашлись добрые подруги, поспешившие принести обеим маркизам неприятное известие. Мать и бабка переглянулись и потупились. Они знали характер сына и внука, и со страхом ожидали того, что должно было случиться.

Действительно, для семьи Бессон-де-Риб снова начались тяжёлые дни. Как ни слаб был старый маркиз Рене, на этот раз он нашёл в себе достаточно энергии для того, чтобы сказать непреклонное "нет" своему сыну, умолявшему о согласии на брак с обожаемой девушкой.

Борьба продолжалась долго... Годы проходили, а влюблённые упорно стояли на своем, отвечая на все уговоры спокойным: "мы подождём" -- и, в конце концов, терпение любви победило. Пришедшее из Европы известие о неожиданной смерти любимой старшей дочери смягчило сердце непреклонных родителей.

-- Положительно, мы делаем глупость!..

Это восклицание вырвалось однажды у маркизы Маргариты, когда в сотый раз на семейном совете обсуждался вопрос о сватовстве маркиза Роберта.

Нежная мать, "молодая маркиза" Эльфрида немедленно с восторгом присоединилась к мнению своей свекрови. А через несколько минут обе женщины убедили маркиза дать своё согласие на брак Роберта и Лилианы.

-- Но что скажет общество? Как оно примет это известие? -- растерянно заговорил дядя маркиза, почтенный педантичный старик, не допускавший никаких "новшеств". -- Не создастся ли для бедной жены твоего сына, Рене, положение столь оскорбительное, что её мужу и даже тебе, её свёкру, придётся с оружием в руках защищать её достоинство?..

Эти слова заставили призадуматься маркизу Маргариту, слишком хорошо знавшую жестокие предрассудки Мартиники. Но через минуту она подняла свою всё ещё красивую гордую голову, над которой, как серебряная диадема, лежали совершенно седые косы, оттеняя высокий белоснежный лоб и спокойное лицо с профилем камеи, с глубокими вдумчивыми глазами:

-- При исполнении своего долга нечего бояться того, что скажут или сделают другие... Господь за правых... Что же касается нашего общества, то посмотрим, осмелится ли кто-либо не принять мою внучку, когда я поеду с ней делать свадебные визиты...

Маркиза Маргарита исполнила своё слово в точности... Она сама повела прекрасную юную невесту своего внука к влиятельнейшим белым дамам города, и не ошиблась в своём предположении. Никто не решился не принять мисс Лилианы. Никто не захотел оскорбить глубокочтимую старуху отказом присутствовать на бракосочетании её внука... Свадебные визиты молодой четы были отданы всем в положенный срок, так что общественное положение маркизы Лилианы было спасено. Её принимали, к ней ездили с визитами, её приглашали на большие балы и семейные вечера. Но дальше этого не шли. В "интимный" круг белой аристократии её всё же не приняли. Положение "внучки квартеронки" осталось каким-то неопределённым. К ней относились не так, как к равной, не так, как к "своей". Даже в искренней любезности пожилых дам чувствовался какой-то особенный оттенок не то покровительства, не то пренебрежения. В обращении же мужчин к молодому мужу Лилианы чудилось иногда что-то неуловимое, какая-то фамильярность, с которой никто не обратился бы к его сестре.

Конечно, всё это были только оттенки, едва уловимые оттенки... В конце концов, значение маркизов Бессон-де-Риб, положение которых ещё более упрочнялось родством с богатейшим экспортёром колонии и двухмиллионным приданым Лилианы, было не таково, чтобы кто-либо мог позволить себе явную бестактность относительно жены Роберта.

К тому же молодая маркиза Лилиана была так прелестна, так добра и очаровательна, что пленяла всех и вся. Относиться к ней недружелюбно можно было только в её отсутствии. Когда же черные бархатные глаза Лилианы останавливались на ком-нибудь, кроткие и прелестные, как глаза ручной газели, то самое чёрствое сердце смягчалось и самые гордые уста раздвигались в улыбке...

В семье своего мужа Лилиана скоро завладела всеми сердцами. Отец её мужа стал самым искренним и горячим другом своей невестки. Полюбили Лилиану и обе маркизы, и даже сестра Роберта, Матильда, сначала немного дичившаяся свояченицы.

Ещё легче ей было победить сердца метисов. Отнюдь не скрывая правды о своей бабушке-квартеронке, прекрасная молодая маркиза много помогала бедным неграм и негритянкам, обременённым кучей детей, и участвовала во всех благотворительных предприятиях и учреждениях, не стесняясь присутствовать в комитете "цветных" дам. В результате появилось некоторое сближение цветной аристократии Сен-Пьера с домом маркиза Бессон-де-Риб, который уже не мог так же ревниво, как прежде, оберегать свои гостиные от чиновников из метисов после того, как женой его сына стала "внучка квартеронки".

-- Это неизбежные результаты нашего согласия. Их необходимо было предвидеть, -- со вздохом повторял он, припоминая "наглость" известного богатого и влиятельного адвоката-мулата, "осмелившегося" просить руки Матильды Бессон-де-Риб. -- Отныне каждый негр считает себя вправе влезать в мой дом и мою семью.

Фальшивость положения маркизы Лилианы отражалась на всей семье, слегка омрачая общее благополучие.

Именно поэтому представленную лордом Дженнером иностранку приняли как родную, несмотря на вошедшую в пословицу осторожность в выборе знакомств маркизы Маргариты. Молодые дамы скоро привязались к "графине Розен", которая, в свою очередь, отвечала искренним расположением и глубоким почтением маркизам Маргарите и Эльфриде, в лице которых в первый раз ещё маленькая немецкая еврейка-актриса увидела вблизи представительниц той аристократии по крови, воспитание и благородство которых ей до сих пор приходилось видеть только со сцены в глубине лож бенуара или бельэтажа.

Незаметно и нечувствительно близость этих чистых женщин и христианок не по имени только, но и по духу, влияла на дремлющую душу бедной, заброшенной девочки, оставшейся настоящим ребёнком несмотря на свои двадцать лет, ребёнком, стоящим на перепутье между злом и добром, между ангелом света, влекущим к Христу, и мрачным демоном, толкающим в храм сатаны.

 

Небесный ангел тих и ясен,

На нём горит смиренья луч.

А гордый демон так прекрасен,

Так лучезарен и могуч...

 

Так писали поэты последних столетий, даже верующие поэты, не понимавшие того вреда, который они приносят, изображая "прекрасным и могучим" ужасного духа тьмы, бессильного перед каждым верующим христианином. Ибо могущество владыки "сумрачного мира" кончается, как и "величие зла", весьма скоро. Ни малейшей пользы, ничего нетленного не может сделать его гордыня, несмотря на всё "величие зла". Сила его вносит только разрушение, скорбь и отчаяние, кровь и слезы... Дальше этого не идёт могущество духа тьмы... И если бы слуги его могли заглянуть в свои сердца, если бы, увлекаемые вихрем зла, они могли на мгновение опомниться, и посмели обдумать и понять свои собственные чувства, то в ужасе отшатнулись бы от страшной цели, мерцающей кровавым блеском впереди, и попытались бы очнуться, как люди, связанные ужасным кошмаром. Но владыка зла связывает слуг своих неразрывными цепями...

Бедная Гермина! Сколько подобных ей несчастных, бессознательных жертв трепетно бьётся в сетях сатаны, сами того не сознавая!

 

IV. Признание


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 32; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
ЧАСТЬ III. Тайны Мартиники 2 страница | ЧАСТЬ III. Тайны Мартиники 4 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.018 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты