Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Алис-Спрингс




 

Теодор Штрелов был сыном миссионера. Он вырос среди детей племени аранда, свободно говорил на их языке и заносил в дневники свои наблюдения и описания всех церемоний, которые ему довелось увидеть. Его записи и зарисовки хранятся в музее Центральной Австралии, практически в центре Алис-Спрингс, куда от Бесвика можно за один день добраться на автобусе. Желая увидеть их, я миновала темные витрины, полные экзотических камней и чучел опоссумов, и прошла через невзрачную дверь в треугольную комнату, в которой было четыре стула, телефон и еще что-то, похожее на двустороннее зеркало. Я почувствовала себя героиней шпионского фильма или человеком, оказавшимся в самом сердце тайного культа.

Сев на стул, я некоторое время смотрела на телефон, размышляя, достаточно ли у меня оснований набрать нужный номер и попросить предоставить данные, чтобы узнать больше об охре. А потом поднялась и покинула комнату, так и не взяв в руки трубку. Записи Штрелова считаются секретными, причем настолько, что в 1992 году их даже конфисковали у его вдовы и поместили на хранение в сейф музея, дабы старейшины аборигенов или антропологи могли обратиться к ним в случае необходимости. Я решила, что будет неправильно попытаться заполучить их. Лучше расспросить специалистов или перелопатить горы книг в библиотеках. Пускай я получу меньше информации, зато сделаю это честно. К своему удивлению, тем же утром я обнаружила в соответствующем отделе публичной библиотеки Алис-Спрингс часть нужных мне сведений. Это были записи все того же Штрелова, но уже без грифа секретности. Итак, я прочитала о священном ритуале, который помог мне понять, почему красную охру так почитали.

Жарким летом 1933 года четверо старейшин племени лориджа пригласили Штрелова посмотреть на церемонию дождя в местечке неподалеку от Алис-Спрингс. Он описал, как мужчины на подходе к пещере били в щиты и бумеранги, предупреждая таким образом предков о своем прибытии, а потом достали три священные дождевые палочки, которые назывались чуринга. Две из них были тонкими жердями, размером и формой напоминающими диджериду, и представляли братьев дождя, путешествовавших по центральной пустыне в еще начале времен. Третья была поменьше и символизировала двух внуков этих самых братьев: прожорливых младенцев, требующих крови.



Их жажду участники ритуала объектов удовлетворили после полудня. Дабы почтить память предков дождя, четверо добровольцев с радостью взялись за работу, перевязывая себе руки и вскрывая вены на предплечьях, писал Штрелов. У всех четверых возникли затруднения: кровь никак не хотела идти, и первые пять минут они разбивали и откалывали подходящие осколки стекла, а затем надавливали на раны. Когда кровь наконец потекла, они быстро обрызгали ей чуринга, а затем потолок, центр и стены пещеры. Это была самая кровавая (в смысле объема вылитой крови) церемония, какую только доводилось видеть Штрелову.

Сама церемония описана сухо и прозаично, однако в примечании Штрелов указывает, что ему пришлось подкреплять себя в ходе этой «оргии кровопускания» несколькими добрыми глотками виски, и даже после этого он вынужден был смотреть на происходящее через объектив камеры, стоя в стороне, чтобы не стало совсем уж дурно. День выдался жаркий, и запах крови сшибал с ног. Штрелов писал, что у лориджа имелись особые ритуальные предметы, поскольку их чуринга никогда не окрашивались красной охрой, их нужно было довольно часто орошать человеческой кровью. Позднее Штрелов предположил, что красная охра могла заменить кровь, но подчеркивал, что это всего лишь догадка.



После окончания церемонии песок, в который впиталась кровь, затаптывали, пока не исчезли все следы. Мужчинам предписывалось соскрести все следы с рук и помыться перед возвращением домой. Важно, чтобы женщины не почувствовали запах крови, пишет Штрелов. Я припомнила историю, которую несколько недель назад один человек шепотом поведал мне за пивом. Один его знакомый, который в середине 1990-х годов присутствовал на церемонии инициации, беспечно оставил красную охру на руке, и ее могли увидеть женщины. Таким образом, он принес нечто опасное в мир, в котором это невозможно обуздать, за что виновный и был сурово наказан, и его якобы насмерть закололи копьями.

В Алис-Спрингс узоры аборигенов встречали меня повсюду: на вышивках и ковриках, футболках и диджериду и, конечно, на полотнах – в десятках магазинов искусства, вытянувшихся вдоль главных улиц города. На Северной территории в начале своего путешествия я смогла увидеть лишь несколько рисунков охрой, в которых было очевидно определенное развитие стиля, осуществленное художниками, перебравшимися из Кимберли на северо-запад. Они до сих пор используют охру, однако покрывают ею значительные поверхности, по сравнению с прежними точечными и линейными орнаментами. Одним из таких наиболее влиятельных художников был Ровер Томас (1926–1998). Его картины похожи на шкуры кенгуру, туго натянутые и подколотые белыми булавками. Он не рисует страну, а скорее обертывает ее цветным покрывалом, – это примерно то же, что американский художник Кристо сделал с Рейхстагом в Берлине. Ровер Томас брал темно-каштановый и рисовал небо цвета горького шоколада, при этом он использовал естественные красители, часто смешивая их со смолой, добытой в лесах. Однако большая часть полотен в Алис-Спрингс привезена из Центральной пустыни – это яркие акриловые холсты, все в узорах из точек, колец, пятен и концентрических кругов. Если бы нечто подобное создали в Европе или Америке, картинам тут же прилепили бы ярлыки вроде «абстрактного экспрессионизма» или «неопримитивизма» и знатоки без конца обсуждали бы следы влияния Хоана Миро и Пабло Пикассо! Однако эти полотна составляют часть самобытного художественного наследия Австралии, и хотя подобные параллели проводились, они не слишком важны. Многие картины имеют названия вроде «Две Змеи Сновидений», «Динго Сновидений», в которых часто зашифрованы объяснения иконографии: например, концентрические круги означают водный источник, овалы – щиты, а маленькие волнистые линии – сидящих у костра людей.



Картины, если смотреть на них достаточно долго, обладают оптическим эффектом, сходным с играми «магический глаз»: «позади» очевидной картинки располагается другая, которую удается рассмотреть, только сфокусировавшись на точке за пределами рисунка. Подобно сияющим краскам красной охры Арнемленда и Южной Австралии, о которых я столько слышала, картины Центральной пустыни – своего рода переворачивание реальности.

 

Утопия

 

Семья Петьярре – выходцы из местечка Утопия. Не знаю, что меня заинтриговало, то ли название, то ли стиль, которому присущи характерные контрасты, но решила съездить туда, и в этот раз мне повезло: я получила приглашение от Саймона Тёрнера, администратора по вопросам искусства, который выступал в качестве посредника между художниками и продавцами. Поселение находилось в ста километрах к северо-востоку от Алис-Спрингс. Чтобы попасть туда, нужно свернуть на восток с шоссе на пыльную дорогу, а потом на север, на еще более пыльную колею. Километр за километром земля остается плоской, сухой равниной с вкраплениями эвкалиптов. Затем неожиданно маленький подъем, и уже метров через десять вы словно оказываетесь в другом мире. Аборигены, описывая эту местность, называют ее Горой Ящерицы Сновидений или Сливовым Бушем Сновидений и рассказывают о ней удивительные истории или изображают посредством точечных рисунков. На взгляд чужака, местность просто стала более зеленой и веселой. Но у меня почему-то возникло предчувствие, что сейчас я попаду в другой мир. И через несколько километров я действительно в него попала.

Утопия получила свое имя задолго до того, как там возникло поселение, так что название не столь иронично, как может показаться. Это странное, какое-то смещенное пространство. Разбросанные тут и там скопления домиков, выстроенных без всякого плана и разделенных деревьями, дорожками и «горбами» из рифленого металла, окруженными матрасами и обрывками грязной одежды. Там многие останавливались в жаркие летние ночи. Мне встретился круглосуточный магазин, в котором дорогие телевизоры соседствовали с дешевым белым хлебом, а еще игровая площадка со сломанными качелями, на которой играли без присмотра полуголые дети.

Утопия – пример децентрализованной общины, в которую входит шестнадцать районов. Меня пригласили в главный, Юэндуму. Это было первое «сухое» поселение аборигенов из всех, где мне удалось побывать, место, которому не угрожали разливы рек, а значит, безопасное, особенно для местных женщин и детей; правда, жизнь здесь сопряжена с другими проблемами, по большей части связанными со скукой и сонливостью. Ужасно потерять свою землю, ну, а уж если земля воплощает и духовное содержание, как всегда в культуре аборигенов, то найти замену очень сложно. Кочевая жизнь имеет свою цель: если тебе не нужно никуда идти, что ты будешь делать? В первое же утро, когда я отправилась на прогулку, какие-то женщины заманили меня в свой «лагерь». Снаружи он выглядел как обычный дом с верандой, но внутри напоминал бункер, из тех, где мы играли в детстве: промозглый и сырой, покрытый граффити. У одной женщины под глазом красовался синяк. Хозяйки пригласили меня, потому что хотели узнать, могу ли я повлиять на местного координатора по искусству, чтобы тот достал им новые холсты.

«Закончила этот, – сказала женщина, показывая на картину, изображающую ее „страну“ в виде крошечных точечных узоров ярко-красного и белого цветов. – Без нового холста делать нечего».

Позднее я посетила вместе с Саймоном местный центр искусства, полуразрушенный дом, хоть и построенный совсем недавно. Многое в этих поселках стареет чересчур быстро. Внутри всего одна комната. Дверцы несгораемого шкафа были сняты с петель, и хлам едва не вываливался на пол; снаружи половину вывески закрывал знак, запрещающий входить в студию с собаками. Это небольшое здание изначально не предназначалось для розничной торговли, ведь частные коллекционеры редко добираются до Утопии. Когда-то здесь работали над созданием картин, хотя сейчас это скорее пункт выдачи холстов и денег за проданные картины.

Утопия – родина недавно умершей Эмили Кейм Кнгваррейе, одной из самых известных художниц Австралии, ее картины даже использовались в качестве свидетельства в слушаниях о правах на землю. В Утопии живописью часто занимаются именно женщины, и едва ли не все они собрались тем утром в центре, принеся последние работы и требуя новых холстов, пока дети играли на грязном полу. Художницы выполнили свои полотна в манере точечного орнамента, готовые картины напоминали весенний луг, полный ярких цветов, если бы мы рассматривали его затуманенным глазом откуда-то сверху.

– Что ты хочешь сказать этим? – спрашивал Саймон каждую из женщин.

– Белое – это цветы, – объяснила одна из художниц.

– Какие именно?

– Цветы ямса, – терпеливо отвечала она.

Названия некоторых картин за утро поменялись от «Прячущегося эму» до «Сливового буша сновидений» и обратно. Никто не выказывал признаков беспокойства, и как только все вопросы о цене были улажены, Саймон переходил к следующему полотну.

Эмми Нельсон Напанпакан в прошлый раз не выдали холст, поэтому сейчас она была в отчаянии. Художница придумала сюжет для «Ведьмы Сновидений», картины, которая расскажет, как найти лекарства в буше.

– Вот на эту похоже, – показала она на чужой холст, на котором наползали друг на друга яркие пятна розового и желтого. – Но никакого розового, – решительно добавила Эмми, объяснив, что у нее на картине будет только четыре краски – желтая, красная, белая и коричневая.

Тем утром мне отчаянно хотелось немного понять картины аборигенов, уяснить, что именно позволяет им изображать «землю» или рассказ про эру сновидений, чтобы ценить полотно не только за эффектные краски.

– А почему нельзя использовать розовую? – спросила я.

– Белым покупателям не нравится.

Это одна из любопытных черт искусства аборигенов. Покупатели хотят «аутентичности», но никто толком не знает, что под этим подразумевается. Похоже, важнее всего для них то, что картина написана аборигеном. Когда в 1997 году выяснилось, что под именем знаменитого «туземного» художника Эдди Буррупа скрывалась восьмидесятидвухлетняя белая женщина Элизабет Дьюрак, разгорелся скандал общенационального масштаба. А тот факт, что художник-абориген испытал глубокое проникновение в природу, делает картину еще более «ценной». То, что «белые парни», покупатели, требуют картин, написанных натуральными красками, также свидетельствует об их поиске этой ускользающей аутентичности – земля и история, воплощенная на холстах, доступна в магазинах искусства и на аукционах. В Алис-Спрингс я побывала в одной галерее, рекламировавшей работы художника, «приехавшего прямо из пустыни». Его работы сочли более цельными, поскольку он путешествовал по стране, и, купив их, вы могли испытать ощущение причастности к миру, который уже исчез. Однако, как я узнала позже от специалиста, полотна, которые создают в Центральной Австралии представляют собой соединение традиционных красок и узоров с представлениями белых координаторов галерей, где потом выставляются работы аборигенов.

Глории и Ады Петиярре в Утопии не оказалось, поскольку несколько галерей пригласили их отправиться в тур со своими картинами. Но их сестра, Маргарет Петиярре, в тот день тоже пришла в центр. Я села на пол рядом с ней и, стремясь понять наконец, что же это такое – рисовать эру сновидений, а не просто иллюстрировать рассказы о ней, задала несколько вопросов о значении ее картин. Художница взглянула на меня неожиданно тепло:

– У тебя есть сад, так ведь? Там наверняка растут цветы, красивые цветы?

Я кивнула, не желая объяснять, что в Гонконге приходится жить в каменных джунглях.

– Ну так вот, это они и есть. Цветы.

Я почувствовала себя глупо, как если бы показала на пейзаж в европейской галерее и спросила о его значении, только чтобы узнать, что на картине изображены деревья, вода и холмы. Я же не слепая.

Это искусство, подобно сиянию охры, с помощью которой оно первоначально создавалось, неуловимо. Да, оно имеет дело с текстурами, тонами, контрастами и техникой, но сверх этого и с чем-то еще, что я так и не смогла постичь до конца. Зачастую, путешествуя и встречаясь с художниками, торговцами и изготовителями красок, я проникалась неясным ощущением того, что мы говорим вовсе не об искусстве, но об универсальности человеческого духа. Однако затем это мимолетное ощущение улетучивалось, и мы вновь начинали толковать о долларах и полноприводных автомобилях.

Приехав в Утопию, я решила заодно посетить Грини и Кэтлин Пурвис, живущих в десяти километрах, по ту сторону мелкого озера, растянувшегося через всю эту иссушенную землю. Имя Грини широко известно, однако картины пишет его жена Кэтлин, сидя на солнцепеке на земле в окружении собак, пока муж дремлет в тени «горба», сморщенного железного заграждения от ветра. У этих пожилых людей есть свой дом, причем довольно большой, но, по словам Кэтлин, они редко заходят внутрь, потому что «там полно собак», и в хорошую погоду предпочитают спать на улице, на продавленном матраце (если бы мне пришлось выбирать, я поступала бы так же). Ночное небо над бушем прекрасно. Супруги выглядят бедными, однако картины расходятся хорошо. Когда я их навестила, старички даже ожидали, что на следующий день им доставят спутниковую антенну и новую машину. С аборигенами теперь часто расплачиваются автомобилями, и во многих отношениях это подходящее вознаграждение. В прошлом рисование (на теле или песке) было способом передать свою мудрость и воссоздать карту родного края, чтобы другие могли узнать ту или иную местность. Наверное, хорошо, что сегодня рисование все же помогает аборигенам открыть заново свою землю, пускай даже из окна автомобиля.

Я убедилась в том, что художественное движение в Центральной пустыне не только изменило уклад жизни многих людей, но и способствовало появлению терминологии, чтобы чужаки хотя бы попытались понять культуру аборигенов. А еще это помогает сохранить в памяти фольклор: легенды и Сновидения. Особенно меня увлекла история, которую рассказывали снова и снова, история о том, как в начале 1970-х годов в искусстве зародилось новое направление, причем все началось с краски, преподнесенной в дар.

 


Дата добавления: 2015-02-10; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.008 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты