Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Богдан и Баг

Читайте также:
  1. А. В. Богдановичу
  2. А. В. Богдановичу
  3. А. В. Богдановичу
  4. А. В. Богдановичу
  5. Багатур и Богдан
  6. Богдан и Багатур
  7. Богдан Рухович Оуянцев-Сю
  8. Богдан Рухович Оуянцев-Сю
  9. Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Следственное управление Палаты наказаний,

26 день шестого месяца, первица,

ранее утро

 

Со всклокоченными, слипшимися от морской воды волосами, осунувшийся, в халате с чужого плеча, Баг сидел напротив Богдана, развалившись в мягком кресле, – и вид имел все еще слегка ошалелый, но довольный донельзя. Одной рукой, забинтованной от кисти почти до локтя, он бережно придерживал лежащий на коленях меч, а другой стискивал бутылку эрготоу «Мосыковская особая» и время от времени, на миг прерывая свой рассказ, прихлебывал прямо из горлышка.

…Бросившись в воду вслед за наперсным крестом великомученика Сысоя, Баг настиг реликвию на глубине шагов в тридцать. Крепко ухватив крест здоровой рукой, Баг решил, что пора выныривать, но сразу понял, насколько это будет затруднительно. Ставший словно бы чугунным халат сковывал движения. А уж меч… Но с мечом Баг не мог расстаться ни при каких обстоятельствах. Стиснув бесценный крест зубами и перехватывая меч из руки в руку, Баг кое-как вывернулся из халата. Халат медленно уплыл в темную пучину, а Баг что было сил устремился в противоположном направлении.

На поверхности его встретили волны, чайки, одинокий спасательный круг с надписью «Святой Евлампий» и – унылый, сумеречный водный простор до самого горизонта. Ни парома, ни спасательных катеров в поле зрения видно не было.

Баг надежно пристроил крест за поясом шаровар. В данном положении он, вероятно, счел бы наиболее сообразным двинуться в сторону берега – ежели бы смог определить, где он, тот берег; тучи застилали небо, и сориентироваться по наверняка уже проступившим наиболее крупным и ярким звездам было никак не возможно. Насколько хватал глаз, простиралась водная пустыня, не оживляемая ни единым огоньком. В лицо некстати плеснула волна, и, отплевываясь, Баг загрустил: ему вспомнилось, что он так и не успел сообщить Богдану, кто стоит за совершенными злодеяниями. Ни единая душа на свете, кроме Бага, даже не подозревала о подлой сущности промышленника Хаммера Шмороса. «Нет, рано мне тонуть, рано!» – подумал Баг и, широко загребая, поплыл туда, где, по его представлениям, находилась далекая Александрия.

«Эй! Господин Лобо!» – вдруг услышал Баг знакомый возглас, обернулся и увидел шагах в ста – ста двадцати приближающийся к нему баркас, с которого ему приветственно махал рукой нихонец Люлю. «Как это вовремя», – подумал Баг, приглядываясь. Помимо Люлю там имелись Дэдлиб с Тальбергом – они сидели на веслах, – а также виднелась спина, принадлежавшая некоему субъекту, который, скорчившись, неподвижно лежал на дне баркаса в носовой его части. «Я же говорю, господин Лобо не из тех, кто просто так возьмет и безответственно утонет в каком-то там Суомском заливе! – радостно продолжал Люлю. – И Юлли тоже ни минуты не сомневался, что вы выплывете! Правда, Юлли?» Люлю трепался до тех пор, пока баркас не сблизился с Багом. «Ну-с, господин Лобо, – нагнулся нихонец, протягивая Багу руку, – быть может, вы поднимитесь наконец на борт нашего весьма вместительного судна?»



Баг перебрался через борт и тут же получил от молчаливого Юллиуса его заветную фляжку: Юллиус сделал выразительное лицо и жестом пояснил Багу, что ему непременно следует припасть к содержимому. Баг последовал его совету, и раскаленная жидкость устремилась по пищеводу в желудок, мигом разогрев все тело едва ли не до сладостных подергиваний в членах. «Ч-что это?..» – прохрипел он, когда наконец обрел дар речи. «Это? – повернулся к нему Люлю, – А, это! Ну это… Это „Бруно“. Юлли сам его гонит». Баг впервые увидел на лице у Тальберга некое подобие улыбки. «А между прочим, господин Лобо, – хлопнул Бага по плечу нихонец, – мы тут одно тело выловили… Глядим: плавает. Ручками по воде бьет так жалостно. Пузыри уже стало пускать. Ну Сэмивел и подумал: а вдруг это тело зачем-то еще пригодится господину Лобо, вдруг господин Лобо его о чем-то спросить захочет и вообще…» . Баг ухватил скорчившееся на носу тело за плечо, развернул к себе лицом и с нескрываемым удовольствием увидел, что это не кто иной, как мокрый и дрожащий от холода Дзержин Ландсбергис. «Он еще кричал: я, мол, жертва, жертва политических репрессий, прошу убежища! Убедительно так кричал, – заметил Люлю. – Но мы и сами экстремисты, правда, Юлли?» Юллиус кивнул и поднял вверх большой палец. «Ну так что, нужен он вам – или выбросим его за борт?»



…Бага передернуло. Он поднял бутылку и сделал изрядный глоток.

– Ты не подогрел напиток, – заботливо сказал Богдан, с несказанной симпатией глядя на заметно обросшее черной щетиной лицо напарника. Даже на вид щетина была жесткой, словно стальная проволока.

– А! – Баг махнул бутылкой, которая тут же с готовностью булькнула. – Внутри согреется…

– Ну, а потом набежали наши катера пограничной стражи, спасательные корабли… Мы принялись им махать. Нас заметили, и князь Люлю меня вместе с Ландсбергисом на ближайший катерок пересадил.

– А сами они как же? – спросил Богдан.

– А они отправились прямо на баркасе дальше в Свенску. Этот Люлю сказал, что из-за такого пустяка, как гибель парома, они не намерены менять свои планы, тем более что очень уж настроились в Свенске побывать. Ну, сделали нам ручкой, запустили мотор – и только их и видели…

Баг приложился к бутылке.

– На корабле я тут же пайцзу показал, Дзержина мы связали каким-то канатом, прислонили к рубке, и два часа еще подбирали людей из воды да с лодок. Потом я велел в город плыть поскорей. На этот момент шесть человек еще считались пропавшими без вести, остальных всех подобрали… Ну, а когда приплыли – Ландсбергиса сразу, конечно, в Павильон Предварительного Заключения, а я сюда, отчет писать. А тут и ты как раз, – он потянулся рукой с бутылкой к Богдану и обнял его за плечи. Бутылка булькнула. – Рад тебя видеть.

– А я-то как рад… – ответил Богдан.

– Теперь ты излагай, – потребовал Баг, но ответить напарнику встречным рассказом Богдан не успел. Дверь кабинета открылась, и дежурный вэйбин, растворяя ее во всю ширь перед кем-то невидимым, произнес в коридор:

– Прошу вас, драгоценный преждерожденный. Они оба здесь.

Неторопливо и степенно в кабинет Бага вошел пожилой человек в ярко-желтом дворцовом халате и шапке-гуань с небесной синевы алебастровым шариком Гонца Великой Важности на макушке. Остановился. Обвел кабинет взглядом цепких глаз. Посмотрел на Бага. Посмотрел на Богдана. Они невольно встали.

Тогда гонец сделал к ним еще один шаг.

– Преждерожденный единочаятель Багатур Лобо?

– Я… – сказал Баг, неловко и абсолютно безуспешно пытаясь спрятать наполовину пустую бутыль за спиной.

Гонец вынул из рукава плоский бумажный пакет красного цвета и с легким поклоном подал Багу.

– Э… – сказал Баг, но гонец и не подумал слушать.

– Преждерожденный единочаятель Богдан Рухович Оуянцев-Сю?

– Да, это я, – сказал Богдан и, не в силах справиться с волнением, провел ладонью по щеке. «И мне побриться бы не помешало…»

Гонец, точно повторив все движения, вручил Богдану ровно такой же красный пакет.

– Что это? – спросил Богдан.

– Всемилостивейшее приглашение драгоценной преждерожденной принцессы Чжу Ли на сегодняшний прием во Дворце Всеобщего Ликования.

Богдан застонал.

– Я не могу! – вырвалось у него. Глаза у гонца выпучились. – Нет, правда… Мне жену на вокзал провожать!

– Замучили женщины? – с неким неопределенным, лишь близкому другу дозволительным злорадством тихо спросил Баг. И посоветовал от души: – А ты не женись!

Гонец начал делать долгий вдох, чтобы, по всей видимости, разразиться укоризненной тирадой, но Богдан в лоб спросил его:

– Когда прием?

Наверное, в жизни пожилого гонца это был первый – и, наверное, последний – случай, когда человек, удостоенный всемилостивейшего приглашения, начинал капризничать и спрашивать, в удобное ли для него время принцесса императорской крови затеяла свое мероприятие. Поэтому весь долгий вдох его от ошеломления пропал втуне и ушел на одно лишь короткое слово растерянного ответа:

– В три…

Богдан облегченно перевел дух.

– Успею… – пробормотал он, блаженно заулыбавшись. И тут до него дошло. – Прошу прощения, преждерожденный… Но ведь, насколько мне известно, парадный прием был назначен ровно на полдень?

Гонец снова набрал воздуху.

– Программа приема, преждерожденные, – неторопливо принялся излагать он, – была изменена буквально несколько часов назад в связи с некими новыми обстоятельствами, не вполне известными и мне. Я знаю лишь, что теперь он дается в честь Хаммера Шмороса, который в составе делегации западных бизнесменов недавно посетил Ханбалык и был, в числе прочих, удостоен Высочайшего приема, а на обратном пути в Филадельфию решил сделать однодневную остановку в Александрии, дабы провести ряд коротких консультаций с деловыми людьми улуса. Узнав об этом в одиннадцать часов вечера, принцесса от удовольствия изволила захлопать в ладоши и произнести: «Это для меня большая радость». Затем она милостиво послала меня к князю Фотию Третьему и патриарху Силе Второму с тем, чтобы призвать их немедленно, невзирая на поздний час, прибыть в Чжаодайсо для обсуждения неких сложных пунктов протокола приема, а затем – за вами, повелев на словах передать, чтобы Вы были на приеме всенепременно. Я лишь сейчас сумел вас отыскать.

Когда дверь за гонцом закрылась, напарники некоторое время молчали. Богдан обмахивался драгоценным пакетом, как веером. Баг в два глотка допил свою бутылку и уже собрался было в сердцах запустить ею в предрассветные сумерки открытого окна кабинета, но под взглядом Богдана смирил сердце и аккуратно поставил ее на пол.

– Как думаешь, еч, – спросил он, – меня с моим мечом на прием пустят?

– А меня с моим «макаровым»? – вопросом на вопрос ответил Богдан.

Они еще помолчали.

– А ведь не пустят, – сказал Баг.

– Я бы сейчас чего-нибудь выпил, – сказал Богдан.

Баг искоса глянул на напарника, а потом задумчиво и оценивающе посмотрел на стоящую на полу бутылку.

– У меня там, кажется, осталось на дне несколько капель, – сказал он. – Тебе хватит?

Императорская резиденция Чжаодайсо,

26 день шестого месяца, первица,

день

 

Торжественный прием проходил для Богдана словно бы в ледяном тумане. Он так и не решился выпить хотя бы каплю – не хватало еще, отвозя жену на воздухолетный вокзал, быть за рулем в нетрезвом состоянии. От усталости и потрясений он был ровно мертвый. Все, что оставалось в нем живого – жило лишь благодаря мягкому, солнечному воспоминанию о прощании с Фирузе. Хотя жена смотрела на него уже с почти неприкрытой укоризной – не делая, впрочем, никаких замечаний; она была ласкова, как всегда, и покладиста, как всегда, но смотрела осуждающе. А вот Жанна, тоже поехавшая проводить преждерожденную сестрицу, смотрела уже откровенно озадаченно.

Богдан, не чуя под собой ног, явился домой в десятом часу утра, наскоро привел себя в порядок, перекусил, переоделся в дворцовое парадное платье и прямо в нем, потому что иначе не успел бы после проводов во дворец, повез своих женщин к вокзалу, торопясь успеть на первый сегодняшний рейс в Ургенч.

Уже у самых проходных турникетов верная Фирузе обняла его, коротко всплакнула и сказала: «Береги себя, Богдан. Нельзя столько работать. Подумай о семье». Сказав это, она повернулась к Жанне, неловко переминавшейся чуть поодаль, и проговорила: «Теперь ты поняла, как он нуждается в заботе и опеке?» – «Ох, поняла!» – от души ответила молодица.

А когда Фирузе ушла, они остались вдвоем. Было уже сильно за полдень. Наверное, с минуту оба молчали, а потом Жанна, чуть принужденно улыбнувшись, сказала: «Ты очень устал, милый. Боюсь, тебе не следует в таком состоянии садиться за руль. Я отвезу тебя в Чжаодайсо, оставлю повозку на стоянке и вернусь домой на такси, – запнулась и добавила: – И стану тебя ждать». Слезы умиления выступили в уголках глаз Богдана, он благодарно обнял юную красавицу за ее узкие плечи одной рукой и несильно прижал к себе. Жанна горячо прильнула, дрожа – и они впервые поцеловались.

А теперь парчовая, золоченая, сдержанно гудящая благоговейная толпа под мелодичный множественный перезвон медленно втягивалась в центральные врата зала Взаимодополняющего Слияния, и рядом с Богданом был лишь его замечательный напарник с романтично забинтованной рукой, бодрый, свежий и полный сил. И даже эрготоу от него почти не пахло: видимо, Баг успел пожевать ароматных мятных шариков и съесть отрезвляющего рыбного супа пяти вкусов.

Баг наклонил голову к Богдану, и на высокой парадной шапке тихо звякнул удостоверяющий его принадлежность к силовому ведомству серебряный бубенец с красной яшмой внутри.

– Не представляю, как я сдержусь, когда покажется Хаммер, – тихонько проговорил Баг. – Если принцесса или хотя бы князь не ткнут в него пальцем и не скажут: «Подлый заказчик!» – просто не представляю…

– У нас нет никаких доказательств, – безнадежно ответил Богдан. – Если бы мы рискнули оставить Ясу у Ландсбергиса и дождаться, когда она окажется у Шмороса, чтобы взять с поличным уже его самого…

– Это был бы совершенно запредельный риск.

– В том-то и дело. И, кроме того, передача наверняка была бы осуществлена через многих посредников, и скорпион тут же бы надежно спрятал добычу… А чтобы требовать через международную полицию обыска в его бесчисленных особняках, нам опять-таки потребовались бы неопровержимые доказательства…

– И еще не факт, что нашли бы.

– Точно.

Постепенно удостоенные приема заполнили предназначенную для них часть огромного зала, равномерно распределившись в пространстве между двенадцатью алыми колоннами, символизировавшими двенадцать созвездий Зодиака. В первых рядах Баг разглядел рыжеватую бороду великого наставника Баоши-цзы. С пресс-галереи в зал и на тронный помост, покамест еще скрытый алой ширмой, украшенной вязью из тканых золотом иероглифов «Взаимодополнение» и «Слияние», целились вниз бесчисленные телекамеры и микрофоны.

Вдоль стен навытяжку стояли отборные вэйбины из Управления внутренней охраны в изукрашенных одеяниях; сверкающие алебарды с алыми кистями в их руках частоколом глядели в потолок.

Величаво и неспешно лавируя между приглашенными и раздавая благословения, к напарникам приблизился сам патриарх. К стыду своему, Баг и Богдан заметили его уже тогда, когда его святейшество Сила Третий был совсем близко, и едва успели склониться в почтительном поклоне.

– Поднимите головы, чада возлюбленные, – мягко сказал патриарх. – Я сошел в зал специально повидаться с вами.

И Багу, и Богдану показалось, что в светлом взгляде патриарха, устремленном на них, скользнуло сострадание.

– Вероятно, это не совсем соответствует правильным церемониям, – проговорил патриарх, – но я по-человечески хочу сказать вам: спасибо. Православная Церковь Христова не забудет вашего подвига. А еще… – патриарх умолк на мгновение, а когда заговорил сызнова, уже и в голосе его напарникам послышалось горестное сочувствие. – А еще я хочу сказать вам: будьте мужественны и неколебимы. Что бы ни случилось. Веруйте. Твердо уповайте и веруйте, чада! И воздастся вам.

Он осенил Богдана крестным знамением, повернулся и так же неторопливо, как подошел, удалился в сторону бокового выхода, чтобы, обойдя зал по наружной галерее, выйти к началу церемонии на тронный помост. Его место было ошую от принцессы. Левая сторона, сторона сердца, всегда считалась в Цветущей Средине главной из двух.

– Ты понял, что он хотел сказать? – тихонько спросил Баг, когда Сила Третий скрылся за фигурами придворных.

– Ни в малейшей степени.

– Вот и я ни рожна. Но, чувствую, нам еще предстоят сюрпризы…

– Жаль, не получилось еще раз переговорить наедине с напарницей Ли.

Баг только вздохнул, а перед мысленным взором его, словно бы в теплой медвяной дымке, вновь возникло сладостное видение: маленькая изящная ручка с удлиненными сиреневыми ногтями, лежащая на высокой, затянутой тончайшим шелком груди.

– Жаль, – согласился он и сглотнул горячий ком, заполнивший горло.

Торжественно ударили гонги. Басовито запели фанфары. Гвардейцы с небесной четкостью и единовременностью взяли алебарды «на караул». Толпа шевельнулась в последний раз, выстраиваясь сообразными рядами. Столько высокопоставленных персон сразу ни Баг, ни Богдан не видели доселе в жизни ни разу. Дворцовые служители подхватили края ширмы, и раздвинули ее, открывая взглядам тронный помост.

«Вот она!» – вздрогнув от волнения, подумал Баг.

«Как-то там Фира?» – едва не падая от изнеможения, подумал Богдан.

Восседающая на срединном троне принцесса, ослепительно сверкая золотом одеяний в лучах осветительной техники, глядела в зал поверх голов с отстраненной благосклонностью.

– Дорогие ордусяне! – начал известный своими демократическими взглядами великий князь Фотий, с державой и скипетром в руках грузно поднявшись с правого трона. Даже отсюда видно было, как в его окладистой бороде, высвеченные юпитерами, серебром вспыхивают нити благородной седины. Тяжелые бармы, словно дроблеными радугами, отсверкивали драгоценными каменьями. – Сограждане! Нынче у нас знаменательный день…

«Как она прекрасна!» – думал Баг.

«Как-то там Жанна?» – думал Богдан.

– Любезные нашему сердцу подданные! – не вставая, звонко начала принцесса, когда великий князь закончил. – Уважаемые гости страны! Небу было угодно, чтобы события последних нескольких дней выстроились в череду, находящуюся под влиянием стихии созидания…

Патриарх, с посохом в руках сидящий на левом троне, величаво кивнул.

«Кто я для нее? – изнывал Баг, вслушиваясь в чарующие звуки ее голоса и не слишком-то обращая внимание на слова. – Никто… Никто!!»

«Воздухолет, наверное, уже приземлился, – изнывал Богдан, тоже почти не слыша слов принцессы. – Бек обещал встретить дочку прямо у трапа, вместе со всем своим тейпом… Только бы роды прошли хорошо. А если при генетическом разборе что-то напутали, и родится мальчик?»

«Наверное, никогда, – растравлял себе душу Баг, – общественная двигаемость в нашей стране не достигнет такого уровня, чтобы я, рядовой сыскарь, мог прямо сказать принцессе крови: милая Ли! И отныне я…»

«Наверное, я напрасно, – растравлял себе душу Богдан, – не выпил те несколько капель с донышка…»

Оба вернулись к действительности лишь когда уста принцессы произнесли ненавистное обоим имя.

– …Особо мы хотели бы отметить вклад в дело развития экономических и культурных связей между Западом и Ордусью, сделанный выдающимся финансистом Хаммером Шморосом. Приблизьтесь, сэр.

От маленькой, компактной группы гокэ отделился и с несколько небрежным поклоном подошел к тронному помосту одетый в прекрасное европейское платье, среднего роста и средних лет мужчина, с загорелым вследствие правильного образа жизни – а может, вследствие солярия, кто варваров поймет, – приятным глазу, открытым и решительным лицом.

«Вот он каков в натуре», – подумал Богдан.

«Вот он каков. В натуре!» – подумал Баг.

На экранах своих компьютеров они уже насмотрелись на Шмороса во всех видах.

– Учитель сказал: тот, кто разевает рот на чужую пампушку, часто остается голодным. К вам, дорогой сэр, эти мудрые слова относятся, быть может, менее, чем к кому бы то ни было из наших заморских партнеров. На протяжении почти полутора десятилетий, – говорила принцесса, – вы не покладая рук и не жалея сил трудились на ниве взаимодополняющего слияния. Ваше трудолюбие выше всяких похвал, и может быть уподоблено лишь вашей вспроницающей искренности…

«Эх, если бы напарница Ли знала, с кем говорит!» – подумали оба напарника разом. Их буквально колотило. А принцесса превозносила заслуги Шмороса, чествовала его, славословила, и не было этой пытке конца.

Шморосу все было нипочем. Он стоял и, слегка склонив голову, хладнокровно слушал эти, как у них там говорят, дифирамбы; и, похоже, воспринимал их, как должное. У него явно не было совести.

– Мы долго размышляли над тем, как одарить вас за ваше бескорыстное служение и деловую сметливость, проявленную на поприще взаимодополнительного слияния, – говорила принцесса. – Ваши заслуги велики, как гора Тайшань, и широки, как река Янцзы. Они беспредельны, как Небо, и плодоносны, как Земля. Награда должна соответствовать им.

В зале постепенно нарастало напряжение. Никто ничего не понимал, церемония как церемония – но даже для непосвященных неумеренные хвалы в адрес одного из, в общем-то, многих западных деловых партнеров Ордуси начинали выглядеть чрезмерными. Похоже, и сам Шморос это почувствовал. Он коротко оглянулся назад, на почтительно замершие ряды сановников, затем, как-то искательно, на своих. В его взгляде отчетливо читалась растерянность.

– Вчера, узнав о вашем близком приезде, мы призвали святого патриарха Силу и великого князя Фотия, чтобы посоветоваться. И сообща мы решили эту нелегкую проблему. Мы знаем о вашем, сэр, благородном пристрастии к произведениям изящных искусств и редкостных рукомёсел. Всему свету известно, что такое для Александрийского улуса, и тем самым для Цветущей Ордуси в целом, Драгоценная Яса Чингизова, в течение многих веков под неусыпным оком верных подданных хранившаяся в Патриаршей ризнице Северной столицы. Это – наша общая гордость, это наше общее достояние, это наша общая святыня. В знак одобрения ваших, сэр, трудов, в надежде на дальнейшее укрепление экономических связей, мы милостиво даруем ее вам!

Пол поплыл под напарниками, и стены удалились в какой-то адский мрак.

– По-моему, я все-таки утонул в Суомском заливе и попал к Янльло на трезубец… – пробормотал Баг.

– Это… – выпучив глаза, только и смог выговорить в ответ его напарник. Вероятно, если бы он допил капли с донышка, то сказал бы больше.

Обращенная к залу спина Шмороса стала очень напряженной. А потом он вновь коротко оглянулся, нервно облизывая губы – и взгляд его шустро обежал весь зал, словно в поисках пути для побега.

Но не было подвоха. Заглушив пробежавший по толпе изумленный шепоток, запели фанфары, трое служителей вышли из боковых врат зала церемониальным медленным шагом, и на руках у срединного из них лежала…

Яса!!!

Та самая, которую только сегодня ночью извлек Богдан из подмышки мерзкого Ландсбергиса! Та самая, которую в ранний утренний час торжественно передали вместе с крестом Сысоя прямо патриарху, специально приехавшему по такому поводу в ризницу! Та самая!!!

Служители замерли перед Шморосом, словно он принимал у них парад.

Было ясно, что Шморос в растерянности. В недоумении. Возможно, даже испуган. Не говоря уж о том, что столь ошеломляющая, законная, на глазах у всего честного народа передача ему вожделенной Ясы – буквально через несколько часов после того, как окончилась неудачей попытка ее похищения (он наверняка уже знал об этом), – выглядела просто невероятно, тревожно; но даже более того! Ни с того ни с сего получить в дар национальное достояние великой страны, многовековую святыню… опять-таки при всем честном народе, перед сотней объективов телекамер всех мировых агентств…

Шморос не мог не понимать, что такой кус – не по нему.

Чем бы ни руководствовалась принцесса, что бы ни скрывалось за ее словами и действиями – такой кус нельзя было кусать. Это было ни с чем несообразно.

Замерший в напряжении зал не мог не заметить, что превознесенный до небес миллиардер находится в затруднении. Ему стоило лишь встать, на европейский манер, на одно колено, сказать: «Драгоценная принцесса, я не могу это принять! Обещаю и впредь… но такой подарок меняет местами верх и низ, перемешивает Небо и Землю, путает распорядок мужской стихии Ян и женской стихии Инь в мироздании»… И инцидент был бы исчерпан.

И все вздохнули бы с облегчением.

В том числе, вероятно, и сам Шморос.

Но миллиардер колебался лишь несколько коротких мгновений. Он был варвар. Жадность пересилила.

Напарники уже не слушали, как он рассыпается в благодарностях, как обязуется и впредь верно и конструктивно служить престолу и всей экономике Ордуси… Главное уже произошло. Акт передачи частному лицу святыни целого народа состоялся. На глазах всего света. И не перевернулся мир, и подпорки, на которых держатся Небеса, не подломились. И Александрию не затопило, и Ханбалык не провалился в тартарары. И ни принцесса, ни заокеанский гость даже не охрипли. Все было, как всегда.

Надо было видеть руки Шмороса, когда они тянулись к Ясе. Надо было видеть.

– Так вот что имел в виду патриарх, – прошептал Баг.

– Пожалуй, несколькими каплями с донышка я сегодня не обойдусь, – ответил Богдан.

Баг угрюмо кивнул, и шарик на его шапке глухо звякнул.

Харчевня «Алаверды»,

26 день шестого месяца, первица,

вечер

 

На сей раз Ябан-ага мог быть доволен. Он и был доволен. Хотя преждерожденный Лобо, как и в прошлый раз, пришел не один, а со своим бледным спутником, он заказал несколько различных салатов, в том числе и фирменный горский салат с медузами, пару блюд острого мяса по-сычуаньски, а также шесть бутылок пива и большую бутыль особой московской эрготоу. То и дело провозглашая малопонятные окружающим тосты, с каждой чаркой все громче и разгоряченнее, два почтенных гостя принялись, на радость и самому Ябан-аге, и остальным его посетителям, беседовать о мудрой прозорливости начальников и суровой доброте духовенства.

– Как она могла? – с болью и отчаянием повторял Баг, мотая головой и запивая эрготоу из чарки пивом из кружки. – Нет, ты мне скажи, еч Бог…

– Не богохульствуй! – отвечал Богдан, нетвердой рукой помахивая перед носом у напарника палочками с зажатым в них прозрачным плечиком медузы, только сегодня поутру доставленной Ябан-аге из его родного Приэльбрусья.

– Прости, зануда… – покаянно заявлял Баг и, перегибаясь через стол, пытался поцеловать Богдана. – Нет, ты мне скажи: как она могла? Я же… я… следы ее лобзать…

При этих его словах вечно опущенные веки йога Гарудина ощутимо дрогнули, и кружка перед ним с громким хлюпаньем опустела. Расторопный Ябан-ага тут же побежал к нему с добавкой.

– Нет, ты мне скажи… – продолжал Баг. – Ты скажи. Вот я, простой ордусский мужик. И ты – простой ордусский мужик. Ну, пусть минфа там… это ты на службе минфа и все такое, а по сути – простой ордусский мужик. И скажи. Вот я не понимаю. Ей что, не сообщили? Или это у нас теперь новая сообразная церемония такая сделалась – паразитам дарить самое дорогое?

– Я не знаю… – беспомощно отвечал Богдан.

– Его же надо было вязать!

– Доказательств нет… И – он же гокэ, иностранец…

– Хорошо. Теперь ты меня поправь, да? Иностранец. Если его нельзя вязать только из-за того, что он иностранец, тогда я так понимаю, что все его соотечественники могут рассматриваться, как укрыватели. Правильно? А еще в древности было сказано: наказания бывают пяти видов. Позорящая татуировка, битье палками, обращение в рабство, четвертование и поход армии с целью умиротворяющего вразумления. Соображаешь, минфа? Я тебя, что ли, истории законов учить должен? Поход вразумляющей армии! Стало быть, не подарочки им делать за наш с тобой счет, а… – Баг резко взмахнул забинтованной рукой, и его голова, подпертая здоровым кулаком, едва с этого кулака не сорвалась. – Если много людей провинилось по одному и тому же делу, да к тому же часть из них вооружена, нет иного способа их наказать, кроме как при помощи похода вразумляющей армии!

Веки йога Гарудина снова дрогнули.

– В таком деле, как поход вразумляющей армии, – чуть заплетающимся языком ответил Богдан, – часто бывает много справедливости, но никогда не бывает много человеколюбия. Понимаешь, еч Баг? Последнее это дело – поход вразумляющей армии…

– Понимаю… – уныло и совсем тихо ответил Баг. Помолчал. – Так и что нам теперь? Этот скорпион небось уже в Филадельфии своей, камушками на окладе любуется…

Богдан немного подумал и пожал плечами.

– А я знаю! – вдруг сказал Баг просветленно и разлил еще по одной.

Веки йога снова дрогнули, и кружка перед ним опустела до половины. Каким-то чудом то ли услышав, то ли увидев это, Баг всем корпусом повернулся в сторону йога, помахал забинтованной рукой и, всерьез встревожив остальных посетителей, запросто гаркнул:

– Частишь, Гаруда!

Аскет чуть кивнул.

Напарники выпили, и им стало совсем невмоготу.

– Давай споем, еч Богдан, – вдруг тихонько попросил Баг. – Жанка, пока ехали, говорила – ты много песенок знаешь хороших… Давай споем. Я подпою…

– Давай, – согласился совсем засмурневший Богдан. – Что бы такое… – Задумался. – Вот, давай! Она хорошая, древняя…

И поначалу негромко, приноравливая голос к ноте, а потом все раздольнее и надрывней, он начал:

 

На Тайване-острове, или под Чарджоу,

Русскому с татарином все равно где жить –

Родина есть Родина! Лапти, эрготоу…

Так скроила матушка – и не перешить…

 

Где-то на улице неподалеку протрещал, приближаясь, и смолк чей-то мотоцикл.

– Правда, хорошая песня, – несколько невнятно из-за подпирающего подбородок кулака и щеки, сдвинутой этим кулаком к уху, выговорил Баг. – Правильная… только грустная.

– А ты думал? Когда что-нибудь правильное скажешь, почему-то всегда грустно. Ну, давай вместе… три, четыре!

И, на радость млеющему за стойкой Ябан-аге и замершим в благоговении посетителям его кабачка, они все-таки обнялись поверх стола и, слаженно и размашисто мотая головами, грянули в полный голос, на две глотки, со слезой:

– Родина есть Родина!..

Мелодично прозвенели колокольцы входной двери, и все взгляды невольно обратились ко входу. В наступившей тишине кто-то из посетителей отчетливо сказал, с некоторой плотоядностью причмокнув губами:

– Какая штучка!

На площадке, возвышающейся над полом харчевни на высоту семи ступеней, у самой закрывшейся двери, стояла, оглядываясь и, видимо, слегка ослепнув в прокуренном сумраке харчевни, молодая девушка в кожаной, западного кроя широкой куртке, джинсах, плотно облегающих полные, стройные ножки, и огромных, в пол-лица, защитных очках. Длинные распущенные черные волосы ее стелились по плечам и ниспадали на спину.

– Не к вам, певцы? – сказал другой голос насмешливо, и несколько человек захохотали. Действительно, представить себе эту эстрадную красотку, хлесткую, словно первый ожегший спину прутняк, рядом с уже не слишком молодыми, неказистыми, подвыпившими мужиками, Бог знает во что обряженными – переодевались они у Бага, впопыхах, чтобы Богдану не заезжать домой и чтобы успеть выпить и разойтись пораньше, не обижая заждавшуюся Жанну (тогда у них еще была надежда, что они выпьют аккуратно и разойдутся засветло)… словом, представить ее с ними за одним столиком было совершенно невозможно.

Третий голос сказал:

– Крошка, подсаживайся!

Баг грозно оглянулся и положил руку на меч.

Йог Гарудин сильно шевельнул опущенными веками. Со множественным бульканьем, хлюпаньем и скворчанием стоявшие на всех столиках, кроме столика напарников, рюмки, кружки, стаканы и фужеры разом опустели. Сделалось удивительно тихо.

В этой тишине особенно отчетливо зацокали неторопливые каблучки. Держась очень прямо, ни на кого не глядя, девушка спустилась в харчевню и прямиком пошла к Багу и Богдану какой-то невероятно изысканной, строгой и гордой походкой. Знакомой походкой…

Она села рядом с ними на свободный табурет, сняла очки и, расправляя волосы, встряхнула головой.

Подбородок Бага все-таки свалился с его кулака.

– Матерь Божья… – пробормотал Богдан, слегка трезвея.

– Единочаятельница Ли… – с блаженной улыбкой пробормотал Баг.

– Тс-с, – сказала принцесса. – Ваш начальник, еч Баг, Редедя Пересветович Алимагомедов, подсказал моему порученцу, где вас найти. Простите, что не могла вас предупредить. Я вижу, – она покосилась на бутылки и чарки, – вы сильно расстроены.

– Мы… ну… – сказал Баг.

– Ну… мы… – сказал Богдан.

– Я сейчас объясню… молчите, я должна объяснить. Вы имеете право знать, – она вздохнула. – Когда имя заказчика преступления стало известно, я тоже была расстроена. Не мне учить вас, драг ечи, основному правилу человекоохранительной науки: наказание преступника должно быть неотвратимым. Не столь уж важно, каким оно будет – прутняки, или бритье головы, или что-то еще. Не столь уж важно, будет ли оно жестоким или мягким. Самое главное – чтобы оно было неотвратимым. А тут… – Она запнулась и не стала продолжать, лишь снова встряхнула головой. – Иначе нам было его не достать. Никак не достать. А ведь это несправедливо – если бы несчастные Ландсбергисы оказались на всю жизнь в тюрьме, а главный преступник гулял бы на свободе… Помните, Учителя спросили: «Что вы думаете о том, что на зло надо отвечать добром?» Учитель ответил: «Как это? Добром отвечают на добро, а на зло отвечают по справедливости»… Этот человек мог бы не брать Ясу. И не был бы наказан. Но он выбрал сам. Вся страна, весь мир видели, как от варварского вожделения тряслись его руки… и как мы сами вложили в эти нечистые руки нашу национальную святыню. Вся страна… И мне, и батюшке, – она грустно улыбнулась, – пришлось рискнуть утратить любовь народа… а выше этого для нас ничего нет. Весь народ негодует на сделанную властью ошибку и гневается на жадность варвара. Весь народ, как один человек, хочет, чтобы ошибка была исправлена, а варвар – наказан. А когда император просит Небо и Землю о том, чего хочет весь народ и в чем сходятся главы всех улусов, Небо и Земля подчас идут императору навстречу.

Она помолчала, машинально крутя в пальчиках полупустую чарку Бага. По сиреневым длинным ноготкам бегали шустрые маленькие блики.

– Через полчаса после окончания церемонии передачи Ясы батюшка лично совершил моления в Храме Земли и в Храме Неба. А через некоторое время с пятнадцати из восемнадцати наших молибденовых месторождений пошли панические шифровки о том, что вся геологоразведка была ошибочной, и машины начали загребать совершенно пустую породу… Молибден пропал. Так, кстати, мы доподлинно узнали, какие из месторождений он еще не успел откупить.

Напарники слушали, затаив дыхание.

– Считайте, он разорен. Через две-три недели его имущество пойдет с молотка. Он продаст и Ясу. И тогда ее купит некий никому не известный, несметно богатый тибетец и увезет в Дарджилинг. Но вместо Дарджилинга Яса вернется в Александрию. И будет великий сабантуй.

– Но… – пробормотал Баг. – А если он не продаст?

Принцесса задумчиво помолчала.

– Он неплохой, в сущности, человек… Любит, понимает и ценит произведения искусства, а деловые его способности вообще выше всяких похвал. Однако… Чтобы остаться нищим, но с Ясой, нужно быть бескорыстным и преданным почитателем культуры. А он – варвар. Когда встанет выбор между… между чем бы то ни было – и деньгами, он выберет деньги.

Принцесса встала.

Напарники шевельнулись было следом, но она удержала их, оказав им неслыханную, невообразимую честь – на миг положив свои ладошки им на плечи.

– Не надо меня провожать, – сказала она тихо. – Мне придется высоко поднимать ногу, чтобы сесть на мотоцикл… Я не хочу, чтобы вы это видели. Вы знаете, кто я, а для принцессы подобные телодвижения – совершенно несообразны.

«Как безупречно она воспитана!» – с умилением и восторгом подумал Баг.

«Будь здесь кто-нибудь из варваров, – с философическим расслаблением подумал Богдан, – он решил бы, что наша жизнь полна лицемерия, коль скоро мы так блюдем условности… Варвару и невдомек, что это просто уважение друг к другу. Ведь когда нет войны, нужды, страданий, позволяющих одному жертвовать собой для другого, как еще выказать уважение? Только соблюдая условности…»

Принцесса благосклонно и тепло взглянула на Богдана.

– Прощайте, благородный и высокоученый минфа, – сказала она. – Теперь у вас нет повода огорчаться, не пейте больше.

Затем она перевела свой небесный взгляд на Бага. Несколько мгновений смотрела на него неотрывно – и глаза ее затуманились. Казалось, ей совсем не хочется уходить. Казалось…

– Прощай, храбрый Чжучи, – сказала принцесса, повернулась и, на ходу опуская очки на глаза, быстро и решительно пошла к выходу.

Голова Бага сызнова свалилась с подпиравшего ее кулака. Какое-то время Баг пытался сообразить, что, собственно, произошло – и вскочил. Загребая воздух руками, он сделал несколько нетвердых шагов вслед за принцессой, потрясенно бормоча:

– Мэй-ли… Милая моя…

Дверь шумно захлопнулась – и протяжно, печально запели в тишине колокольцы.

Эпилог


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 6; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Богдан Рухович Оуянцев-Сю. Загородный дом Великого мужа Мокия Ниловича Рабиновича, | Багатур Лобо. Апартаменты Багатура Лобо,
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.053 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты