Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



УШЩСВУЧ ППФГУ, ИЛИ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ 2 страница

Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

 

Однажды вечером ко мне заходит Шакил, один из бедных студентов, проживающих во флигеле.

– Раджу бхай, можно тебя попросить об одной услуге? – мнется он.

– Да, а в чем дело? – отзываюсь я, уже догадываясь, что будет дальше.

– Понимаешь, в деревне отца случилось наводнение. В общем, на этот раз он не выслал денег, как обычно. А заплатить за учебу нужно до понедельника, иначе меня отчислят. Не мог бы ты дать мне взаймы сто пятьдесят рупий? Обещаю все вернуть через месяц, когда из деревни придет очередной перевод.

– Конечно, Шакил! О чем речь. Великий поэт Наджми уже взял у меня полсотни, еще сто рупий – Гопал… Хотелось отложить на новую рубашку, но так и быть. Твоя нужда важнее моей. Бери все, что осталось.

 

Лайджванти приглашает меня и Шанкара к себе на ужин. Она не замужем и живет во флигеле одна. Первое, что при входе сразу бросается в глаза, – необычайный порядок. Это самая чистая комната, какую мне доводилось видеть. Каменный пол натерт до блеска. Кругом ни пылинки. Постельное покрывало лежит без единой складочки. Украшения на полке расставлены с геометрической точностью. И даже кухонька вылизана до такой степени, что можно поверить, будто в печке образуется не черная, а белая сажа.

Шанкар и я садимся на стулья. Служанка в розовом сари опускается на кровать и с волнением принимается рассказывать нам о своей сестре Лакшми, которой недавно стукнуло девятнадцать и которая осталась в деревне, приблизительно в тридцати километрах от Агры. Точнее говоря, о том, как подыскать ей подходящего жениха.

– А ты‑то сама? – удивляюсь я. – Разве старшая дочь в семье не должна выходить замуж первой?

– Так‑то оно так, – отвечает Лайджванти, – но наши родители умерли пять лет назад, и я была ей не просто сестрой, а заменяла и мать, и отца. Нельзя же думать только о себе. Вот выдам Лакшми за хорошего человека, тогда и возьмусь искать своего принца.

– И как ты собираешься устраивать судьбу младшей сестры?

– Все уже придумано. Два месяца назад я разместила объявление в газете. И видно, богиня Дурга[100]благословила мою затею: взгляните, сколько пришло ответов!

Она достает целую стопку писем и конвертов, отбирает из них шесть фотографий и показывает нам.



– Скажите, кто из этих молодых людей больше всех подошел бы моей Лакшми?

Шанкар и я очень серьезно подходим к вопросу. Почти у каждого претендента мы находим какой‑нибудь недостаток. Первый уже староват. Второй неприятно улыбается. Третий некрасив. Четвертый со шрамом. Снимок пятого вообще так и просится на плакат «Его разыскивает полиция». Остается одно‑единственное фото. На нем изображен очень даже приятный молодой мужчина с густыми усами и модной стрижкой.

– Вот этот, кажется, лучше всех, – говорю я.

Шанкар энергично кивает:

– Ырк Рвдгущшч Ьщсщ Тдвкрэ.

Лайджванти в восторге от нашего выбора.

– Мне он тоже приглянулся. Мало того, что самый красивый, еще и самый обеспеченный, и родом из уважаемой семьи. Представьте себе: высокопоставленный начальник!

– Правда? И чем он занимается?

– Помощник окружного чиновника. Вот с кем Лакшми заживет по‑королевски. Что скажете, пора мне начинать переговоры с его семьей? И просить благословения богини Дурги на их будущее?

– Конечно, и не откладывая!

Нас ожидает великолепный ужин: пури, качори, картофель и чечевица. Стальные тарелки так начищены, что в них можно смотреться точно в зеркало. Даже есть неудобно: страшно поцарапать гладкую поверхность вилкой. Наконец я отваживаюсь задать вопрос:



– Лайджванти, когда ты успеваешь наводить всю эту чистоту? У тебя, наверно, своя горничная?

– Ой, не шути, – отмахивается польщенная хозяйка комнаты. – Горничная! У простой‑то служанки? Ну нет, я сама поддерживаю порядок. Это у меня с детства. Терпеть не могу неопрятность. Прямо руки чешутся, если замечу на полу пятнышко, или крошку еды на столе, или морщинку на покрывале. Мама всегда говорила: «Наша Лайджванти даже листик на дереве поправит, чтобы ровно висел». Вот почему Рани‑сахиба так ценит мои заботы, Своими ушами слышала, как она сказала на днях жене комиссара: дескать, Лайджванти – самая идеальная горничная на свете, и она со мной ни за что не расстанется!

Лицо служанки озаряет гордая улыбка.

– Пожалуй, ты действительно убираешься лучше всех, – задумчиво говорю я. – Только никогда не входи в мою комнату, а то тебе станет плохо.

Шанкар согласен, что наша Лайджванти лучше всех.

– Ч Пифпи Пдцймгдрщу, – подтверждает он, довольно растянув рот до ушей.

 

Сегодня мои последние слушатели – группа богатых студентов из Дели. Шумные, молодые, в импортных очках от солнца и модельных джинсах, они отпускают дурацкие замечания по поводу Тадж‑Махала, беспрестанно поддразнивают друг друга и перебрасываются пошлыми шуточками. Зато под конец экскурсии не только платят положенную сумму, но и дают солидные чаевые. А потом зовут присоединиться к их вечернему загулу, прокатиться на мини‑фургоне с водителем. «Соглашайся, Раджу, мы тебе покажем, что такое веселая жизнь!» – упрашивают они. Конечно, я из вежливости отнекиваюсь. Парни настаивают. После щедрого бакшиша[101]неудобно отказываться. Была не была! И я запрыгиваю в машину.

Первым делом едем в отель «Палас». Первый раз в жизни моя нога переступает порог пятизвездочной гостиницы. Кондиционеры навевают приятную прохладу. Присаживаюсь в ресторане, оглядываюсь вокруг. Мягко мерцают свечи в канделябрах, льется негромкая инструментальная музыка. Официанты в ливреях обслуживают хорошо одетых посетителей, излучающих влияние и благополучие. Мужчины переговариваются доверительно приглушенными голосами, дамы напоминают изящных кукол. От запаха еды во рту сбегается голодная слюна. Один из парней протягивает меню:

– Не стесняйся, Раджу. Бери все, что захочется.

Взглянув на цены, можно сразу подавиться. Тарелка «курицы в масле»[102]– шесть сотен! В придорожной палатке неподалеку от флигеля такая же порция стоит пятьдесят пять рупий. И тут я понимаю: здесь платят не столько за пищу, сколько за обстановку. Мои товарищи заказывают чуть ли не все меню и пару бутылок шотландского виски.

От этой невообразимой роскоши мне вдруг становится не по себе. В Мумбаи, когда мы с Салимом без приглашения пробирались на свадьбы, чтобы набить себе животы, никогда не завидовали богачам. Однако при виде того, как молодые люди сорят деньгами, точно бумагой, меня охватывает совершенно незнакомое прежде чувство ущемленности. Вспоминаю собственную непутевую жизнь, и явный контраст действует хуже любой пощечины. Чему же удивляться: недавний голод съеживается и умирает, и горы соблазнительной еды на столе не помогают его воскресить. Я чувствую, что изменился. Интересно, каково это – не иметь даже прихотей, потому что любая из них мгновенно покупается за большие деньги, не успев разгореться в сердце? Понравилась бы мне такая жизнь, начисто лишенная хотения? А может быть, подобная нищета желаний страшнее подлинной нищеты?.. Вопросы назойливо вертятся в голове – и не встречают ясных ответов.

Вдоволь наевшись и напившись виски, студенты снова тащат меня к фургончику.

– А теперь куда? – любопытствую я.

– Увидишь! – хохочут они.

Водитель расторопно лавирует по узким улочкам и переполненным базарам, направляясь к окраинам Агры. Наконец он высаживает нас возле Национальной магистрали, у странного поселка с названием «Базай Мохалла». Щит на въезде гласит: «Вы посещаете зону красных фонарей на собственный страх и риск. Не забывайте пользоваться презервативами. Предотвращая СПИД, вы спасаете жизни». Насчет фонарей не все понятно. Насколько я вижу, окна домов горят обычным желтоватым светом. Вдоль дороги припаркована по меньшей мере дюжина грузовиков. По улицам шныряют босые дети, но их матерей что‑то не видно. Вечерний воздух пронизывают слабые отзвуки мелодий и колокольчиков, которые привязывают к лодыжкам танцовщиц. В дали, облитой лунным сиянием, мерцают беломраморный купол и минареты Тадж‑Махала. Величественное зрелище окутывает неким золотистым налетом даже эти пропыленные и грязные лачуги в один‑два этажа.

Выпрыгнув из фургона, студенты направляются в сторону домов и тащат меня за собой. Оказывается, поселение кишит народом. У дверей высятся мужчины жутковатой внешности в курта‑паджама, лениво пережевывая листья бетеля. На ступенях сидят девушки разных возрастов, одетые в белье, блузы и увесистые украшения, с ярко размалеванными лицами. Некоторые зазывно смотрят на нас и делают неприличные жесты. Теперь до меня доходит, что такое зона красных фонарей. Это район, где работают проститутки. Вообще‑то я слышал о Фолклендской дороге в Мумбаи, а также о «Джи Би‑роуд» в столице, но никогда не наведывался в такие места.

Предварительно убедившись, что я не сбежал, парни заходят в крупный двухэтажный дом, чуть менее обшарпанный, чем остальные. Мы оказываемся посреди фойе, откуда ведут к прилегающим комнаткам узкие коридоры.

Навстречу выходит молодой мужчина с поцарапанным лицом и бегающими глазками.

– Добро пожаловать, джентльмены, вы попали точно по адресу. Здесь у нас самые юные и красивые девушки в Агре. – сообщает он.

Студенты отводят его в сторонку, чтобы обсудить расценки. Пачка банкнотов переходит из рук в руки.

– Мы за тебя заплатили, так что иди наслаждайся за наш счет, – говорят мои товарищи, прежде чем разойтись по комнатам.

Я нерешительно стою в одиночестве. Вскоре появляется старая женщина, беспрерывно жующая паан, берет меня за руку и ведет вверх по лестнице. Перед зеленой деревянной дверью спутница останавливается, велит мне войти, а сама устало бредет вниз.

Может, лучше вернуться к фургону? Даже не знаю, как поступить. С одной стороны, хочется убежать, и немедленно. С другой стороны, меня так и тянет, буквально разжигает заглянуть вовнутрь. Во всех болливудских картинах шлюха – это славная девушка с золотым сердцем, которую принуждают заниматься позорным ремеслом против ее воли. В конце фильма проститутка обычно сводит счеты с жизнью, приняв какой‑нибудь яд. Возможно, судьба не зря привела меня в подобное место. Что, если героиня ждет меня прямо за дверью? И только я могу стать ее избавителем? И даже изменить концовку, не дав ей выпить отраву?

Толкаю зеленую створку и захожу.

Комната очень маленькая. Посередине стоит кровать. Впрочем, обстановка меня уже не интересует. Ведь я во все глаза смотрю на смуглую и прекрасную девушку, что сидит на постели в ослепительно‑розовом сари. Пленительные очи подведены сурьмой, роскошные губы густо накрашены, в длинные черные волосы вплетены благоухающие белоснежные цветы. Шею и руки красавицы сплошь покрывают блестящие драгоценности.

– Ну, здравствуй, – произносит она. – Подойди, присядь со мной рядом.

Каждое слово звучит, как нежная нота пианино. Шаги даются с трудом.

– Не бойся, я не кусаюсь. – Девушка улыбается, уловив мое смущение.

Сажусь. Простыня, кстати, довольно грязная, вся в непонятных разводах и пятнах.

– Ты новенький, – говорит она. – Как зовут?

– Рама Мохаммед То… ой, прости. Раджу Шарма, – вовремя поправляюсь я.

– Ты, кажется, забыл свое имя?

– Да нет, ничего подобного. А тебя как зовут?

– Нита.

– А дальше?

– Что дальше?

– Если есть имя, должна же быть и фамилия, так?

Красотка хихикает.

– Здесь тебе не брачное агентство, сахиб. Нам это не нужно. Шлюхи – как домашние животные, нам хватает и кличек. Нита, Рита, Аша, Чампа, Меена, Леена… Выбирай, что хочешь, – изрекает она будничным тоном, без намека на сожаление или обиду.

– О, так ты проститутка?

Девушка, вновь смеется.

– Чудак человек, в борделе других не бывает. Ты же не ожидал найти здесь мать или сестер!

– Сколько тебе лет?

– Вот это вопрос посерьезнее. Семнадцать. И не говори, что хотел кого‑нибудь помоложе.

– Мне тоже семнадцать. Скажи, долго ты на этой работе?

– Какая разница? Тебе нужно знать лишь одно: девственница я или нет. Так вот, я не девственница. Иначе обошлась бы тебе в четыре раза дороже. Однако попробуй и ты убедишься: так даже лучше. Поверь, я никого не разочаровываю.

– А ты не боишься подхватить какую‑нибудь болезнь? У вас даже при въезде предупреждают о СПИДе.

Прелестница разражается пустым, неискренним смехом.

– Послушай, это ведь не увлечение, а профессия. Главное, чтобы зарплаты хватало на еду для меня и родных. Если бы не моя работа, семья уже протянула бы ноги. Конечно, проститутки знают о СПИДе. Но мы идем на этот риск. Лучше заразиться завтра, чем умереть от голода сегодня, разве нет? Ну так что, болтать будем или дело делать? Потом не обижайся, когда время истечет и Шьям пришлет очередного клиента. На меня тут большой спрос.

– Кто такой Шьям?

– Сутенер. Ты заплатил ему деньги, Ладно, я раздеваюсь.

– Нет. Погоди. Можно еще кое‑что спросить?

– Ара, ты трахаться пришел или зубы заговаривать? Знаешь, на кого ты похож? На того белого журналиста, который явился сюда с диктофоном и камерой. Я, дескать, не для этого пришел, а репортаж сочинять!.. Ничего, как только я распахнула чоли,[103]парень быстренько забыл о своих интервью. На диктофон записались лишь охи да вздохи. Вот так‑то. Проверим, окажешься ли ты покрепче…

Тут она быстрым движением срывает блузку, под которой даже нет лифчика. Бойкие груди выступают вперед, словно два коричневых купола Тадж‑Махала. Они безупречно гладкие и круглые, а выпуклые соски напоминают пару изящных башенок. У меня пересыхает во рту. Дыхание учащается. Сердце колотится о ребра, готовое выскочить наружу. Ее ладонь скользит по моему животу, опускается ниже, нащупывает нечто твердое.

– Все вы одинаковые, – усмехается девушка. – Как увидите женские сиськи – вся мораль к черту. Давай же.

Она притягивает меня к себе – и в себя. Вот он, миг чистейшего, исступленного восторга! Тело содрогается, будто бы от электричества, которое приносит не боль, а возбуждение, и я трепещу от наслаждения.

 

Позже, когда мы лежим бок о бок под скрипучим потолочным вентилятором (на замаранной простыне появилось теперь и мое пятно), я нюхаю ароматные цветы в ее смоляных волосах и неуклюже целую красавицу.

– Почему же не сказал, что это твой первый раз? – говорит она. – Я вела бы себя понежнее. Ну ладно, тебе пора.

Девушка резко встает и начинает собирать свои вещи.

Нежданная грубость причиняет мне боль. Пять минут назад я был ее любовником – и вдруг стал обычным клиентом, чье время истекло. И в самом деле, что‑то ушло безвозвратно. Чары рассеялись, пелена желания спала с глаз. Теперь я вижу комнату в истинном свете. Допотопный кассетник, подключенный к розетке при помощи безобразного черного провода. Заплесневелые стены, с которых облетает краска. Драная, полинявшая красная занавеска на окне. Пятна и разводы на простыне, рваный матрас. Тело слегка чешется – должно быть, из‑за клещей, наводнивших постель. Ноздри чуют запах разложения и гнили. Все вокруг несвежее, грязное. Внезапно я ощущаю себя таким же запачканным. Поднимаюсь и торопливо собираю одежду.

– Как насчет чаевых? – бросает девушка, надевая блузку.

Вынимаю из бумажника пятьдесят рупий. Красавица благодарно кивает и прячет деньги.

– Ну что, понравилось? Еще придешь?

Молча хлопаю дверью.

Уже потом, возвращаясь на мини‑фургоне в город, я размышляю над ее прощальными словами. Понравилось ли мне? Да. Приду ли еще? Непременно. Сердце терзает незнакомая прежде тоска, и голова кружится. Может, это любовь? Не знаю. Первый раз в жизни я занялся сексом. И угодил на крючок.

 

В Агре вспыхивает эпидемия водобоязни. Дети умирают от укусов бешеных дворняг. Служба здравоохранения призывает местных жителей проявлять бдительность.

– Будь осторожен, когда гуляешь по улице, – говорю я Шанкару. – К собакам близко не подходи. Хорошо?

Мальчик послушно кивает.

 

Сегодня очередь Бихари. Сапожник – единственный, кто еще не занимал у меня денег.

– Раджу, мой сынок Нанхей очень болен. Доктор Аггарвал из частной клиники требует срочно купить лекарства, а это ужасно дорого. Я тут наскреб четыре сотни, все равно не хватает. Не одолжишь немного? Умоляю.

И я даю Бихари двести рупий, прекрасно зная, что никогда не получу их назад.

Сапожник так и не успевает набрать нужную сумму. Два дня спустя шестилетний Нанхей умирает в больнице.

Вечером Бихари возвращается во флигель, неся на руках безжизненное тельце, завернутое в белый саван. Мужчина пьян и шатается из стороны в сторону. Опустив мертвого ребенка на камни у водокачки, он зовет нас выйти из комнат, после чего разражается речью, полной неистовых проклятий. Вроде бы никого лично не обвиняет – и в то же время кроет всех сразу. Богатеев, которые жиреют в роскошных дворцах, нимало не заботясь о тех, кто им служит. Зажравшихся врачей, которые обдирают больных. Правительство – за то, что его благие обещания имеют силу только на бумаге. Всех нас – за то, что молча стоим и смотрим. Ропщет на Бога, создавшего жестокий мир, и на сам этот мир. Костерит и Тадж‑Махал, и Шах‑Джахана. Даже простая лампочка, однажды ударившая мальчика током, и водонапорная колонка не избегают отцовского гнева.

– Мерзкая, тупая железяка! Когда нужно, из тебя не выжмешь и пары капель, а как, только дело коснулось моего сына, ты позволяешь ему резвиться под холодной водой два часа кряду и заболеть пневмонией! Чтоб тебя с корнем выдрали, чтоб тебе гнить в аду! – кричит он, пиная колонку.

Около получаса мужчина беснуется и причитает, потом валится на землю и долго рыдает, обнимая мертвого сына. Пока не пересохнут источники слез, пока не сядет голос.

Вернувшись к себе, я лежу на кровати, размышляя о том, как сурова жизнь. Перед глазами шалит и плещется маленький Нанхей. Хочется плакать, но не получается. Я слишком часто видел трупы. Натягиваю свеженькую белую простыню на голову и засыпаю. Во сне я вижу Тадж‑Махал необычного коричневого оттенка. С двумя куполами изысканной формы.

 

Через неделю я снова иду к Ните. На этот раз приходится платить сутенеру по полной программе. Триста рупий. Мы с девушкой занимаемся любовью на грязной постели. Речи красавицы звучат ненамного чище.

– Нравится тебе работать проституткой? – интересуюсь я после близости.

– А что такого? Подумаешь. Нормальная работа, не хуже прочих.

– Да, но тебе она по душе?

– Конечно. Люблю спать с незнакомцами вроде тебя. На зарплату можно содержать семью. И каждую пятницу ходить в кино. Чего еще желать обычной девчонке?

Смотрю в ее газельи глаза и понимаю: лжет. Играет словно актриса. Только вот наград, как Неелиме Кумари, за эту роль не полагается.

Чем большей тайной кажется Нита, тем отчаяннее мне хочется разгадать ее. Девушка пробуждает в моем сердце голод, подобного которому я никогда не испытывал. Пусть я вошел в это красивое тело, теперь я мечтаю овладеть ее душой. И мы начинаем встречаться по понедельникам, когда Тадж‑Махал закрыт. Через четыре или пять свиданий мне все‑таки удается пробить непроницаемую стену ее защиты.

Нита рассказывает о своих родственниках. Отец и мать живы, есть еще брат и сестра, которая счастливо вьшла замуж. В ее общине принято сдавать одну из дочерей из каждой семьи в публичный дом. Таких называют «бедни». Они должны кормить родных, в то время как мужчины дуют спиртное и режутся в карты.

– Рождение девочки у нас отмечают как праздник. Мальчишки – лишняя обуза. Бедни из моего села, торгующих телом за деньги, можно встретить во всех борделях, гостиницах, на стоянках грузовиков и в придорожных ресторанах.

– Но почему выбор пал на тебя? Родители могли бы отдать твою сестру.

Нита неискренне смеется.

– Потому что миловидное личико – это горе. Мама сама решала, кому из нас выйти замуж, а кому отправиться в проститутки. Будь я пострашнее, не работала бы сейчас бедни. Отучилась бы в школе, завела бы семью, рожала бы детей. А вместо этого торчу в доме терпимости. Вот она, плата за красоту. Так что не называй меня красивой.

– И давно ты этим занимаешься?

– С тех пор, как созрела. Стоит окончиться церемонии натхни утерна, когда вынимают кольцо из носа, и ритуалу сар дхаквана, когда покрывают голову, и все считают тебя женщиной. В общем, на двенадцатый день рождения мою девственность продали с молотка и запихнули меня в этот бордель.

– Но ведь если ты пожелаешь, то сможешь оставить свое ремесло и выйти замуж, правда?

Девушка разводит руками:

– Кому нужна проститутка? Наше дело – вкалывать, пока не рассыплемся или, скорее, не умрем от какой‑нибудь заразы.

– А я уверен, что кто‑нибудь обязательно женится на тебе. Ты еще найдешь своего принца… – У меня в глазах блестят слезы.

В тот вечер Нита отказывается от чаевых.

 

Позже я вспоминаю наш разговор и удивляюсь: зачем нужно было врать? Мне вовсе не хочется, чтобы она повстречала другого принца. Сам не заметил, как влюбился по уши.

До сих пор мои понятия о любви полностью основывались на болливудских фильмах: взгляды героя и героини встречаются – и готово. Происходит необъяснимая химическая реакция, сердца страстно бьются, голосовые связки сами собой начинают чесаться, и в следующем кадре парочка уже распевает нежную песню посреди швейцарской деревушки, ну, или американских торговых пассажей. Увидев юную попутчицу в голубом салвар камеез, я думал, будто испытал такую слепящую вспышку. Однако настоящая любовь настигла меня только этой зимой, на окраине Агры.

И вновь оказалось, что жизнь экранная и жизнь реальная – разные вещи. Любовь не обрушивается на вас в одно мгновение. Она исподволь заползает в сердце и опрокидывает все ваше существование вверх дном. Она расцвечивает яркими красками каждую минуту обычного дня и наполняет собою ночные грезы. И вот вы уже летаете по воздуху, а все вокруг сияет и переливается бриллиантовой россыпью. Да, но та же любовь приносит сладкие терзания, становится ласковым палачом. Отныне вся моя жизнь состояла из торопливых пылких свиданий с Нитой и тоски без нее. Красавица преследовала меня в самых неподходящих местах и в самые неподходящие минуты. Я видел ее прелестное лицо, читая лекцию какому‑нибудь осунувшемуся восьмидесятилетнему туристу. Слышал аромат ее волос, опускаясь на сиденье унитаза. Покрывался гусиной кожей у овощного прилавка с картошкой и томатами, стоило вспомнить жаркую минуту нашей близости. В глубине души я твердо знал: она моя принцесса. И самым жгучим желанием стало жениться на этой девушке. Только согласится ли она? Вот что тревожило меня сильнее всего на свете.

 

К нашему флигелю подъезжает джип с красной мигалкой. Из него выбираются инспектор и два констебля. Смотрю – и сердце уходит в пятки. Внизу живота все леденеет. Преступления, совершенные в прошлом, наконец настигли меня. Как несправедлива жизнь! Каждый раз, когда я надеюсь оказаться на седьмом небе, судьба выдергивает коврик из‑под ног. Нашел настоящую любовь – отправляйся в тюрьму и сиди там, в одиночной камере, точно император Шах‑Джахан, тоскуя по собственной Мумтаз‑Махал, которую зовут Нита.

Инспектор берет из машины громкоговоритель, собираясь что‑то объявить. Я ожидаю слов: «Рама Мохаммед Томас, выходите на улицу с поднятыми руками!» А вместо этого звучит:

– Просим всех обитателей флигеля выйти на улицу. Ограблен городской банк, и у нас есть сведения, что вор находится здесь. Я должен обыскать жилые помещения.

Прямо гора с плеч упала. От счастья мне хочется броситься на инспектора и обнять его.

Констебли поочередно обходят комнаты, проводят повальный обыск. Наведываются и ко мне. Интересуются именем, возрастом, родом занятий, не рыскают ли в округе подозрительные личности. Я, разумеется, не сообщаю о своей нелегальной работе экскурсоводом. Говорю, что учусь в университете и лишь недавно сюда переехал. Это их удовлетворяет. Констебли заглядывают под кровать, суют нос на кухню, открывают горшки с кастрюлями, перетряхивают матрас и отправляются дальше. Начальник следует за ними.

Наступает черед Шанкара.

– Ну, как тебя зовут? – рявкает инспектор.

– Ыкрч Нсгбщ Юдродв, – немного смутившись, отвечает мальчик.

– Чего? А ну, повтори!

– Юдродв.

– Грязный ублюдок, шутить надо мной удумал? – злится начальник, занося дубинку для удара.

Я тороплюсь вмешаться:

– Инспектор, Шанкар очень болен. У него проблемы с речью.

– Мог бы сразу предупредить… – цедит главный и обращается к своим констеблям: – Пошли дальше. От этого лунатика все равно ничего не добьешься.

За три часа полицейские успевают обыскать тридцать комнат. В конце концов им удается раскопать тайник с деньгами. Где бы вы думали? В жилище Найджми, поэта‑бородача. И ведь еще прикидывался, будто пишет песни для Болливуда! Мы в изумлении. Оказывается, в свободное время он подрабатывал грабителем банков. Как же обманчива бывает внешность! А впрочем, не мне возмущаться. Разузнай соседи про мое пестрое прошлое, тоже пришли бы в ужас!

 

Лайджванти заходит в гости, приносит рассыпчатые свежие ладу[104]из храма Дурги. Служанка очень взволнована.

– Ара, по какому случаю эти сладости? Тебе повысили зарплату? – любопытствую я.

– О, это самый счастливый день моей жизни. С милостивого благословения богини Дурги, помощник окружного чиновника наконец согласился взять Лакшми в жены. Теперь сестра будет жить, словно королева. Я закачу ей такую свадьбу, каких еще никто не видел..

– А что с приданым? Разве родня жениха не потребовала денег?

– Нет, ровным счетом ничего. Это очень порядочная семья. Наличные их не интересуют. Разве что несколько пустячков для хозяйства.

– Например?

– Сущие пустяки. Мотороллер «Баджадж», миксер «Сумит», пять костюмов «Раймонд»[105]и немножко золотых украшений. Я и так намеревалась подарить это все Лакшми.

У меня встают дыбом волосы.

– Лайджванти, это же стоит бешеных денег – не меньше лакха! Где ты раздобудешь средства?

– Вообще‑то я давно копила на свадьбу сестры. Отложила за это время пятьдесят тысяч рупий. Остальное попрошу взаймы у Рани‑сахиба.

– Ты уверена, что мадам согласится?

– Конечно. Я же лучшая горничная в мире.

– Ну, тогда желаю удачи.

 

Мы с Нитой по‑прежнему встречаемся, но обстановка в борделе угнетает меня. И еще гадко платить этому сутенеру Шьяму с бегающими глазками. Поэтому девушка предлагает видеться где‑нибудь еще. По пятницам она ходит в кино; теперь мы бываем там вместе. Красавица любит поп‑корн; я покупаю самый большой пакет, и мы садимся на заднем ряду темного замызганного «Акаш токиз». Нита угощается воздушной кукурузой и беззвучно хихикает, когда моя рука забирается под муслиновое платье пощупать мягкие груди. Под конец я выхожу из кинотеатра весь красный, будто вареный рак, даже не зная, какую картину смотрел – семейную драму, комедию или триллер. Потому что не мог оторвать глаз от спутницы. Надеюсь, наша история медленно, но верно вырастет в эпический роман.

 

Шанкар приходит ко мне в слезах.

– Что случилось? – пугаюсь я. Мальчик показывает на ободранное колено.

– Как же ты поранился, дружище? Споткнулся, что ли? Сосед отрицательно качает головой:

– Ыкрч Бобшупд Шсфдод.

Ну почему Шанкар не может говорить разумно?

– Извини, я ничего не понимаю. Давай‑ка сходим на улицу, и ты представишь, как было дело.

Мальчик выводит меня во двор и тычет пальцем в ту сторону, где мощеный дворик на углу смыкается с главной дорогой. Там есть невысокий парапет, откуда любят прыгать ребятишки.

– Гуйуюэ Гср Щб Шсфдоб? Срд Бобшупд Ыкрч Шийд, – произносит Шанкар и трет коленку.

Ага, теперь ясно. Мальчик разыгрался, неудачно прыгнул с тротуара и поцарапался.

– Идем. Помнится, у Лайджванти была хорошая аптечка. Сейчас перевяжем, и все заживет.

Я так и не замечаю шелудивого бродячего пса с черными пятнами, который тяжело пыхтит под самым парапетом; а с белых, острых клыков собаки на мостовую капает слюна.

 

Наступил новый год – и, как всегда, принес новые мечты и надежды. Нам с Нитой исполнилось по восемнадцать. В этом возрасте закон уже позволяет вступать в брак. Я впервые начинаю задумываться о будущем: может, оно и впрямь у меня будет? Конечно, рядом с этой прекрасной девушкой. Пожалуй, не стоит больше раздавать свою выручку направо и налево. Самому пригодится.

Сегодня пятница, и к тому же ночью выйдет полная луна. Очень редкое сочетание. Я убеждаю Ниту не ходить в кино, а вместо этого веду ее в Тадж‑Махал. Вечером мы присаживаемся на мраморный пьедестал и ждем, когда же из‑за струй фонтанов и зубчатой стены темно‑зеленых кипарисов покажется царственное светило. И вот по правую руку от нас легко серебрятся верхушки деревьев; луна осторожно пробирается сквозь путаницу листьев и низких построек, а потом величавым шагом восходит на небо. Завеса ночи сорвана, и Тадж‑Махал предстает во всей красе. Мы с Нитой замираем от восторга. Что это – райское видение? Серебряный призрак, восставший из вод реки Джамны? Мы радостно хлопаем в ладоши, забыв о толпах других туристов, заплативших по пятьдесят рупий за привилегию наблюдать восьмое чудо света при полной луне.

Медленно перевожу взор с Тадж‑Махала на свою спутницу – и неземная красота великолепной усыпальницы бледнеет по сравнению с безупречной прелестью нежного лица. Из глаз бегут слезы любви, копившейся в моем сердце долгих восемнадцать лет и вдруг прорвавшейся на свободу подобно бурной реке, что разрушила плотину.


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 11; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
УШЩСВУЧ ППФГУ, ИЛИ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ 1 страница | УШЩСВУЧ ППФГУ, ИЛИ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ 3 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.041 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты