Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ПУТЕ М ПРОБ И ОШИБОК




Читайте также:
  1. Б) Классификация ошибок измерений
  2. В) Свойства случайных ошибок
  3. Виды ошибок при составлении бухгалтерской отчетности, выявляемых аудиторскими проверками
  4. Вопрос. Метод проб и ошибок - метод, ориентированный на действие
  5. Гипотеза о функции нормальногораспределения случайных ошибок
  6. Глава 1 ЦЕНА НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ОШИБОК
  7. Глава 1 ЦЕНА НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ОШИБОК
  8. Глава 1 ЦЕНА НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ОШИБОК
  9. Глава 1 ЦЕНА НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ОШИБОК
  10. Глава 1 ЦЕНА НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ОШИБОК

 

Начало. Хорошо помню сцену моего представления педагогическому коллективу Яснозоренской школы. Словно было вчера, вижу глаза учителей, в которых понятныймне вопрос: «Кто ты?» «А в самом деле, кто? — мысленно вступая с ними в разговор, думал я. — Что принесу вам? Я не управлять хочу, а думать вместе с вами, вместе бороться за школу для детей» И вот я в кабинете директора... у себя в кабинете. Все ушли домой. Завтра мой первый день, вторая четверть 74/75 учебного года, с чего начать? В воображении проносились эпизоды из жизни в Бессоновке, строительство школы. «Помнишь, настоящее взаимопонимание встретил только тогда, когда, взяв мастерок, встал рядом с рабочими, когда они поверили, что ты не командовать пришел, а вместе с ними дело делать. Ты обратил внимание на то, как по-разному отнеслись к идее школы комплекса рабочие и учителя? Для первых она стала собственной, а для вторых оказалась чужой, продиктованной «сверху». Новое должно обязательно созреть, родиться в коллективе. Нельзя распространять опыт директивной кампанией. Навязанное новшество превращает людей из творцов в слепых исполнителей. Так с чего начать?..» Внезапно я услышал чьи-то взволнованные крики. Что это? Быстро поднявшись, открыл окно. В кабинет ворвался холодный осенний ветер и вместе с ним ожесточенна грубая брань, от которой стало жарко: крик был детский. Я увидел жуткую сцену: два рослых подростка били в овраге мальчишку лет одиннадцати. Не помню, как бежал по лестнице со второго этажа и дальше вниз. Через несколько мгновений, схватив за шиворот хулиганов, тряс их с такой силой, будто навсегда хотел вытрясти эту звериную жестокость к человеку: «Что же вы делаете!», вдруг один из них захныкал: «Прости-и-те... мы больше не бу-у-дем... прости-и-те... дядечка...» Я молча разжал руки, подростки стояли, потупив головы.

«Что это там за фраер нашелся?» — раздался неприятный скрипучий голос. Я обернулся и увидел троих лохматых парней, на вид около 18—20 лет. Они восседали на небольшом бугорке в метрах двадцати от меня, потягивая сигареты и смачно сплевывая себе под ноги. Все трое, зло прищурив глаза, нагло смотрели в мою сторону.

Я понял, что это они стравили ребят, и если отступлю, если не дам решительного боя, то никогда в этой школе никаким приказом не утвердить меня директором.



«Так что же, драться? А если это акселераты-ученики? Ты же директор, учитель...» — говорил один внутренний голос, но другой твердо и настойчиво повторял: неотступать...». «Но-но, уж и пошутить нельзя», — уже не так уверенно и нагло сказал один из парней. Все трое, словно нехотя поднялись и неторопливо двинулись прочь. Я шагнул за ними: «Подождите! Куда же вы?» Один из них обернулся и вдруг помчался к растущему по склону оврага тернистому кустарнику. Остальные за ним. Я остановился. Вот дебют... Но на душе стало легче: хороший урок для того, кто остался и, конечно, во все глаза наблюдал за мной. Подошел к мальчишкам.

Вы же человека, понимаете, че-ло-ве-ка били. Запомните на всю жизнь: нет на земле ничего омерзительней трусости и жестокости,— громко, чтобы слышали и те, в кустах, говорил я. — Вы в каких классах учитесь? — спросил уже другим тоном. Но мальчишки упорно хранили молчание.

А вот это уже не по-мужски... Неужто боитесь?.. – А что бояться? Я — в шестом, зовут меня Вовка. – А мы в седьмом... Он — тоже Вовка, а я — Коля. – А я ваш директор, Михаил Петрович...



На следующее утро отправился в школу... В здании было пусто, неуютно. Настроение мое и вовсе упало, когда в нескольких местах на стенах, еще пахнущих свежей краской, увидел пошлые надписи.

Внизу послышались громкие голоса ребят и шумный топот ног. Я посмотрел на часы: было уже около восьми. Сердце взволнованно забилось — начинался школьный день.

Мимо меня по лестнице стремительно пронеслись, не остановившись, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, два запыхавшихся парня примерно из VII или VIII класса.

«А-а-а-а!» — раздался наверху режущий уши крик...

«Это жертва... — мелькнуло в голове. — Надо выручать».

Быстро поднявшись, я увидел, как старшеклассник с легкой улыбочкой на круглом скуластом лице энергично «отпускал шалобаны» лежащему на полу и зажатому между его колен подростку, который не то от боли, не то дурачась вопил свое пронзительное «а-а-а».

— Встаньте! — властно и твердо сказал я.

— А что мы сделали? — бормотал парень, поднимаясь с пола и отпуская свою «жертву». Мы же играем... Видите, он же не плачет.

— В чем смысл игры? Бить друг друга по очереди и по очереди изо всей силы вопить диким голосом?!

— Директор... — сказал кто-то сзади шепотом. Я обернулся... В двух шагах от нас стояла группа ребят, человек восемь — десять, в пионерских галстуках.. «Кто же это знает меня? — подумал я... — А-а, старые знакомые. Это те же, что вчера... Вовка и Коля... нехорошо как-то начинается моя работа: сплошные замечания… Нехорошо...» Доброе утро, — уже громко сказал я.

Доброе утро! Здра-сьте! — нестройно ответили мальчишки.

Вовка и Коля улыбались, будто говорили: «Ничего-ничего, не унывай, поможем». У остальных лица были серьезные, из глаз буквально выпирало любопытство и недоверие: «Кто ты?» Линейка. Условия работы в каждой школе гораздо более специфичны, нежели типичны: своя неповторимая среда, свои, только ей присущие особенности. Каждая школа, ее жизнь уникальны, как уникален каждый учащийся в ней ребенок! Подтверждением служат многочисленные примеры, когда учитель, успешно работающий в одной школе, едва справляется в другой. Прежний опыт мало когда спасает. Мне же вообще до Ясных Зорь не довелось работать в общеобразовательной школе, которая, в отличие от специальной, должна учить не отобранных по конкурсу, а всех учеников. Первый год в Ясных Зорях, был для меня поэтому адаптационным. Очень многое было новым, необычным, нередко непонятным. Прочитанное в книгах по педагогике служило лишь основой для сравнения, но редко руководством к действию. Чаще приходилось опираться на жизненный опыт, на интуицию, на свои представления о том, как надо поступить в, каждом конкретном случае...



В первые дни в Яснозоренской школе меня поразила нервозность, напряженность отношений учащихся. Крики, вопли, сутолока, нескончаемая борьба в шутку и всерьез на грязном, затоптанном полу, нередкие взрывы ожесточенных драк – все это называлось «перемена». И происходило это в основном из-за того, что Яснозоренская школа была словно слеплена из различных, недавно закрытых малых школ. В школе не было коллектива в истинном смысле слова. Она представляла собой разрозненны группы учащихся из десяти сел. Школьники из одного села стремились сохранить обычаи своей бывшей школы, держались по отношению к другим заведомо враждебно Друг о друге ребята не говорили, к примеру, «это пятиклассники» или «это десятиклассники», но обязательно подчеркивали: «это ровенцы» (с. Ровенек) или «это яснозоренцы» (пос. Ясные Зори). Так и делилась школа на «ровенцев», «яснозоренцев», «черемошан» (с. Черемоное), «солтыковцев» (с. Солтыково), «устян» (с. Устянка), «лозовчан» (с. Лозовое), «бочковцев» (с. Бочковка), «солнцевцев» (с. Солнцевка), «нечаевцев» (с. Нечаевка), «вергилевцев» (с. Вергилевка).

Однажды ко мне в кабинет прибежал взволнованный дежурный.

— Михаил Петрович! Там такое?.. Там такая драка… Мы ничего не можем сделать... Пойдемте скорее на третий...

На третьем этаже, куда я спешно поднялся вместе с дежурным, был настоящий кулачный бой, в нем участвовало в общей сложности около 10 — 15 человек, яростно колотивших друг друга. Но вот кто-то увидел меня: «Директор, пацаны, директор!» — током ударило в толпу.

Ребята? — едва скрывая волнение, начал я. — Убежден, что у вас есть моральное право защищать свое человеческое достоинство. Но драка — это самое крайнее, слышите, самое крайнее средство защиты доброго, красивого в человеке. Каждый такой бой ради Красоты на Земле, слышите, ради Красоты на Земле, укрепляет в человеке мужество, стойкость, смелость. Мы говорим про такого с гордостью: настоящий мужчина! Но если парень бездумно и слепо размахивает своими кулаками ради потехи, бьет чтобы унизить, чтобы причинить боль, какова бы ни была мощь его костей и мышц, он не мужчина, он всего лишь особь мужского пола. С каждым таким, как этот, позорным «боем», так легко напоминающим петушиную возню, парень теряет в себе мужчину...

Когда я говорил это, видел, как становились серьезными глаза парней, многие из которых, как мне казалось, принимали каждое сказанное слово. Но уже на другой день опять произошла драка.

Мои слова о мужском достоинстве если и возымели действие, то ненадолго, и я решил, что необходимо «ударить» по драчунам более мощно. Но как? «Надо провести общешкольную линейку, — подсказали мне опытные, «съевшие» на педагогической работе уже не один пуд соли, педагоги. — И там выставить самых драчливых и резануть им так, чтобы другим неповадно было. Заодно и двоечников за неделю выставим. А еще надо родителей вызвать, чтобы они со своей стороны повлияли...» «А что? — подумал я. — Ведь верные предложения. Вспомнились собрания А. С. Макаренко, когда выводили провинившегося в круг и выдавали ему «по первое число».

- ...Долго буду помнить ту линейку — первую и последнюю линейку в моей жизни, которую провел с целью «взгреть по первое число». Я написал «буду помнить», но это не значит, что вижу ее во всех деталях, скорее, совсем не вижу. Но помню чувство стыда и вины перед теми, кого «выставил»... Помню очень ярко глаза Василия Смагина (он, как я узнал позже, после очередной потасовки собрал ребят на небольшое «совещание», где они все вместе решили кончать «джунгли»), удивленные, в них вопрос ко мне: «Зачем так?» Перед притихшей колонной, понурив голову, выходили парни. Я силился понять, что испытывают они в эту минуту. И тут вспомнил себя, когда меня вывели вот так же перед строем, когда я почти ничего не слышал из речей обвинителей, только свой внутренний голос: «зачем вам нужно все это? Унизить, причинить боль?! Ну погодите…» И я мстил долго, как мог, нелепо, по детски… Стали читать список двоечников. Из общего строя выходят залитые краской стыда девушки десятого. Вот Вера Семернина *. У нее же сестренка в третьем классе, которой она заменила умершую маму и которая сейчас во все глаза...

Хватит! Достаточно... Все свободны... — каким-то внезапно осевшим голосом проговорил я.

«Линейка» неожиданно для всех кончилась. Мимо меня проходили ученики. Но проходили как-то не так, как всегда. Не было обычных шума и толкотни. В школе я работал уже несколько месяцев, но именно в тот день впервые почувствовал, какая это ответственность — быть директором. Может, в тот день начало появляться во мне то не объяснимое словами чувство родства с ребятами, которое впоследствии поможет замечать малейшие изменения в их настроении, вооружит меня способностью смотреть на все их глазами...

Люда? — остановил я сестренку Веры Семерниной. — Ты, Люда, не думай плохо о Вере. Сейчас произошла ошибка. Она у тебя молодец...

К нам подошли одноклассники Люды. И я сказал громче, чтобы слышали и они: — Мы гордимся твоей сестрой. Она настоящий человек. А сейчас произошла ошибка...

После этой линейки состоялся откровенный, трудный и очень важный разговор с учителями о человеке, его достоинстве, ответственности учителя, взаимопонимание педагогов и воспитанников, так необходимом для создания коллектива. Видеть в ученике личность и помочь ему осознать себя личностью — этот принцип стал одним из основных в нашей работе.

Может, это покажется парадоксальным, но провал первой линейки заметно укрепил мой авторитет в среде учеников. Ребята не были уже такими замкнутыми и настороженными, как в первые дни. Все чаще я стал ловить на себе взгляды, в которых был доброжелательный интерес.

Окончательно я поверил, что наступили перемены, когда вскоре после линейки ко мне пришла группа десятиклассников, чтобы... посоветоваться. Они так сказали: «Мы пришли посоветоваться с вами». С тех пор когда, заходя в класс, говорил: «Ребята, очень нужен ваш совет», — я уже не встречал недоуменные взглядов, в которых недоверчивое: «Играете с нами». Мы начинали думать, решать, работать вместе. Мы учились быть коллективом.

Мужской разговор. Это было в конце января 1975 года... Мне стало известно, что старшеклассники приносят в школу спиртное и распивают его на переменах. Вначале я не поверил. «Не может быть, чтобы пили, да еще и в школе...- думал я. - Не может быть». Но однажды наша «техничка» Нина Петровна Тимохина принесла мне в .кабинет вещественное доказательство—две бутылки с наклейкой «Яблочное»: «Вот, полюбуйтесь, нашла в туалете у мальчишек» — сказала она.

Что предпринять? Как поступить, чтобы остановить это самоубийство? А может быть, пьют единицы, каких-нибудь два человека? Ну и что же, что два? Это же две жизни, две судьбы, два, возможно, уже необратимо искалеченных мозга. Но кто же они? Как их найти? Решил поговорить с ребятами VIII—Х классов. После уроков все парни этих классов собрались в актовом зале школы.

Ребята, поднимите руку, кто хотя бы раз уже пил вино или водку. — начал я напрямую.

В зале повисла тишина. Только где-то в углу слышен был шепот. Вот поднялась одна рука... две... три... шесть... десять... пятнадцать... Я стоял как парализованный. Руки подняли почти все.

Это правда? — почти прошепталя... — И... как часто пьете?

Да мы не часто... по праздникам, ну там, когда день рождения у кого... - за всех ответил Толя Лунев, (ученик VIII класса).

Ну ты-то почаще прикладываешься, — крикнул кто-то весело сзади, и крик его утонул в дружном взрыве Смеха.

У меня похолодело внутри. Я внезапно почувствовал себя беспомощным, слабым, наивным и смешным. На Меня смотрели не глаза провинившихся, совершивших ужасную ошибку людей. Глаза ребят были простодушно-веселыми, как будто разговор шел о чем-то невинном, пустячном...

«Вот что значит выход без подготовки. Ты опять поторопился. Но что делать, что делать?» Чувствуя, что не могу сказать ни одного слова, я молчал, понимая, что глупо вот так стоять перед собравшимися и молчать... Но о чем говорить? О том, что пить вредно? Вы это знаете. Какими словами всколыхнуть сознание случившейся беды, понимание неописуемого вреда, убийственного действия алкоголя на ваш мозг, ум, будущее? Как объяснить, что употребление спиртного, вообще уродливое, губительное явление и среди взрослых, в сотни тысяч раз пагубнее для растущего, развивающегося организма? Как выразить переполняющее меня чувство тревоги, протеста? Вы же таким отношением к выпивке превращаете в бессмыслицу учебу в школе, в глупость свое детство, себя в калек...» И вдруг я понял, что в зале давно уже наступила тишина и на меня внимательно смотрят десятки пар глаз. Но это были уже не те веселые, беззаботные глаза. Это были глаза, готовые слушать, готовые понять, вернее, понимающие глаза...

— Когда вы дрались на переменах Друг с другом - начал я твердо и медленно, - я осуждал вас, осуждал и буду осуждать всей силой своей души. Боролся и буду бороться против этого... Потому что недопустимо насилие человека над человеком... Когда вы, не выуча урока идете в школу, идете, приготовив на всякий случай оправдание, ложь, чтобы не получить двойку, я осуждал и буду осуждать вас за это, потому что ложь всегда была дочерью трусости, потому что нет для мужчины ничего омерзительнее трусости и лжи. Но я бесконечно в большей степени осуждаю тех из вас, кто уже пристрастился к вину или водке, кто считает выпитую рюмку другую невинной забавой или, по дичайшей глупости способом повзрослеть... Нет, я не осуждаю, я презираю вас за спокойствие, когда вы видите пьющего спиртное сверстника и не останавливаете его... Вы предаете его, вы убиваете в нем жизнь, потому что каждой каплей алкоголя он отравляет свой мозг, разум. Вы, кто бравируете выпитой рюмкой, — убийцы своего будущего. И мне жаль вас, я ненавижу в вас эту браваду, потому что вы обездоливаете себя, потому что вы лишаете себя силы мужской, человеческой силы, потому что вы уходите, позорно уходите от борьбы. Ибо, какой из слабака борец?! — Я замолчал... еще раз обвел взглядом зал. Никто не опустил глаза. По-прежнему тревожные, суровые и понимающие глаза мальчишек смотрели на меня, не мигая.

— Подумайте, — снова заговорил я. — И займите, каждый по своей совести, свою позицию...

Из зала подростки выходили молча, словно нехотя. Лица были задумчивы...

— О чем вы тут с ними говорили? — спросили меня в коридоре их одноклассницы.— Какие-то они пошли такие. Мрачные, сердитые, не разговаривают...?

— У нас был мужской разговор, — ответил я и вдруг подумал, что разговора ведь не было. «Но почему же у меня такое впечатление, что мы поговорили! - размышлял я, уже сидя у себя в кабинете. — была ли двусторонняя связь?» В кабинет зашла учительница математики Зоя Гавриловна Грайворонская: «Мои что-нибудь натворили?» видя мое недоумение, пояснила: «Пришли в класс (договаривались позаниматься после уроков) хмурые, сели, достали тетради и молчат. Вижу: что-то произошло... Спрашиваю: «Вы что-нибудь натворили?» Молчат... «Заниматься будем сегодня?» Молчат. Потом Лунев встал и говорит: «Давайте перенесем дополнительные на завтра, сегодня как-то не то... У нас разговор был серьезный...» «Были у директора?» «Да нет, всех ребят собирали... Просто... мужской разговор был...» Так и сказал?

Да-а... А что это вас так обрадовало?

Так разговор, понимаете, разговор все-таки был?!

А что, вас там не было? — недоуменно спросилаЗояГавриловна.

Был... Но я не был уверен, состоялся ли разговор...

Оставшись один, я вновь стал вспоминать все,чтобыло в зале. Вспомнил, как задал вопрос, как от души смеялись парни после чьей-то реплики Луневу. Когда же наступил перелом? Перелом наступил до моих слов. Да-да, я еще ничего не сказал, а глаза у ребят были уже сосредоточенны, серьезны. Вспомнил их напряженным вниманием наполненные лица, когда я, почувствовав вдруг наступившую тишину, посмотрел в зал...

Значит, разговор у нас начался еще тогда, когда не было сказано ни одного слова. Ребята сначала увидели мое отношение к происходящему, почувствовали мои мысли, а уже затем услышали. Мои слова были лишь дополнением к уже состоявшемуся разговору...

Срыв. Не скрою: я долго думал, писать или не писать об этом случае. И все же решил: писать надо. Надо для того, чтобы завтрашний день был лучше вчерашнего...

Что с тобой? Кто тебя обидел? — спрашиваю дрожащую всем телом от громких рыданий ученицу Х класса Татьяну Васильеву. Но Таня, закрывая одной рукой мокрое от слез лицо, а другой разорванную на плече кофточку, отрицательно качает головой...

Ты же сейчас должна быть на занятиях? Это случилось на уроке?

По-прежнему, не говоря ни слова, девушка лишь еще ниже опустила голову. В ее вздрагивающих худеньких плечах, во всей ее сгорбленной, будто придавленной невидимым тяжелым грузом фигурке — кричащееотчаяние, обида и безысходность...

Тебя били?!

Таня на мгновение открыла лицо, силясь что-то сказать, но не смогла, вновь захлебнувшись рыданием.

Это произошло только что?

Девушка кивнула головой… Значит, на уроке...

Теряясь в догадках, до конца не веря, что в нашей школе, да еще и на уроке, кто-то мог ударить девушку, надеясь на то, что, может быть, что-то не так понял, преувеличиваю, я открыл дверь класса, где училась Васильева...

— Извините, что врываюсь на урок, — сказал я поднявшимся выпускникам, которые явно старались не смотреть мне в глаза, — но... И тут увидел, что на задней парте сидит, развалившись, вытянув далеко в проход ноги, Олег Сеничкин. На красном лице расплылась презрительная ухмылка. В прищуренных глазах — вызов.

— Сеничкин. Ты что, притомился?

— А я плевал... на ваши речи... — растягивая слова, вызывающе нагло произнес он...

Взглянув на его крепкие в татуировке руки, почему-то вспомнил первый свой день в школе, тех лохматых...

— Так что же все-таки здесь произошло? повернувшись к классу, мрачно спросил я.

— Да здесь была одна х-храбрая... — развязно громко, победно оглядывая класс, процедил сквозь зубы Сеничкин. — Была, да схлопотала... за избыток общественной активности.

Так это... ты-ы-ы.! — отказываясь понимать и верить цинизму десятиклассника, протянул я. Внутри у меня будто вскипел вихрь. Я быстро подошел к Сеничкину, крепко сжав его дернувшееся навстречу плечо, резко повернулся к классу...

И вы позволили... — Я с трудом подбирал от захлестывающего меня гнева слова...— И вы позволили, чтобы на ваших глазах здоровый детина бил девушку?! Как это понимать?! Парни! На ваших глазах бьют человека, девушку, а вы спокойны... вы не выбросили вот этого... вон из класса, не пресекли, не прекратили это бесчестие, этот позор?!

Сеничкин выскочил из-за парты. Глаза его налились кровью, в них было что-то чужое, злое, жестокое.

«Коротким — снизу», — как молния ударило в мозгу. Все остальное было сделано автоматически... Когда я подошел к сидевшему на полу рядом с учительским столом Сеничкину, он негромко, но внятно произнес: «Вот теперь понятно, батя...» На меня смотрели вдруг оказавшиеся светло-синими глаза. Мне даже захотелось оглянуться, может быть, это не Сеничкин?.. В кабинет, — коротко бросил я, — там... Таня. Это очень важно для тебя, для нее, для всех...

— Я понимаю... Не надо лишнего. Я все понимаю, спасибо... батя, — подчеркнув слово «батя», сказал Олег и вышел из класса...

Почувствовав внезапно наступившую усталость, я сел на свободное место за первой партой. На душе было тяжело.

— Через несколько месяцев вы получите документ о среднем образовании, его не случайно называют аттестатом зрелости — будто размышляя вслух, говорил я. — В нем отражены ваши успехи в изучении наук... К несчастью нет в ряду дисциплин одной, самой главной — как стать человеком. Видимо, это от того, что по данному предмету мы ни на минуту не прекращаем сдавать экзамены в течение всей жизни. В течение всей жизни... Все, что произошло в вашем классе, не должно повторяться. Прошу вас, сделайте самый тщательный анализ случившегося. Строго спросите с каждого действующего лица. — Я надавил на слово «каждого». — Решение прошу сообщить мне...

Открыв дверь кабинета, увидел Олега и Таню.

— Ну что? Разговариваете? — рассеянно спросил я.

— Михаил Петрович! Я уже сказал Тане. Какие тут могут быть слова... Это теперь на всю жизнь... Тань? Михаил Петрович! Мне за себя стыдно... Я... если бы вы знали...— у Олега на глазах блеснули слезы...

— Не надо, Олег...— Таня тронула его за руку. — Я же тебя простила...

— Идите, вас ждут в классе... — прервал я Таню. — Олег, придешь ко мне... послезавтра, после уроков...

Они вышли. Как все-таки интересно устроен человек! Она говорит ему: «Простила...» Это ведь от доброты, от неистребимого человеческого желания доброго другому. Она ему сказала: «Прощаю», но случившееся надолго войдет в ее жизнь и всякий раз отзовется болью, когда всплывет вдруг в памяти пережитое... А у Олега разве не останется незаживающей раной на сердце его поступок?.. Чем его теперь искупить? Чем сгладить боль, причинению другому? Если бы можно было человеку, как в кино, переснять неудачный кадр своей жизни, как неудачную пробу. Человек творит жизнь один раз. Ничего в ней нельзя повторить, исправить, изменить, как не изменишь, не исправишь, не вернешь твой поступок, учитель... Вы, наверное, уже приготовили мне обвинение? Не надо... Я сам, сколько бы ни прошло времени, буду винить себя за эту непростительную ошибку. Я винил себя и тогда, когда десятиклассники, зная, как я оцениваю свои действия, пришли в кабинет, чтобы сказать: «Вы поступили правильно»,винил себя и тогда, когда читал спустя два года письмо старшины Сеничкина; «...Больше всего помню тот короткий, но на всю жизнь памятный урок... тогда я понял, что, если Вы пошли на то, чтобы поставить себя под увольнение, не отступить, не примириться, не пойти ни на какие с моей позицией соглашения, значит, Ваша позиция сильнее моей Я тогда был готов провалиться сквозь землю от стыда, когда увидел себя со стороны Вашими глазами...» Сколько буду работать в школе, буду винить себя за то, что не сумел вызвать чувство стыда у Сеничкина другим способом, не смог по-другому выразить свое отношение к его поступку. И не дай бог, если кто-то поймет меня превратно и использует описанный из ряда вон выходящий случай как пример для оправдания своей жестокости... Но об этих нестандартных, нетипичных случаях я пишу потому, что они помогли верно увидеть отправную точку силы педагогического воздействия, а это имело огромное значение для выбора в дальнейшем наиболее эффективных путей воспитания. Много размышляя над каждым из описанных случаев, я пришел к выводу, что неожиданный положительный эффект моих педагогических провалов—в убежденности и искренности реакции на то, что считаю отвратительным в людях и их поступках.

Если ты не чувствуешь гнева, а изображаешь его, то гнева нет. Если ты сам не веришь своим словам, как же поверит в них ученик? Ученику можно передать только то, чем ты сам наполнен. Педагогика не существует вне личности учителя. Пути совершенствования личности учащегося идут через совершенствование самого учителя. Утверждение: скажи мне, кто твой учитель, и я скажу, кто ты, — справедливо и правомочно, как справедливо и правомочно утверждение: скажи мне, кто ты, и я скажу, кто твой учитель. И еще я думал о том, что наше воспитание стало в основном словесным. Не отсюда ли многие наши беды? Нам сегодня крайне не хватает воспитывающей деятельности.Как известно, чтобы воспитать ответственность, есть одно средство: возложить ее на человека.

Единый образ завтра. Мне хотелось, чтобы мечта о будущей школе была общей, чтобы она выросла из повседневности, став основой всей нашей жизни. Будущее рождается сегодня. Оно прорастает в каждом добром поступке, в борьбе за лучшие, более гуманные, более красивые отношения.

Трудно сказать, когда мы подошли к единому видению образа будущей школы. Да и вряд ли можно зафиксировать четко день или час. И все же особую роль в оформлении мечты сыграл спор девятиклассников во время очередной генеральной уборки школы ранней весной 1975 года. Борьба за чистоту стала шагом на пути к новой школе. Это было, пожалуй, первое общее для всего коллектива дело, в котором как равные, плечом к плечу участвовали учителя и ученики, в котором начало формироваться у ребят чувство ответственности не только за себя, но и за всех.

Ожесточенно драя пол, мы снова завели разговор о том, почему, несмотря, казалось бы, на все принятые меры в школе по-прежнему приходится часто делать генеральные уборки.

— Надо сделать школу такой, чтобы в нее не посмели ступить грязной ногой, — прозвенел голос Зои Фроловой над потными головами сосредоточенно трущих уже выцветший от частого мытья пол девятиклассников...

— Да разве с нашими можно что-нибудь сделать... — скептически вздохнул Сергей Прокофьев, слегка растягивая слова.

— Можно, если всем взяться!

— Ну вот, я же говорил, — пробасил Прокофьев. — Одни только разговоры. Еще ничего не сделали, а уже разногласия...

— Почему? — не выдержал я. — По-моему, все говорят об одном и том же: нужна новая школа. Такая школа, чтобы в нее хотелось идти, чтобы ее любили. Хотите расскажу, какой вижу завтрашний день нашей школы?

Хотим! Расскажите! — дружно, почти хором ответили ребята.

— Тогда давайте поднажмем, чтобы «вырвать» время на разговор. Но и вы за эти минуты подумайте о том, какой бы вы хотели видеть школу, чтобы каждому в ней было хорошо, чтобы из школы уходить не хотелось...

И вот мы расположились в классе.

— Можно вопрос? — поднял руку Алымов.

— Говори, Толик...

— Разговор этот всерьез или так, путешествие в страну Фантазию? А то у нас времени нет, дома хозяйство ждет.

— Разговор всерьез. Поэтому давайте свои предложения.

Вначале робко, а затем все смелей и смелей высказывались девятиклассники: так организовать учебу, чтобы все делать на уроках, чтобы не было домашних заданий, чтобы ученики и учителя с уважением относились друг к другу, чтобы было побольше самых разнообразных кружков, чтобы каждому нашлось любимое дело; создать свое подсобное хозяйство, мастерские, чтобы еще до окончания школы приобрести специальность; купить автобусы, катера и каждое лето путешествовать вместе по стране; организовать свой лагерь где-нибудь в лесу или на берегу моря, чтобы отдыхали в нем и октябрята, и пионеры, и комсомольцы...

Ребята! Пора подводить черту. Я рад, мне повезло быть вашим директором. Вы сегодня дали очень много ценных советов. И если школа, о которой вы говорили, есть в вашем сердце, она обязательно будет. Но хочу спросить у вас: готовы ли вы к борьбе за такую школу, не отступите ли перед первыми испытаниями?

Не отступим! — разом выдохнул девятый.

 

УРОКИ «ОТВАЖНОГО»

 

После этого разговора состоялось собрание учащихся VII—IX классов. Собрание приняло решение: создать производственную бригаду для участия летом 1975 года в реконструкции школьного здания с тем, чтобы разместить в нем не только общеобразовательную, но и спортивную, хореографическую, художественную, музыкальную школы, клубы юных техников и натуралистов.

И вот я у председателя колхоза Н. Е. Босова. Он взялся обеспечить стройку материалами, выделить специалистов-строителей для выполнения сложных работ. В мае завезли все необходимое, купили палатки, чтобы жить в лагере. Но места для него еще не выбрали. Хотелось, чтобы лагерь был в лесу, на берегу озера. И вот в один из солнечных майских дней выехали на разведку. Посмотрели все предложенные ребятами уголки и к концу дня единогласно решили: лагерь разбиваем в урочище Попово на берегу озера близ села Нечаевка. На общем собрании производственной бригады еще раз до мелочей обсудили, как будет организована в лагере наша жизнь.

Сегодня трудно представить, как выглядел наш лагерь летом 1975-го. Там, где стояли ряды больших, выцветших на солнце десятиместных палаток, сейчас три «улицы» пятиместных коттеджей с разноцветными шиферными крышами, по форме напоминающих палатки. Вместо кухни-времянки и длинного дощатого стола под открытым небом — добротная, с крытым обеденным залом столовая, окруженная с трех сторон раскидистыми яблонями. Нет и танцевальной полянки, где весь лагерь, став в круг, разучивал с балетмейстером Ольгой Федоровной Коноваловой новые танцы. На том месте — просторная асфальтированная площадка и для спортивных игр, и для танцев. Нет и колких, из красного кирпича и оранжевого песка, извилистых дорожек, которые, контрастируя с яркой зеленью, так украшали лагерь. Остались лишь озеро да огромные вековые дубы...

В июне 1975-го лагерь назывался «Орленок». В его палатках жили около ста ребят. Каждое утро, расплескивая веселые песни на всю округу, возило одну за другой бригады из лагеря в школу наше «грузотакси», управляемое водителем М. В. Курицей. Работа была нелегкая. Часами счищали маленькими лопатками старую шпаклевку с потолка до бетонных плит и выбивали болтающиеся между ними цементные швы. Эту работу мы шутя называли «пыльная, но не грязная». А «грязной, но не пыльной» считалась работа по смыванию со стен классных комнат и коридоров меловой побелки, кладка кирпичных стен-перегородок в будущей музыкальной школе. И то и другое требовало волн, бойцовского характера. Не каждый, например, сможет, стоя высоко под потолком, прогнувшись назад, по нескольку часов в день снимать маленькой лопаточкой по сантиметровой ленте шпаклевку, сыплющуюся за шиворот, растекающуюся едкой грязью вместе со струйками пота по всему разгоряченному телу. И так изо дня в день, в течение месяца. Глядя на парней и девчат, которые в облаках пыли неистово скоблили потолок, я удивлялся, откуда они берут силы. А они еще и шутили, подзадоривали друг друга. Но зато какое блаженство мы испытывали, когда, приехав в лагерь, окунались в чистую и прохладную воду озера. Я нередко думал, что завтра никакими силами не заставить нас снова стоять под колючими струями песка и пыли. Но приходило утро, и с песнями, веселыми шутками мчались мы на своей чудо-машине навстречу нашим мукам, как на праздник. Сквозь грязь и пыль, сквозь пелену едкого пота мы видели нашу мечту, рвались к ней. Не было дня, чтобы не говорили о будущей школе...

Кончался июнь. Давно прошел день, когда должны были прийти к нам на помощь отделочные бригады строителей. «Вы не волнуйтесь, — успокаивал начальник СМУ, — вот закончим объект, и все силы бросим к вам... Успеем!» Но шло время, а помощи не было. Когда я глядел на грязно-серые стены и потолки школы, прикидывая, сколько впереди нас ждет работы, сердце сжималось от тоскливой мысли: «Не успеем...» — С 4 июля две бригады отделочников будут работать в вашей школе... — сказал мне 2 июля инженер СМУ. — У вас материалы заготовлены полностью? — спросил он, когда я уже собирался уходить.

— Полностью. И подготовительные работы сделаны.

Ну, тогда за июль всю вашу школу выкрасим... Но 4 июля никто из строителей не приехал. Пятого утром я был в кабинете главного инженера. Он былхмур,как туча, и без всяких предисловий прочитал указание вышестоящей организации о срочной переброске строителей на другой объект. Текст распоряжения я воспринял как приговор. Мне что-то объясняли, высказывали сочувствие, а я видел уставшие лица ребят и пустую, жалкую, обманутую школу... «Вот это сюрприз! Вот это подарок к концу трудовой четверти, — язвил внутренний голос. — Вот и съездили на море...» Да, «Орленок» через несколько дней должен был ехать на море в туристскую поездку. Мы договорились работать месяц. Месяц кончился...

Не успел я захлопнуть дверцу машины, как меня обступили веселые, оживленные ребята. — Прошу собрать всех на линейку, — сказал я военруку. И вот лагерь построен, умолкли голоса. Все приготовились слушать, — Ребята! Ехал из Белгорода и подбирал нужные фразы. А когда увидел ваши радостные лица, все слова растерял. Да какие тут могут быть слова! Спасибо вам! Вы сделали все, что можно было сделать. Но наша школа к 1 сентября... не будет готова, если мы уедем на море... — Я сделал паузу и оглядел ребят. На лицах — растерянность, непонимание, тревога. У некоторых — едва заметная грустная улыбка: «Вот и море обещанное...» — Запомним этот день—5 июля 1975 года, - продолжал я. — Сегодня мы решаем судьбу нашей мечты. Если мы разойдемся по домам, вместо новой красивой школы 1 сентября малыши увидят серое здание с облезлыми стенами и потолком. Тем, кто останется, придется работать в две, а может быть, и в три смены... Но другого пути нет. Школа должна быть готова к 1 сентября. Должна... Прошу каждого взвесить свои возможности. Тех, кто не сможет по каким-то причинам работать, кто не уверен, что выдержит, ждет машина. Мы не будем осуждать, не будем думать о них плохо — они сделали все что могли. Даю две минуты на размышление. Советоваться только с собой, со всеми днями своей жизни, прожитых до сегодняшнего дня, поэтому в строю стоять молча.

Не забыть этих долгих ста двадцати секунд. «А если останусь один? Если на том месте, где сейчас стройка увижу только следы на песке?» Стрелка прошла последние пять секунд.

Все, ребята, время истекло.

Строй дрогнул и снова замер. Но вот в левом крыле вышли двое, затем еще... еще... еще... Уходили молча, я не мог смотреть, как буквально на глазах тает шеренга. Слышно, как шуршит под ногами уходящих песок. Тишина. Я поднял глаза. Стоят... стоят мои девчонки и парни. Редкий строй, большие паузы-просветы, между ними следы ушедших.

- Сомкнуть ряды. По порядку номеров рассчитайсь!

Первый! Второй! Третий?.. Сороковой! Расчет окончен.

Сорок из ста двадцати, значит, каждому работать за троих.

Мне хотелось кричать рвущееся из сердца: «Вы удивительные! Вы самые красивые, самые родные, самые настоящие люди!» Но вместо этого произнес непростительно буднично: «Разойтись! Собраться всем через пять минут во второй палатке».

Не помню сейчас все подробности нашего с ребятами разговора. Помню только, что размышляли о трудном человеческом счастье — отвечать за все происходящее вокруг, говорили о том, что жизнь — это борьба за красоту и для победы в этой борьбе нужны единство, крепкая дружба, твердая дисциплина...

Когда вышли из палатки, уже спустился вечер, высоко над нами зажглись звезды. Густая тьма растворила нас в огромном мире, но не было ощущения беспомощности, напротив, на душе было удивительно спокойно. В тот вечер мы стали трудовым отрядом «Отважный». Именно с этого отряда началась ставшая впоследствии лауреатом премии Ленинского комсомола Яснозоренская школа-комплекс.

Пожелав друг другу спокойной ночи, ребята разошлись по палаткам. Я спустился вниз, к озеру. Окруженное с трех сторон темным лесом, оно производило странное впечатление своей яркой и густой чернотой. Казалось, что под берегом не вода, а бездна. В озере отражались звезды... У каждого человека бывают в жизни минуты, когда он, разорвав путы маленьких мыслей с прицелом на час, день, вдруг начинает видеть бесконечность грядущего и бесконечность прошедшего. В такие минуты жизнь уже не замыкается в нем одном, он чувствует себя частицей человечества. Сегодня ребята испытали эти минуты прозрения, почувствовали в себе жаркое пламя вечного огня красоты. Как важно, чтобы они не дали ему угаснуть, чтобы сегодняшний день для каждого стал началом большой, без остатка отданной людям, а потому счастливой жизни... А что если написать песню? Раскрыть красоту их поступка, подарить на память о сегодняшнем вечере ?

На следующий день отважновцы, устроившись на высоком берегу озера, разучивали песню о себе.

Грома войны мы с тобой не слыхали, Летней грозы только слышали гром.

Вражеских танков в бою не взрывали...

Сорок «Отважного» дружно сказали: «Надо? — И мы шагнем...»

Лагерь «Отважный» в курчавой дубраве Над кручею взмыл, словно конь на дыбы.

Здесь отдал бы каждый, не мысля о славе, Покоя сто лет ради мига борьбы...

Героем ты станешь не вдруг, не однажды.

Будь вечно в движении, вечно в бою.

Отважным и смелым становится каждый, Кто не сбежал, когда трудно и страшно...

Надо? — Остался в строю...

Ребята пели тихо. Их негромкие голоса звучали над озерной гладью, поднимаясь вверх к зеленовато-голубому вечернему небу, сливаясь с миром, с землей Родины в единое целое. Серьезные, вдумчивые лица, напряженная суровость глаз говорили о том, что песня понята и принята.

...Главным содержанием нашей жизни стала напряженная работа, но песни, шутки, задорный смех сопровождали ребят всюду, где бы они ни были. Каждый стремился сделать больше, взять на себя наиболее неприятное. И никакого хвастовства, позерства. «Чем вы их приманиваете? — шутили родители. — Дома не удержишь... В субботу приедут из лагеря, только и разговору про «Отважный". А в воскресенье с самого утра — сборы в лагерь и опять рассказы, только уже про то, что будет...» Нас, педагогов, тоже неудержимо тянуло в отряд. Хотелось просто быть с ребятами, видеть их глаза, лица. У нас не было каких-то особых педагогических приемов, заранее продуманной стратегии и тактики. Но на наших глазах происходило изменение, а иногда и настоящее перерождение ребят в лучшую сторону. И когда наступил день завершения работы, мы почувствовали, как велика наша привязанность друг к другу. 21 августа мы последний раз мыли в бензине кисти и валики.

— Мы больше не будем вместе? — спросила у меня Лена Фаюстова срывающимся от волнения голосом.

— Почему? Мы же будем встречаться в школе.

— Встречаться, и все? — это уже Надя Неронова.— Мы должны быть вместе, понимаете, не рядом — вместе.

— Но что ты предлагаешь? - Надя удивленно посмотрела на меня и решительно ответила: Быть вместе. Отряд не расформировывать!

«А почему в самом деле нам не сохранить отряд? Он же трудовой! — весь день думал я о разговоре с Надей и Леной. — Разве трудовые дела не ждут нас в течение года? Есть же круглогодичные производственные бригады. Почему «Отважному» не взяться, например, за организацию производственной практики, трудовых операций в школе?» И вот прощальный костер. Песни, частушки на тему жизни в «Отважном», шуточные и лирические рассказы, стихи. На душе удивительно — легко и грустно. Легко оттого, что очень трудное дело сделано: красавица школа ждет первого звонка, ждет своих учеников. Грустно оттого, что уходит еще одно лето детства. Для большинства отважновцев 1 сентября станет началом последнего учебного года в школе. Сколько открытий, находок, зрелых мыслей уйдут вместе с этими девушками и юношами! А бесценный нравственный опыт ребят? Нет-нет — отряд должен жить.

— О чем задумались. Михаил Петрович? — вдруг громко спросил Толик Алымов.

— О чем? Думаю о том, как нам жить дальше.

— Я не понимаю, почему мы молчим? — поднялась Надя Неронова. — Все же хотят быть вместе, хотят, чтобы жил наш отряд. Разве дела кончились? Разве только летом есть работа? В общем, так: мы решали все советом, значит, решать, быть нашему отряду или не быть, тоже давайте советом. Я предлагаю отряд не расформировывать.

Что вы на меня смотрите? — сказал я. — Ставьте на голосование.

Кто за то, чтобы отряд сохранить, чтобы «Отважный» действовал постоянно, прошу... поднять... руку, — каким-то стальным, видимо, от волнения голосом проговорила Надя. И, увидев среди других поднятых рук и мою, неожиданно громко закричала: — Единогласно! Ура-а-а!..

Позже мы не раз возвращались к опыту работы в «Отважном», вновь и вновь пытаясь осмыслить истоки, первоосновы, что ли, притягательной силы трудового отряда. Детство—время стремления человека ко всему прекрасному. Никогда он не жаждет так красоты, как в эту пору. И как важно помочь юной душе увидеть истинно великое в жизни и человеке. В «Отважном» мы стремились создать такие условия, такие отношения, чтобы ребята могли возможно более полно удовлетворить жажду идеального. Мы учили и учились сами на образцах прекрасного, которые дает нам история нашей страны.

Люди героической судьбы живут, действуют, став нашими мыслями, мечтой, делами. От поколения к поколению несет их в настоящее, в грядущее благодарная память народа. Святая память. Человек силен памятью и верой! Величие человека — в величии его народа. Герои, память о них — та святыня, то бесценное достояние, которые питают нашу жизнь. Вот почему огромное значение мы придавали рассказам о героях, песням о них и обстановке, эмоциональному фону, рождающим внимание и доверие.

Костер, ночь, тишина. Каждое слово проникает к сердцу воображение уносит в те времена, в ту среду, к тем событиям, о которых говорится в рассказе или поется песне...

"Нет у революции конца!». Пригласили мы к себе в гости ветеранов труда и Великой Отечественной войны. Они рассказывали ребятам о трудных годах борьбы за "социализм, о днях своей юности, о друзьях, не доживших до Победы. Ребята слушали с большим вниманием. Еще бы! Перед ними живые герои истории, времени, о котором столько снято фильмов, написано книг, песен...

В разговоре, несомненно, полезном и нужном, звучал один настораживающий мотив: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя... Богатыри, не вы...» А один из гостей, видимо искренне желая оттенить важность памяти о прошлом, сказал: Хорошая у вас сейчас жизнь, ребята. Всё для вас! Живи и радуйся! Вот если бы пожили в наши дни, тогда бы почувствовали, что такое трудности, что такое борьба за жизнь...

Когда гости ушли, я попросил отважновцев не расходиться.

Ну, как встреча, понравилась?

Да, очень! — дружно ответили ребята.

— А вы согласны с тем, что все трудности в прошлом и нам только остается радоваться и наслаждаться?— вызывая на спор, спросил я.

— Ну, не совсем, может быть, так, — медленно начал Миша Козьмин. — Трудности какие-то есть, конечно. Но битв тех нет. Как говорится: «Битвы все отгремели...» — Все так же думают? Вопрос очень важный, хотелось бы, чтобы со своим мнением выступил каждый. Разговор продолжим завтра, на следующем костре...

Ребята расходились молча. А я вдруг подумал, что вот так же молча и нерешительно они идут навстречу жизненным испытаниям. Они же не видят себя в завтрашнем дне, не представляют трудностей, которые ждут их за стенами школы. «Готовься к борьбе за счастье своего народа, за коммунизм», — говорим мы им. Не понимают ли всю глубину этих слов наши воспитанники? Бороться? С чем? С кем? Как?

Высказывая тревогу о том, что наше воспитание стало в основном словесным, я имел в виду слово формальное, казенное, не находящее отклика у детей. В противовес ему огромным воздействием обладает слово, согретое чувством, освещенное мыслью, рождающее, в свою очередь, ответное чувство, ответную мысль. И вот таким, как будто обращенным лично к каждому, стало для нас слово замечательного человека и учителя Б. А. Сухомлинского. Его афоризмами начали мы беседу у костра.

1. Почему человек д о л ж е н ? Весь смысл нашей жизни заключается в том, что мы должны. Может ли быть по-другому?

2. Что было бы, если бы человек делал только то, что ему захочется? Мог ли быть человек счастливым? Смогло ли вообще существовать человеческое общество?

3. Огромное зло — «жить в собственное брюхо» (Ф. М. Достоевский), быть эгоистом, не видеть ничего дальше своего носа, не болеть болями общества.

4. Бойся стремления обладать вещами! Подлинное богатство человека не в вещах, а в разуме, в духовных ценностях.

5. «Патриотизм — чувство самое стыдливое» (Л. Н. Толстой). Береги святые слова и дорожи ими. Не кричи о любви к Родине, а трудись во имя ее блага, счастья, могущества.

6. Кричать о недостатках — для этого большого ума не надо. Презирай демагогов и пустозвонство. Думай и делай все, чтобы торжествовали добро и справедливость.

7. Ты станешь настоящим человеком лишь тогда, когда узнаешь, что такое трудно. Если в детстве, отрочестве, ранней юности тебе все легко, ты можешь вырасти безвольной тряпкой.

8. Не раздумывай, как поступить, увидев зло, — бороться против него или, закрыв глаза, пройти мимо.

9. Если человека заставляют трудиться другие, заставляют учиться другие, заставляютбыть хорошим сыном своих родителей и хорошим отцом своих детей другие — такой человек опасен для общества.

10. Человек оставляет себя в человеке. В этом — человеческое бессмертие.

Как важно направить мысль ребят, создать настроение доверия, искренности, уважения и чуткого внимания к рождению мысли товарища. Только при этом условии получается не просто разговор, а духовное общение, так необходимое человеку вообще, и особенно юному. Минуты самовыражения, когда учителю открываются мысли и чувства учеников, — его счастье. И здесь главное — не спугнуть менторским поучением, неосторожной насмешкой, может быть, неумело, сбивчиво высказанную еще незрелую мысль, поддержать первую попытку самопознания.

Мы говорили о том, что для каждого человека приходит пора, когда он должен определить свой жизненный путъ, представить себя в будущем. А для этого нужно взыскательно и строго вглядеться в себя: кто я? Чем интересен людям? Что больше всего ценю и что ненавижу? Что мешает мне стать настоящим человеком? Что такое достойная человека жизнь»? Передний край борьбы за коммунизм проходит сегодня через сердце каждого человека. Каким же должен быть настоящий человек, коммунист? Ты и общество? Мера ответственности каждого за все хорошее и плохое вокруг? Что такое совесть? Нужны ли современному человеку сочувствие, сострадание? Можно ли быть настоящим коммунистом, подлинным патриотом, если не научишься быть добрым, отзывчивым на беду близкого человека? Революционер, гражданин начинаются не с повторения известных лозунгов, а с заботы обо всем окружающем, с чувства возмущения любой несправедливостью, с неравнодушия к нуждам и несчастьям близких, с внутренне осознанной потребности делать добро, жить по законам совести, с непримиримости к неправде.

Об этом и еще о многом говорили мы в тот удивительный вечер узнавания друг друга. Расходиться не хотелось. Как интересно раскрылись перед самими собой и друг другом ребята! Этот разговор помог им увидеть незаурядность личности каждого. И думаю, для многих он стал началом духовного становления.

А в конце была новая, написанная специально для этого костра, песня: Не верьте, ребята, что бури прошли, Что жизнь наша легкою стала.— На разных широтах планеты Земли Нам дела осталось немало.

Творит конструктор новую машину. Иль покоряет летчик высоту,— Идет борьба за красоту, Идет борьба за красоту, За самую высокую вершину!

На хлебных просторах, на стройках страны. Идет каждый день бой за счастье.

Мы дети героев Великой воины, Что мир нам спасли от ненастья.

Творит конструктор новую машину. Иль покоряет летчик высоту, — Идет борьба за красоту, Идет борьба за красоту, За самую высокую вершину!

Нет у революции конца... Борьба за самую высокую вершину красоты человеческого духа — коммунизм — продолжается. Эта идея стала ведущей в нашей воспитательной работе с ребятами. И мы убедились, как важны, необходимы и ученикам и учителям минуты искреннего общения. Каждый рос на том хорошем, ценном, что было в нем, а также на том лучшем, что открывал в других.

Страна Надо. «Откуда вы таких крепких ребят набрали?» — спросил меня заведующий первым отделением совхоза «Ветязево» Анапского района Краснодарского края.

У нас стало традицией, поработав месяц-полтора на своих полях, выезжать отдыхать на море. И нередко мы выручали хозяйства в трудную пору уборки урожая, когда особенно нужны лишние руки.

А мыиз страны Надо, — ответила за меня Лена Ковалева, ученица VII класса.

Что это за страна?

— Об этой стране одним словом не скажешь, — гордо, с достоинством ответила Лена.

Одним словом не скажешь...

В тот день, уставшие после двухсменной работы, мы возвращались на машине в «Отважный». Как всегда, веселые, бодрые песни заглушали гудение двигателя. У всех было хорошее настроение. И от того, что стала двигаться быстрее работа, и от того, что каждый выдержал еще одну проверку на прочность (день был трудный), и от того, что всех нас, чумазых, ждали купание в прохладной воде озера, а чуть позже интересный фильм в соседнем селе, куда мы собирались идти все, кроме, конечно, караула...

Вдруг машина, резко сбавив скорость, затормозила. На краю дороги, прижавшись к обочине, стоял приметный голубой мотоцикл агронома Владимира Александровича Лозебного.

А я к вам ездил... — начал он без предисловий. — Очень нужна ваша помощь! О, да вы уже изрядно поработали. Извините, я думал, что вы только до обеда работаете...

А что случилось? — спросил я.

Погода стоит хорошая. Зерно идет большое. Сейчас каждая минута дорога! Комбайны работают и ночью. А на току в эту ночь зерно принимать некому. Не могу найти людей. Вот я и подумал... об «Отважном». А теперь вижу, вас хоть самих выручай...

Я понимал, что выручать надо. Но как? Мы уже столько дней работаем в две смены. А помощь нужна не на пару часов. Работать надо до утра.

— Владимир Александрович, — я подбирал слова, — устали ребята... Нет, не можем! — добавил уже твердо.

— Почему не можем, Михаил Петрович? — спросил кто-то сзади.

Я обернулся — Надя Неронова.

— Мы не все устали! — сказала Надя. — Пусть на ток поедут добровольцы. Надо помочь.

Надя надавила на слово «надо» и многозначительно посмотрела на меня. Добровольцы? — вздохнул я. — Ну что ж...

Владимир Александрович! Подождите! — крикнули ребята садившемуся уже на мотоцикл агроному.

Есть добровольцы? — спросил я у ребят.

Есть! — дружно, по-военному ответили отважновцы.

Кто хочет работать на току в ночь, прошу поднять руку, — сказал я, предполагая,чем все кончится.

Так и есть: руки подняли все. И странное дело, решение ехать на ток прибавило сил, смело с лиц усталость.

— Спасибо, ребята! — Лозебный помчался на своем мотоцикле туда, откуда доносился глухой рокот комбайнов.

Ночью на краю села Черемошного, где был расположен ток, звенели песни отважновцев. И пели, и работали ребята так, как будто не они весь день провели в напряженном труде. Зерно шло машина за машиной. Машину за машиной принимали ребята хлеб, выращенный руками отцов. Принимали как эстафету трудовой доблести.

Лето 1975 года (из дневника Гали Зинченко). «Скоро конец нашей работе. Кончили побелку потолков, близится к концу покраска стен. Задерживают полы. Во многих местах краска отстала от пола. Образовались тысячи мелких и крупных прогалин. Если в таком виде оставим пол, покрасим его новой краской, то он все равно будет кривым и уродливым. Прогалины останутся, только будут затушеванными...

Решено снять всю краску, целиком оголить пол, чтоб он был весь ровный. Попробовали эту работу сделать шпателями. Но дело почти не двигалось с места. Снялись только те слои краски, которые вздулись. А что делать со всей площадью пола? Кто-то предложил применить раствор каустической соды. Попробовали — получилось. Краска смывается легко. Старшие нас вначале к работе с содой не допустили — работать с нею опасно, но мы заявили протест: в «Отважном» все равны. Состоялся совет «Отважного», на котором решили: «на соде» работать всем по очереди...

Сода очень быстро «съедает» не только краску, но и обувь. Приходится надевать старые, уже ненужные сапоги, ботинки. Сегодня Галя Сыровотченко поранила содой ноги. Ей попалась обувь с тонкой подошвой. Вскоре раствор достал до кожи ног. Гале надо было немедленно бросить работу и пойти переобуться. Но раствор был уже вылит, его надо было срочно размазать по всей площади пола, иначе он просочится на потолок нижнего этажа". Потолки были побелены. И если бы на нем выступили пятна соды, то всю работу пришлось бы начинать сначала.

Галя не ушла, пока не было сделано все необходимое... Когда Михаил Петрович спросил Галю: Почему ты не пошла переобуться?» — она ответила: «Так надо же было доделать работу...» Да, она тогда сказала это очень просто, даже с удивлением, как само собой разумеющееся. «Так надо же...» Надо... Сколько раз звучало это короткое слово, когда необходимо было перешагнуть через «не хочу», «не могу», когда надо было помочь людям. Во многих отважновских песнях можно встретить это слово...

Надо! — короткий, но емкий приказ самому себе, когда, кажется, нет сил, когда так хочется отдохнуть, прилечь, расслабиться.

Надо! — призыв к воле, решительным действиям.

Надо! — значит, хочу помочь людям, хочу человеку счастья.

Из этого «надо» выросла одна из ведущих линий нашей воспитательной работы в школе, нашей работы по самосовершенствованию.

«Надо зимой посадить елки. Ямки, заготовленные осенью, оказались слишком малы. Мороз свыше двадцати, земля, как железо. Леша Болотов, Гена Босов, Валера Сенчишин, Гена Богатырев, Юра Борцов, Леша Макаев выдолбили ямы...» «Надо помочь старушке, у дома которой лагерь остановился на ночлег. Муж ее в возрасте 70 лет парализован. Ребята решают: выделить из заработанных 200 рублей...» Эти строки из дневников «Отважного» можно продолжить. «Надо», равное «хочу жить для людей, хочу оставить на земле след Доброго». Именно такое «надо» воспитывалось в «Отважном» и через «Отважный» утверждалось в школе. «Отважный» был своеобразной кузницей нашего опыта воспитательной работы, эффективной школой повышения педагогического мастерства. Пионерский и комсомольский актив Яснозоренской школы-комплекса — ребята, прошедшие школу трудового отряда «Отважный», ребята из страны Надо.

Придавая особое значение единым критериям оценки, мы стремились максимально сблизить наши точки зрения, слить их в коллективное мнение. Этой задаче как нельзя лучше служили совместные анализы сделанного за день. На этих коллективных обсуждениях прошедшего дня мы давали возможность высказаться каждому. Говорили и о недостатках, и о том, что помогло прожить день интересно, с пользой. Главным в этом анализе был человек, конкретные люди, стоящие за «сделано» и «не сделано». Мы стремились к тому, чтобы каждый был видной фигурой, чтобы у каждого была уверенность: меня видят, мною интересуются, за меня переживают, мне хотят лучшего. В «Отважном» у нас родилось и окрепло убеждение: не может быть полноценного коллектива, если каждый человек в нем не виден крупным планом. Коллективэто всегда созвездие, соцветие, гармония, единство индивидуальностей.

Радость сопереживания. Еще задолго до начала отделочных работ я по рекомендациям архитекторов, художников и гигиенистов, а также с учетом опыта работы на строительстве Бессоновской школы составил своеобразную карту цветовой отделки классных комнат и рекреацией. Ознакомился с литературой, посвященной этой проблеме, ездил в Москву, Харьков, Белгород, где встречался с художниками-дизайнерами... Короче говоря, карта стоила мне довольно солидных усилий. С гордостью показал ее ребятам. Будучи уверенным в полной поддержке, все же не жалел слов, защищая свой проект. Но аплодисментов не было. Лица стали почему-то пасмурными...

— Вы что? — не понимая такой реакции, спросил я. — Вам не нравится карта?

Отважновцы хранили молчание...

Наконец заговорила Таня Григорова:

— Михаил Петрович, мы же договорились решать вместе. Почему эту работу вы сделали без нас?

Таня явно волновалась, видно было, что ей нелегко дается выступление, в голосе обида, упрек...

— Вы думаете, нам неинтересно самим подобрать цвет? Мы мечтали, каким будет наш класс...

Я хотел было вновь приняться за «научное обоснование» предложенной мною цветовой карты, но почувствовал такую стену отчуждения, такой молчаливый протест, что забыл все доводы. Не скрою, в те минуты шевельнулась обида: ведь столько вложил труда! Но, заглушив ее усилием воли, выдавил: — Хорошо. Я виноват... не посоветовался с вами. Давайте эту работу сделаем вместе.

Сохраняя, насколько мог, спокойствие, пошел в свою палатку. Было слышно, как ребята о чем-то спорили приглушенными голосами. Через несколько минут ко мне пришла делегация. Вперед выступила Таня Бородаенко: — Михаил Петрович, вы нас неправильно поняли. Мы только были не согласны с тем, что вы с кем-то советовались, куда-то ездили, а с нами ни разу даже не поговорили, не спросили наше мнение. И нам показалось, что насчет совместных решений... Ну, в общем, мы подумали, что равенство всех членов отряда... это слова, игра...

— Как игра?

— Нет-нет, мы уже об этом говорили. Сейчас мы так - не думаем. Потому что если бы вы нам не доверяли, то настояли бы на своем. Мы же понимаем, сколько краски можно испортить, если что не так. И еще мы решили: когда будем подбирать цвет, советоваться... с вами...

Ребята ушли, но через несколько мгновений в палатку вновь заглянула Бородаенко: — Михаил Петрович, вы только не обижайтесь...— Таня посмотрела мне прямо в глаза и замолчала, будто спрашивая разрешение на продолжение разговора.

— Говори, говори, что ты меня рассматриваешь...

— С собраний уходить вам не надо. Это невежливо... нехорошо как-то получается... — в глазах Татьяны было такое желание доброго, что я невольно улыбнулся ей.

— Хорошо, Таня. Не буду... Ты права. Спасибо тебе... Когда мы раскрашивали школу, я по-настоящему почувствовал правоту ребят. В каждом вдруг проснулся художник. Поиск нужного цвета, а затем и покраска стен, пола, окон переживались как праздник.

— Ой, какой цвет у нас получился. Пойдемте, посмотрите! — звучало то там, то здесь. И столько в этом «ой» было восторга, радости, что невольно хотелось скорее бежать туда, где родилось еще одно чудо.

И чудо было. Школа с каждым днем преображалась, расцветала новыми и новыми красками. Не было в ней уголка, класса, которые не отличались бы чем-то особенным, неповторимым.

А если бы настоял на своем? Я отнял бы у ребят радость совместного творения красоты, радость самовыражения, радость сопереживания.

«Школа — наш родной дом» — право говорить так, сегодня заработано в те дни коллективного творчества. Не в этой ли вместе пережитой радости думать и решать сообща одна из причин сплоченности «Отважного», сила его притяжения?..

Всё по-настоящему.С наступлением ночи, с сигналом трубы «Отбой!» начинает нести службу караул.

Караулу мы придавали большое значение, во-первых, потому, что этого требовала обстановка жизни в лесу, во-вторых, потому, что ночные караулы были хорошей школой воспитания ответственности.

Не так-то просто нести ночную охрану лагеря. Непроглядная темень ночного леса. Затаив дыхание, вслушивается караул в ночь. И вдруг чьи-то осторожные, едва слышные шаги. Все ближе, ближе... Кто это? Человек? Зверь? Надо предупредить начальника караула. И вот спешит посыльный с тревожной вестью: «На посту № 3 подозрительное движение». Начальник караула с резервной группой прочесывает тревожный участок. Тревога ложная, это... ежик.

Ритуал несения караульной службы был у нас тщательно разработан. Мы рассредоточивали посты-засады с таким расчетом, чтобы на территорию лагеря с любой его стороны не мог проникнуть посторонний. Инструктируя караул, дежурный по лагерю всякий раз говорил: — Помните, от вашей бдительности зависит покой товарищей...

Игра? Не только. Ребята действительно охраняли лагерь. И их серьезное отношение к караульной службе помогло нам прожить в лесу без ЧП.

Однажды заболел водитель нашего автобуса. Еще задолго до отбоя повез я его домой. Обратно к лагерю вернулся около 12 ночи. Не успел я выключить зажигание, как меня осветил яркий луч фонарика. Из темноты раздался тихий голос Гали Богатыревой: «Пароль?» Пароль я не знал...

— Ты что, не узнаешь меня? Это я, Михаил Петрович, — попробовал отшутиться.

— Пароль — тихо и так же твердо повторила невидимая Богатырева.

— Ну хватит шутки шутить, Галя, — уже сердясь, сказал я.

Но Галин голос спокойно и внятно проговорил: «С места не сходить до прихода начальника караула. Иначе... будет поднят по тревоге весь лагерь». Я понял, что это не шутка. Богатырева выполнит приказ начальника караула: «Без пароля никого в лагерь не пропускать!» Так и стояли мы молча на расстоянии нескольких метров друг от друга, пока не пришел начальник караула М. Г. Иванов.

Через несколько дней я вновь вернулся в лагерь после отбоя. На этот раз прошел спокойно, без задержки первый пост. Только второй пост меня остановил и вызвал начальника караула, им был Н. М. Кобяков. Я рассказал ему о случившемся. Мы вернулись на участок первого поста. Молчание. «Уж не случилось ли что с ребятами?» — мелькнула тревожная мысль. Но оказалось, что часовые спокойно спали. Вот это новость! Часовые заснули на посту! Пришлось срочно отстранить их от несения караульной службы. Когда стали выяснять причины, обнаружили, что у начальника караула позывной «тех-тех», а у часовых «ку-ку». Все стало понятным. Сам пароль настраивал на безответственность. И для ребят, впервые заступивших в караул, охранительная служба с «ку-ку» показалась пустой забавой.

Пароль дает начальник караула. Следовательно, в легкомыслии пароля — легкомысленное отношение начальника караула к охране лагеря. Оно проявилось и в том, что первый пост был сформирован только из новичков. Пришлось пойти на исключительные меры: отстранить от несения караульной службы начальника караула и немедленно заменить пароль.

Каждый день жизни в лагере помогал нам, учителям, прийти к пониманию очень важной педагогической истины: что бы ни делал с ребятами, делай по-настоящему, всерьез!

 


Дата добавления: 2015-04-11; просмотров: 8; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.097 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты