Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Примечания. 1. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В

Читайте также:
  1. Примечания
  2. Примечания
  3. Примечания
  4. Примечания
  5. ПРИМЕЧАНИЯ
  6. Примечания
  7. ПРИМЕЧАНИЯ
  8. Примечания
  9. Примечания

 

1. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В. Тарле, том Х, стр. 111.

2. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В. Тарле, том VII, стр 69.

 

 

Меч и тога

 

I

 

Ребенок, родившийся 3 мая 1748 года в скромной семье чиновника, управлявшего почтой в портовом городке Фрежюс, был вполне обыкновенным маленьким мальчиком, и никакая гадалка в мире не нашла бы у него никаких особых признаков, сулящих ему долю потрясателя основ. Эммануель Сийес и дальше двигался по жизни более или менее предсказуемой тропой: его родители верили в блага, даваемые образованием, и сын их поучился сперва в иезуитской школе во Фрежюсе, а потом в более продвинутом учебном заведении, которое вели отцы из ордена Доктринариев.

В возрасте 17 лет он поступил в так называемую Малую семинарию Св. Сульпиция (младшее отделение весьма аристократической семинарии Св. Сульпиция, где учился, в частности, Шарль Мори́с Талейран‑Перигор), но через 5 лет его попросили оттуда уйти. Причины этого оглашены не были.

Ему пришлось два года доучиваться в другой семинарии, у отцов‑лазаристов, и только два года спустя, 28 июля 1772 года, Сийес получил наконец сан священника. Блестящих дарований не обнаружил – в классе из 80 человек, согласно полученным оценкам, он оказался 54‑м. Церковную карьеру аббат Сийес тоже делал довольно скромную – он служил секретарем епископа в Бретани, пока не был переведен, в составе свиты своего епископа, Жозефа де Люберзака, в Шартр. Тот относился к своему секретарю вполне благожелательно и сделал его главным викарием Шартрского собора. Должность была довольно значительной – всего в соборе было 30 викариев, и Сийес был их главой – но деятельность аббата сводилась главным образом к делам хозяйственным.

Это аббата Сийеса вполне устраивало – главной областью его интересов было отнюдь не богословие. Он усердно читал Монтескье, Руссо и Декарта, а с особым вниманием знакомился с трудами англичан, вроде Гоббса [1].

Прославился он перед самой Революцией как публицист – написал памфлет «Что такое Третье Сословие?», который стал прямо‑таки программным документом для депутатов Национального Собрания. Аббата довольно быстро оттеснили куда более активные люди, больше его подходившие для наступающих бурных времен, но он успел обнаружить одно замечательное качество: он всегда совершенно точно отражал общественное настроение и следовал ему тоже совершенно точно. Человек, склонный по натуре не вылезать на авансцену, с очень скромными данными оратора, и вот вовсе не лидер и не демагог, он иногда выступал в защиту очень резких шагов, но только тогда, когда ощущал за своей спиной поддержку значительного большинства.



Например, в январе 1793 года он голосовал за казнь короля Людовика XVI. Однако в дела Комитета Общественного Спасения он старался не влезать, занимаясь главным образом орагнизацией школьного образования, и когда в мае 1795‑го Конвент приказал арестовать всех членов этого столь недавно страшного учерждения, имени аббата в списке подозреваемых якобинцев не оказалось. Когда его спрашивали, чем он занимался во время Террора, он отвечал коротко: «Оставался в живых» – и это его высказывание на свой лад отражало общественное настроение столь же точно, сколь это сделал в последние предреволюционные годы его знаменитый памфлет о Третьем Сословии. Когда летом 1795‑го была принята так называемая Конституция Третьего Года Республики, он отклонил первоначальное предложение войти в Директорию – остался только в Совете Пятисот, служившем чем‑то вроде нижней палаты парламента Республики [2]. И только позднее, после долгих колебаний, согласился стать одним из директоров – тем, кто занимался вопросами просвещения и образования.



Генерала Бонапарта он терпеть не мог – его самоуправные действия в Италии противоречили убеждениям Сийеса о том, как должны вести себя военные в отношении своих гражданских начальников.

В 1798 году Сийес решил, что положение члена Директории становится позицией не слишком надежной. Он ушел и устроил так, что его отправили в Берлин, на сравнительно спокойный пост Полномочного Посла Французской Республики.

Но уже весной 1799 года все вокруг него закачалось. Французские войска были разбиты в Италии Суворовым. Совет Пятисот посчитал, что «…республиканские основы Директории…» должны быть укреплены, и официально потребовал у Директории отчета в ее действиях.

A Сийес был срочно отозван из Берлина – его заочно избрали в Директорию.

 

II

 

В июне 1799 года все во Франции выглядело так, как будто бы дух Сен‑Жюста готов снова вырваться на свободу: генерал Журден предложил провести заем в размере 100 миллионов франков, который должен был быть проведен в жизнь конфискационными методами. Совет Пятисот принял «закон о заложниках», позволяющий правительству в случае убийства официальных лиц Республики захватывать «подозрительных» – в количестве четырех за одного – и ссылать их в колонии вроде каторжной Гвианы.

Сийес, как поплавок, точно отражающий колебания волн, немедленно призвал «…к дальнейшему подъему революционного духа, ибо враг у ворот и должен быть отражен любой ценой…». Сказано было в истинно республиканском духе, копировавшем античные образцы, – только в роли «…Ганнибала, подступавшего к вратам Рима…», выступал граф Александр Васильевич Суворов, право же, на эту роль не покушавшийся. Однако летом 1799‑го он и впрямь подходил к границам собственно Франции. 15 августа генерал Жубер (человек с твердой репутацией верного республиканца) был убит в сражении с русскими под Нови. В Тулузе началось роялистское восстание, в Голландии англичане высадили десант…

B общем, надо было что‑то делать, и срочно. Однако память о Терроре сидела слишком глубоко – и первым врагом, против которого Директория направила свои удары, стали якобинцы. Их клуб в Манеже был запрещен, генерал Бернадотт смещен с поста военного министра – с делами он справлялся превосходно, но мог стать на сторону «левых» – а на место министра полиции был назначен Жозеф Фуше, сам бывший якобинец. Он имел репутацию человека, который крови не побоится.

Однако было понятно – эти меры недостаточны. Нужно было что‑то более радикальное – и Сийес очень носился с мыслью реорганизовать Республику. Опять‑таки, по античной формуле, выдвинутой Цицероном, требовался союз меча и тоги. Или, если использовать словарь, более соответствующий времени, – была нужна «шпага».

Тога, символ закона, должна была занять положенное ей первое место. Роль ее носителя Сийес отводил себе – у него уже был готов проект новой Конституции. Оставалось найти «шпагу». Он думал было о Жубере – но тот был убит. Генерал Моро, выслушав предложение, от него отказался – он «…не хотел покидать почвы закона...». Но 13 октября во Франции появился другой человек, который, в принципе, на законы смотрел куда более широко и сомнений такого рода не испытывал. Наполеон Бонапарт вернулся из Египта.

Генерал Бонапарт был готов «…спасти родину…», очень спешил, сразу же, едва сойдя на берег, устремился в путь и уже 16 октября оказался в Париже.

Жены в столице он не застал.

 

III

 

Новость о прибытии Бонапарта во Францию была доставлена в Париж в течение одного дня – чудо революционной техники, оптический телеграф, опередило не только обычную почту, но и самых быстрых курьеров. Новость произвела ошеломляющее воздействие – люди на улицах обнимались под возгласы: «Республика спасена!» Люди, стоявшие повыше и будучи в силу этого более осведомлены о ходе дел, полагали, что «…у Директории могут возникнуть проблемы…». Но, наверное, сильнее всех в столице была поражена Жозефина Бонапарт, супруга вернувшегося героя, которая обычно не занимала политическими размышлениями свою хорошенькую головку. Собственно, головку эту обычно не занимало ничего, что не касалось удовольствий ее легкомысленной хозяйки, да и то в пределах ближайшей пары дней.

Однако в данном случае задуматься пришлось даже ей. Уж очень грешна была прелестная Жозефина перед своим супругом – она не только наделала огромных долгов, купив себе поместье Мальмезон, но и жила там вдвоем со своим милым, ненаглядным Ипполитом Шарлем, совершенно открыто поселившимся в Мальмезоне на правах хозяина.

Мысль о том, что ей, нагруженной всем этим грузом, придется теперь предстать перед своим грозным мужем, произвела на мадам Жозефину Бонапарт магическое действие – она не впала в ступор, а немедленно помчалась ему навстречу.

Видимо, у нее появилась идея немедленно заключить мужа в свои любящие объятья, а там – уж как получится. В любом случае это не помешает – после столь явного выражения супружеской привязанности ему будет трудней разразиться гневом… Однако она с ним разминулась, и он успел встретиться со своими братьями и подробно их расспросить…

Когда Жозефина вернулась в Париж, муж не пустил ее на порог. Она заливалась слезами, но он был непреклонен. Тогда к ее молениям присоединились ее дети, Эжен и Гортензия, – и тут Наполеон дрогнул… Супруги примирились. Баррас, собственно, уверял, что примирил их именно он.

Посетив 17 октября 1799 года – на следующий день после его приезда – разгневанного генерала Бонапарта, он выслушал его тирады и сказал ему, что развод, конечно, дело возможное, но генералу предстоит играть важную политическую роль, и лучше бы сейчас не отвлекаться на дела второстепенные, а к прискорбному факту неверности супруги можно отнестись и философски…

Вообще говоря, это был сильный довод. Генерал, конечно, прибыл в Париж спасать Отечество – на этот счет лично он, Баррас, никаких сомнений не имеет. Но вот некоторые депутаты Совета Пятисот требуют предать генерала Бонапарта суду за оставление доверенной ему армии без разрешения правительства, ну, и есть такой бесспорный факт, как административное нарушение: все путешественники, прибывающие с Востока, обязаны провести 40 дней в карантине, чтобы убедиться, что они, помимо своего багажа, не привезли с собой оттуда еще и чумы – a генерал примчался в Париж немедленно.

Наполеон Бонапарт выслушал члена Директории, гражданина Барраса, и, по‑видимому, признал, что в его доводах есть нечто рациональное.

Он простил супругу – и занялся делами, требовавшими его немедленного и неукоснительного внимания.

 

IV

 

Если считать, что революции готовятся на площадях, а перевороты – в салонах, то события, происшедшие в Париже 8–9 ноября 1799 года, бесспорно, были переворотом. В течение примерно трех недель – с середины октября, то есть с момента прибытия Наполеона Бонапарта в столицу, и вплоть до решающих дней начала ноября – в городе непрерывной чередой шли торжественные приемы, официальные обеды, частные встречи в узком кругу и совсем уж конфиденциальные беседы с глазу на глаз, и все это делалось с целью создать личные связи, примирить личные разногласия, обеспечить личные интересы, ну и, конечно, обговорить детали предстоящей «реформы» – так обтекаемо называлась предполагаемая смена режима правления.

Элементы создававшейся комбинации были более или менее определены с самого начала: член Директории Сийес, вкупе с примкнувшим к нему членом Директории Роже‑Дюко, действуя с ведома члена Директории Барраса, собирались эту самую Директорию устранить, заменив ее Консулатом в составе трех консулов: Сийеса, Роже‑Дюко и генерала Бонапарта – молодого отважного военного, популярного в войсках, но политически человека совершенно неопытного. Члены Директории Гийо и Мулен оставались в неведении – и так и должно было быть, но вот позиции видных военных следовало выяснить заранее.

Опасаться следовало генералов с якобинскими симпатиями – в первую очередь Журдана. Как ни странно, Бонапарт не мог твердо рассчитывать на генерала Ожеро, бывшего своего соратника по Итальянской кампании, – у того были собственные амбиции. Генерал Мюрат был вполне лоялен, и на него можно было рассчитывать – ему обещали руку Каролины Бонапарт, так что он становился членом клана, как бы братом и Наполеону, и Жозефу, и Люсьену. На генерала Леклерка, проделавшего с Бонапартом Египетский поход, можно было положиться как на скалу – он был мужем его сестры, прелестной Полины.

Особый случай был с Бернадоттом – с одной стороны, он был как бы родственником, его жена Дезире была сестрой Жюли, жены Жозефа Бонапарта. Более того, сам Наполеон когда‑то ухаживал за Дезире и определенно чувствовал к ней слабость и по сей день. Он был бы рад приветствовать ее супруга в качестве соратника – только вот супруг был очень уж умен, ловок и совершенно не склонен играть роль второй скрипки в оркестре…

Одним из решающих факторов оказалась позиция генерала Моро – 8 ноября в личной беседе он сказал Бонапарту следующее:

«Я устал от ига этих адвокатов, которые губят Республику, предлагаю вам свою поддержку для ее спасения» [3].

Интересно, что Моро ничего не хотел для себя лично – просто он действительно «…устал…» от дикой коррупции режима правления Директории и думал, что любая замена этого режима будет к лучшему – чувство, по‑видимому, разделяемое многими военными.

Что касается лиц гражданских, то большую помощь генералу Бонапарту оказали его братья, Жозеф и Люсьен, особенно Люсьен. Пылкий оратор и защитник истинно республиканских добродетелей, он был популярен.

Поистине бесценные услуги оказал министр иностранных дел, Шарль‑Морис Талейран – без всякого шума, оставаясь в тени и ничем себя не компрометируя, он сглаживал все шероховатости, устранял все препятствия и добился в результате необходимого ему сближения Сийеса и Бонапарта, вообще‑то не выносивших друг друга.

Наконец, свои услуги предложил министр полиции правительства Директории Жозеф Фуше. В заговоре, направленном на свержение Директории, участвовала добрая половина правительства, включая даже и шефа безопасности.

Предприятие имело все шансы на успех.

 

V

 

И тем не менее предприятие это едва не сорвалось. 28 октября 1799 года генералу Бонапарту в Совете Пятисот был сделан грозный запрос: от него потребовали отчитаться в суммах, полученных им от правительства в период Итальянской кампании. Генерал был возмущен до глубины души – как, его обвиняют в коррупции? Он не отрицал того, что военные действия его обогатили – трудно было отрицать очевидное. Хотя сам он жил в скромном доме в Париже, достаточно было посмотреть на загородные резиденции его жены или его брата Жозефа. Но генерал настаивал на том, что все, что он получил, – это просто военная добыча, на которую он, как и всякий старший офицер, имел законное право, и что никто не смеет обвинять его в том, что он воспользовался хоть одним‑единственным франком из выделенных армии фондов для личных целей. Вообще говоря, формально он был прав – в период Итальянской кампании поток золота шел не из Парижа в Италию, а из Италии в Париж. Но поскольку тонкое различие между военной добычей Республики и военной добычей, полагающейся ему лично, он определял сам, то простой бухгалтерской проверки распределения фондов, захваченных, скажем, на Мальте, хватило бы на то, чтобы навсегда похоронить его политические надежды – такого неприкрытого грабежа не позволял себе даже имевший репутацию грабителя Массена.

Дело, однако, заглохло, не начавшись – многие члены Совета Пятисот в той или иной форме были осведомлены о грядущих переменах, Сийес сделал все возможное, чтобы замести мусор под ковер, и, наконец, успокоению много посодействовал новый, только три дня назад избранный председатель Совета, Люсьен Бонапарт. Собственно, он не имел права быть избранным, потому что ему было только 24 года, а требовалось не менее 30 – но он отважно заявил, что ему уже 30. Должность председателя носила ротационный характер, они сменялись ежемесячно, и квалификационная комиссия в данном случае просто принимала на веру заявления самих кандидатов на должность. Так что все обошлось.

Курьезный факт – Баррас примерно в это время получил подробный отчет о происходящих событиях от Жозефа Фуше, которому такие вещи полагалось знать по должности. Член правящей Директории и министр полиции Директории обсудили в деталях назревающий заговор против Директории – и пришли к выводу, что делать им ничего не надо, ибо разоблачение заговора повредит им обоим.

Переворот двинулся намеченным путем и начался довольно парадоксально – завтраком у гражданки Жозефины Бонапарт, назначенным на необычно ранний час, 8:00. На него было приглашено много народу – в частности, приглашение было послано председателю Директории Гойе [4], а также и его супруге. Явилась, однако, одна только мадам Гойе – ее муж заподозрил ловушку и послал жену разузнать, в чем там дело.

Он был прав – его собирались задержать.

 

VI

 

Бурьен, секретарь Наполеона Бонапарта, был в числе приглашенных на «…завтрак к Жозефине…», но ни в какие детали его, конечно, не посвящали. Так что он был очень удивлен, увидев возле скромного дома четы Бонапарт огромное количество военных, облаченных в парадную форму.

Накануне, 8 ноября 1799 года, на приеме в доме министра юстиции Камбасереса было решено, что Сийес и председатель Совета Старейшин Лемерсье проведут ранним утром следующего дня срочную сессию Совета, где будут приняты два важных постановления: о переносе заседаний в предместье Сен‑Клу, дабы оградить депутатов от возможного насилия, и о назначении генерала Бонапарта командующим 17‑м Военным округом (включавшим в себя Париж) вместо генерала Лефевра. Так и было сделано, и к моменту «завтрака» Совет Старейшин уже собрался на свое экстренное заседание, а Талейран тем временем получил у Барраса документ с прошением об отставке. Талейран получил значительные ассигнования на то, чтобы получить подпись Барраса под прошением о его отставке, но деньги ему не понадобились – Баррас был настолько уверен в своем неминуемом падении, что подписал бумаги без возражений. Талейран, говорят, его даже обнял. Как отмечает Е.В. Тарле, это было необычно, но вполне возможно, министр иностранных дел был и в самом деле тронут – ему удалось оставить себе не часть выделенной на подкуп Барраса суммы, а всю сумму целиком.

Затруднение, правда, возникло у дома Бонапарта – явившийся туда генерал Бернадотт (он приехал вместе со своим близким родственником по жене, Жозефом Бонапартом) громко протестовал и говорил, что он не потерпит никакого заговора против Республики. Генерал Наполеон Бонапарт, однако, заверил «…дорогого друга и родственника, генерала Бернадотта…», что ни о каком заговоре и речи быть не может и что он, по долгу своей новой должности командующего парижским военным округом, намерен действовать в строгом соответствии с законом, подчиняясь решениям Совета Старейшин.

Оба генерала на этом и расстались – и оба с чувством горького сожаления. Генерал Бонапарт сожалел о том, что ему не удалось перетянуть на свою сторону генерала Бернадотта, а генерал Бернадотт – о том, что слишком поздно сообразил, куда дует ветер.

Тем временем в Совете Пятисот дружно проголосовали и за то, чтобы перенести заседания в Сен‑Клу, и за смену командующего 17‑м военным округом.

Генерал Бонапарт произнес речь перед войсками, в которой заявил, что Республика в последнее время плохо управлялась, что это надо поправить, а на улицах Парижа была расклеена прокламация, гласившая, в частности, следующее:

«Находясь в теперешних трудных обстоятельствах, [нация] нуждается в единодушной поддержке и доверии всех искренних патриотов. Необходимо сплотиться, ибо это единственное, что позволит укрепить основания Республики на твердом фундаменте гражданских свобод, национального процветания, победы и мира».

Напечатана прокламация была под присмотром министра полиции Жозефа Фуше.

 

VII

 

Все, что нужно было сделать в первый день переворота, 9 ноября 1799 года, было сделано хорошо: Гийо и Мулен, члены Директории, не бывшие в заговоре, были помещены под домашний арест, Баррас самоустранился, генералы Моро, Сюрерье, Мюрат и Макдональд взяли под контроль и Люксембургский дворец, и Версаль, и Сен‑Клу, и даже генерал Лефевр, смещенный командующий 17‑го военного округа, перешел на сторону своего преемника по этой должности. Они поговорили, Лефевр принял подаренную ему саблю из дамасской стали, воскликнул: «Давно пора перетопить в Сене всех этих адвокатишек!» и примкнул к остальным офицерам, поддержавшим Бонапарта.

Неприятности начались на второй день, 10 ноября. Желая во что бы то ни стало провести свой незаконный переворот максимально законными методами, он решил обратиться к заседавшим совместно обеим палатам – и к Совету Пятисот, и к Совету Старейшин – с речью и убедить их в необходимости самороспуска. Как знать, если бы он попробовал сделать это 9 ноября, в горячке событий, у него был бы некоторый шанс на успех. Но к 10‑му числу якобинская фракция Совета уже пришла в себя – генерала Бонапарта освистали. Если члены Совета Старейшин слушали его в ошеломленном молчании, то депутаты Совета Пятисот кричали: «Hors la loi!» – «Вне закона!» Во времена якобинского Конвента это означало смертную казнь. Генерал Бонапарт насилу выбрался из зала заседаний – помог Ожеро, вставший на сторону своего бывшего командира. Он сопровождал его с эскортом гренадеров и сумел расчистить путь к дверям. Вслед за Наполеоном Бонапартом пришлось вытаскивать из зала и его брата Люсьена.

Тот оказался чрезвычайно полезным – немедленно обратился с речью к солдатам, выстроенным фронтом, и сказал им, что он, как председатель Совета Пятисот, просит их помощи в том, чтобы «…освободить большинство Собрания от кучки бешеных…». Люсьен Бонапарт в роли оратора, безусловно, превосходил своего брата, Наполеона – его послушались. Забили барабаны, Мюрат скомандовал: «Вышвырните‑ка мне всю эту публику вон!» (эти его слова – «Fuetez‑moi ce monde dehors!» – вошли в историю), и под барабанный бой гренадеры живо очистили помещение. Впрочем, Наполеон Бонапарт велел отловить нескольких беглецов, которые и поставили свои подписи под решением о роспуске и Совета Старейшин, и Совета Пятисот.

Свидетели этой сцены уверяли, что буквально выпрыгивающие из окон депутаты – к счастью, заседание происходило в зале, расположенном на первом этаже, – были так перепуганы, что подписали бы и собственный смертный приговор, настолько им было не до чтения предложенных им на подпись документов. Отныне вся власть в Республике передавалась трем лицам, названным консулами, – это были Бонапарт, Сийес и Роже‑Дюко.

Конституция Третьего года Республики была объявлена отмененной.

 

VIII

 

Цитировать Е.В. Тарле иной раз доставляет истинное удовольствие. По поводу общих результатов переворота 9–10 ноября (18–19 брюмера) он сказал, что шаг этот повел к установлению диктатуры, но не трех консулов, а одного, и добавил следующее:

«[Бонапарт] знал также, что два его товарища ни малейшей роли играть не будут, и разница между ними лишь та, что немудрящий Роже‑Дюко уже сейчас убежден в этом, а глубокомысленный Сийес еще пока этого не подозревает, но скоро убедится».

И он действительно убедился в этом буквально через пару дней, потому что ему очень ласково было сказано: консульские обязанности отвлекают его от более важного дела – составления новой Конституции – и ему лучше сосредоточиться именно на этом, передав хлопоты по мелким каждодневным вопросам людям менее одаренным, чем он сам. Вслед за ним из правящей тройки выставили и Роже‑Дюко, которому даже и говорить ничего не стали.

Сийеса и Роже‑Дюко заменили Камбасерес и Лебрен, и уже всем, включая их самих, было понятно, что есть Первый Консул и есть они, его сотрудники и подчиненные.

Аббат Сийес оканчивал семинарию, соответственно латынь знал хорошо – и не только труды отцов церкви, но и классический канон. И он помнил, конечно, высказывание Марка Туллия Цицерона после подавления им заговора Катилины: «…меч отступил перед тогой…».

Проблема тут, однако, была в том, что Цицерон, будучи представителем законной власти, во‑первых, мятеж подавлял, а во‑вторых – сделал это успешно. А вот аббат Сийес в мятеже участвовал. Он помог свалить донельзя коррумпированный, буквально до костей прогнивший режим – но сделано это было не парламентским красноречием, а оружием. Теперь правила предписывала не «…тога законодателя…», а «…шпага победителя…».

Эммануель Сийес был человеком самолюбивым. Даже не просто самолюбивым, а – не откажем себе в удовольствии еще раз процитировать Евгения Викторовича Тарле – «…почтительно влюбленным в самого себя…». Но, в конце концов, не зря же он сумел благополучно пережить не только лидеров жирондистов, но и Дантона, и Сен‑Жюста, и Робеспьера. Он знал, когда следует отступить и, если можно так выразиться, «…не высовываться…». Так что он без споров последовал доброму совету и сосредоточился на написании Конституции. Тем более что Первый Консул дал на этот счет довольно определенные инструкции.

«Да, да, – сказал он, – пишите так, чтобы было коротко и непонятно».

 


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 26; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Примечания. 1. Цитируется по «Наполеону» Е.В | Примечания
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2017 год. (0.024 сек.) Главная страница Случайная страница Контакты