Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Миф и сновидение

Читайте также:
  1. СНОВИДЕНИЕ БОГОВ
  2. Сновидение наяву
  3. Ясновидение
  4. Ясновидение.
  5. ЯСНОВИДЕНИЕ.

Слушаем ли мы со снисходительным интересом какого-нибудь конголезского колдуна с горящими глазами или читаем с изысканным восторгом утонченные переводы мистической поэзии, Лао Цзы; пытаемся ли вникнуть в сложную аргументацию Фомы Аквинского или внезапно улавливаем удивительный смысл причудливой эскимосской сказки – всегда мы встречаем одну и ту же, изменчивую по форме, но все же на удивление постоянную историю и, вместе с тем, один и тот же вызывающе настойчивый намек на то, что неизведанное, где – то ждущее нас, много больше, чем когда – либо можно будет познать и поведать.

По всему населенному миру, во все времена и при любых обстоятельствах человеческое мифотворчество никогда не увядало; всякое порождение человеческого тела и духа есть плод вдохновения, черпаемого из этого живого источника. Не будет преувеличением сказать, что миф является чудесным каналом, через который неистощимые потоки энергии космоса оплодот­воряют человеческую культуру во всех ее проявлениях. Религии, философии, искусства, формы социальной организации перво­бытного и исторического человека, озарения первооткрывателей в науке и технике, сами сновидения, вспышками врывающиеся в наш сон, – все это зарождается в изначальном, магическом круге мифа.

Просто удивительно, что самая незатейливая детская сказка обладает особой силой затрагивать и вдохновлять глубокие пласты творчества – так же, как капля воды сохраняет вкус океана, а яйцо блохи вмещает в себе все таинство жизни. Ибо мифологические символы – не продукт произвола; их нельзя вызывать к жизни волею разума, изобретать и безнаказанно подавлять. Они представляют собой спонтанный продукт психики, и каждый из них несет в себе в зародыше нетронутой всю силу своих первоистоков.

В чем же заключается секрет этого неподвластного времени видения. Из каких глубин мозга оно берет свое начало? Почему за многообразием своих одежд мифология повсюду оказывает­ся одинаковой? И чему она учит?

Сегодня многие науки занимаются решением этой загадки. Археологи проводят раскопки руин Ирака, Крита и Юкатана. Этнологи расспрашивают хантов, живущих на берегах Оби, и буби из африканских племен, живущих в долинах Фернандо – По. Генерация ориенталистов не так давно открыла для нас священ­ные писания Востока, а также доиудейские источники нашей Библии. Между тем, другая армия ученых – настойчивых иссле­дователей – еще в прошлом столетии начала работу в области этнопсихологии, пытаясь установить психологические основы языка, мифа, религии, развития искусства и моральных норм.



Однако наиболее поразительны откровения, пришедшие к нам из психиатрических клиник. Смелые и поистине эпохальные работы психоаналитиков незаменимы для изучающего мифо­логию; ибо, как бы мы ни оспаривали детали их подчас противо­речивых толкований конкретных случаев и проблем, Фрейд, Юнг и их последователи неопровержимо продемонстрировали, что логика мифа, его герои и их деяния актуальны и по сей день. В отсутствие общезначимой мифологии каждый из нас имеет свой собственный, непризнанный, рудиментарный, но тем не менее подспудно действующий пантеон сновидений. Новейшие воплощения Эдипа и персонажи нескончаемой любовной истории Красавицы и Чудовища стоят сегодня на углу Сорок второй стрит и Пятой авеню, ожидая, когда поменяется сигнал светофора.

«Мне приснилось, – написал молодой американец автору одной из постоянных рубрик в агентстве печати, – что я перек­рываю крышу своего дома. Внезапно я услышал доносящийся снизу голос своего отца, который обращался ко мне. Я резко повернулся, чтобы лучше слышать, и в это время молоток вы­скользнул из моих рук, пополз вниз по покатой крыше и исчез за ее краем. Я услышал глухой удар, как при падении тела.



Сильно испугавшись, я спустился по лестнице и увидел сво­его отца, лежащим на земле; его голова была в крови. Убитый горем, рыдая, я стал звать свою мать. Она вышла из дому и обняла меня. ‘Успокойся, сынок, это несчастный случай, – сказа­ла она. – Я знаю, ты будешь заботиться обо мне, даже если его не стало’. Когда она поцеловала меня, я проснулся.

Я самый старший ребенок в семье, мне двадцать три года. Уже год, как я не живу со своей женой; почему – то мы не можем с ней поладить. Я очень люблю своих родителей, и у меня никогда не возникало никаких проблем с отцом, за исклю­чением того, что он настаивал, чтобы я вернулся к жене, а я не мог быть счастлив с ней. И никогда не буду»1.

Здесь незадачливый муж открывает нам с поистине удиви­тельным простодушием, что вместо того чтобы направлять свою духовную энергию на любовь и проблемы супружества, в тайных уголках своего воображения он остается зависим от теперь уже нелепо анахроничной драматической ситуации сво­его первого и единственного эмоционального опыта, траги­комического детского любовного треугольника – сын, соп­ерничающий с отцом из – за любви матери. Очевидно, самыми долговременными из склонностей человеческой психе являют­ся обусловленные тем фактом, что изо всех животных мы до­льше всех остаемся у материнской груди. Человеческие сущес­тва появляются на свет слишком рано; они еще незавершенны, еще не готовы к встрече с миром. Поэтому всей их защитой от опасностей вселенной является мать, опекой которой продле­вается внутриутробный период развития2. Поэтому спустя ме­сяцы после катастрофы рождения зависимый ребенок и его мать составляют одно целое не только физиологически, но также и психологически3. Любое продолжительное отсутствие родительницы вызывает у младенца чувство беспокойства и как следствие этого – импульс агрессивности; когда мать вынужде­на останавливать в чем – то ребенка, это также вызывает аг­рессивную реакцию. Таким образом, первый объект враждебной настроенности ребенка оказывается тождественен объекту его первой любви, и его первым идеалом (который впоследствии сох­раняется в качестве бессознательной основы всех образов бла­женства, истины, красоты и совершенства) является идеал двуединства Мадонны и Младенца4.

Несчастный отец является первым радикальным вторжением инородной реальности в блаженство этого земного воплощения совершенства внутриутробного состояния; поэтому он в пер­вую очередь воспринимается как враг. На него переносится заряд агрессивности, первоначально направленный на «плохую» или отсутствующую мать, в то время как сильное стремление к «хорошей», находящейся рядом, кормящей и оберегающей матери (обычно) остается. Это имеющее решающее значениедетское распределение импульсов смерти (танатос: дестру – до) и любви (эрос: либидо) формирует основу хорошо извест­ного теперь эдипова комплекса, на который около пятидесяти лет тому назад указал Зигмунд Фрейд как на одну из основных причин неспособности нас, взрослых, вести себя как разумные существа. Как выразился Фрейд: «Царь Эдип, убивший своего отца Лая и женившийся на своей матери Иокасте, является просто олицетворением исполнения наших собственных детских желаний. Но мы оказались более удачливыми, чем он, так как, не став психоневротиками, все же смогли отвратить наши сексу­альные побуждения от своих матерей и забыть нашу ревность к своим отцам»5. Или, как он пишет: «Таким образом, в каждом зафиксированном отклонении от нормальной сексуальной жизни мы должны были увидеть задержку в развитии и инфантилизм»6.

Во сне нередко видят люди, будто

Спят с матерью; но эти сны – пустое,

Потом опять живется беззаботно1.

О печальной участи жены человека, чувства которого оста­ются незрелыми, так и не выйдя за рамки детского романа, можно судить по иному, внешне бессмысленному, современно­му сновидению; и здесь мы начинаем ощущать, что вступаем в сферу древнего мифа, но претерпевшего любопытный поворот.

«Мне приснилось, – пишет встревоженная женщина, – что большой белый конь повсюду следовал за мной. Он испугал меня, и я оттолкнула его. Оглянувшись, чтобы посмотреть, про­должает ли он следовать за мной, я увидела, что конь прев­ратился в мужчину. Я велела ему зайти в парикмахерскую и остричь свою гриву, что он и сделал. Когда он вышел оттуда, то выглядел совершено как человек, за исключением того, что у него были конские копыта и голова, он следовал за мной пов­сюду. Он приблизился ко мне, и я проснулась.

Я замужняя женщина, мне тридцать пять лет, у меня двое детей. Я замужем уже четырнадцать лет и уверена, что муж не изменяет мне»8.

Бессознательное посылает в наш мозг разного рода фан­тазии, химеры, ужасы и иллюзии – будь то во сне, средь бела дня или в состоянии безумия; ибо под фундаментом сравнительно упорядоченного строения, которое мы называем нашим соз­нанием, мир человека простирается глубоко вниз, в неизведанные пещеры Аладдина. Там нас, кроме драгоценных камней, ожидает и опасный джинн: предосудительные или сдерживае­мые психические силы, которым мы не запотели или не осме­лились дать волю в нашей жизни. И они могут оставаться там неведомыми для нас до тех пор, пока какое – то случайное слово, запах, вкус чашки чая или взгляд не коснется магической пружины, и тогда наш мозг начинают посещать опасные пос­ланники. Они опасны потому, что угрожают самому остову нашей уверенности в будущем, на который мы сами опираемся и на ко­тором строим свою семью. Но они также дьявольски плени­тельны, ибо сулят ключи от целого царства, где нас ждет за­манчивое и пугающее приключение открытия самого себя. Разрушение мира, который мы построили и в котором живем, и себя в нем; а затем возрождение к новой, более смелой чистой всеобъемлющей и истинно человеческой жизни – вот в чем соб­лазн, обещание и ужас этих тревожных ножных визитеров из мифологического царства, которое мы носим в самих себе.

Психоанализ, современная наука толкования сновидений научила нас не оставлять без внимания эти бестелесные обра­зы. Она открыла путь, позволяющий им выполнить свою рабо­ту. Опасные кризисы индивидуального развития спокойно про­ходят под ограждающим присмотром опытного знатока языка и законов сновидений, который принимает на себя роль и обязан­ности древнего мистагога, или проводника душ, колдуна из пер­вобытных лесных святилищ, где вершится таинство инициации. Врач – это современный властитель мифологического царства знаток всех тайных путей и заклинаний. Его роль точно соот­ветствует роли Древнего Мудреца из мифов и сказок, слова ко­торого помогают герою пройти через испытания и ужасы фан­тастического приключения. Он – тот, кто, следя за этим невероятным приключением зачарованной ночи, вдруг появля­ется и указывает на сверкающий магический меч, который сразит ужасного дракона; рассказывает о ждущей впереди не­весте и замке, полном сокровищ; прикладывает целительный эликсир к смертельным ранам и наконец возвращает победи­теля обратно, в нормальный мир повседневной жизни.

Теперь, когда, учитывая все сказанное, мы обращаемся к рассмотрению многочисленных удивительных ритуалов прими­тивных племен и великих цивилизаций прошлого, становится очевидно, что их цель и фактическая задача заключались в том, чтобы перевести человека через пороги преобразования которые требовали изменения характера не только сознательной, но и бессознательной жизни. Так называемые обряды перехода, занимающие видное место в жизни примитивного общества (ритуалы рождения, присвоения имени, вступления в зрелый возраст, бракосочетания, погребения и т.д.), отличаются обяза­тельными и обычно очень жесткими актами разрыва, посредст­вом которых разум радикально отсекается от установок, привя­занностей и образа жизни той стадии, что остается позади9. Затем следует период более или менее длительного уединения, на протяжении которого исполняются обряды, нацеленные на то, чтобы ознакомить нашего путешественника по жизни с характером и должными ощущениями его нового положения, чтобы, когда наконец наступит время для возвращения в нор­мальный мир, посвященный по существу оказался заново родившимся10.

Рис. 1 Силены и Менады

 

Самым удивительным является тот факт, что большое число ритуальных испытаний и символов соответствуют образам, не­произвольно появляющимся в сновидениях в тот момент, когда пациент, проходящий курс психоанализа, начинает отказывать­ся от своих детских фиксаций и делает шаг в будущее. У аборигенов Австралии, к примеру, одним из основных моментов испытаний инициации (когда юноша с наступлением зрелости отдаляется от своей матери, официально вводится в общество мужчин и знакомится с их тайными знаниями) является обряд обрезания. «Когда приходит время обрезания, мальчикам из племени мурнгин отцы и старики говорят: ‘Большой Змей Отец слышит запах твоей крайней плоти; он требует ее’. Мальчики принимают сказанное за чистую правду, это чрезвычайно пуга­ет их. Обычно они находят убежище у матери, бабушки или у какой – либо другой любимой родственницы, так как знают, что мужчины собираются отвести их в мужское место, где ревет великий змей. Женщины ритуально оплакивают мальчиков; это делается для того, чтобы не дать великому змею проглотить их»11 – Теперь давайте посмотрим на соответствие этому из бессознательного. «Одному из моих пациентов, – пишет доктор К.Г Юнг, – приснилось, что из пещеры на него бросилась змея и укусила в область гениталиев. Это сновидение имело место в тот момент, когда пациент убедился в правильности психоанализа и начал освобождаться от уз своего комплекса матери»12.

Основная функция мифологии и ритуала всегда заключалась в символике, увлекающей человеческий дух вперед, в противо­действии тем другим низменным человеческим фантазиям, ко­торые привязывают нас к прошлому. В действительности, впол­не может быть, что высокий уровень невротических расстройств в наше время обусловлен упадком институций – носителей такой действенной духовной помощи. Мы остаемся привязаны к неизгнанным образам нашего детства и потому оказываемся не готовы к необходимому переходу в зрелость. В Соединенных Штатах существует даже тенденция к совершенно противопол­ожному, цель заключается не в том, чтобы взрослеть, а в сох­ранении вечной юности; не в отдалении с наступлением зрелости от Матери, а в том, чтобы оставаться верным ей. И поэтому в то время как мужья, став юристами, коммерсантами или руководи­телями, как того желали их родители, поклоняются своим мальчи­шеским святыням, их жены даже после четырнадцати лет заму­жества, родив и воспитав прекрасных детей, все еще ищут любви, которая может прийти к ним только с кентаврами, силенами, сатирами и другими похотливыми демонами из свиты Пана, либо, как в наших популярных, глазированных ванилью храмах сладос­трастия – под личиной последних героев экрана. В конце концов должен был прийти психоаналитик, чтобы снова утвердить испы­танную мудрость древних, дальновидных доктрин, облаченных в маски плящущих целителей и колдунов, свершающих обрезание; вследствие чего мы обнаруживаем, как в сновидении с укусом змеи, что неподвластный времени символизм инициации спонтан­но создается самим пациентом в момент поворота к исцелению. Очевидно, в этих образах инициации есть что – то настолько необ­ходимое психике, что если они не привносятся извне, посредс­твом мифа и обряда, то должны заявить о себе изнутри, посред­ством сновидения – чтобы наши энергии не оставались запертыми в давно изжившей себя детской, в сундуке на дне моря.

Зигмунд Фрейд подчеркивает в своих работах трудности переходных периодов первой половины человеческой жизни – кризисов младенчества и юности, когда наше солнце поднима­ется к своему зениту. К.Г.Юнг, с другой стороны, подчеркивает переломные моменты второй половины – когда для дальнейшего продвижения лучезарное светило должно опускаться и, наконец, исчезнуть в темном лоне могилы. В этот полдень нашего жизнен­ного пути обычные символы наших желаний и страхов превраща­ются в свои противоположности; ибо в это время уже не жизнь, а смерть бросает нам вызов. В это время сложно покинуть не лоно, а фаллос – если, конечно же, сердце еще не охватила уста­лость от жизни, когда смерть зовет к себе обещанием блаженства вместо предшествовавших этому соблазнов любви. Мы проходим полный цикл, от могилы лона к лону могилы: неясное, загадоч­ное вторжение в мир физической материи, которая скоро сойдет с нас, рассеявшись как субстанция сновидения. И, оглядываясь на то, что обещало быть нашим неповторимым, непредсказуемым и опасным приключением, мы видим: все, чем мы будем обладать к концу пути, – это ряд стандартных метаморфозов, таких же, через которые прошли все мужчины и женщины, во всех уголках мира, во все известные времена и под любой самой невероятной маской цивилизации.

Так, например, существует история о великом Миносе, царе острова – империи Крит в период расцвета его торговли. В ней говорится, что Минос нанял известного искусного мастера Де­дала, чтобы тот придумал и построил для него лабиринт, где можно было бы спрятать что – то, чего весь его двор одновремен­но и стыдился и боялся. Ибо в его дворце находился монстр, родившийся у Пасифаи, царицы. Говорится, что царь Минос, защищая торговые маршруты, был занят важными сражениями; а тем временем Пасифаю совратил великолепный, снежно – белый, рожденный морем бык. В действительности ничего хуже того, что совершила собственная мать Миноса, не произошло: матерью Миноса была Европа, и хорошо известно, что на Крит ее перенес бык. Этот бык был богом, Зевсом, а благородным сыном этого свя­щенного союза стал сам Минос – которого теперь повсюду ува­жали и которому с готовностью служили. Как же в таком случае Пасифая могла предположить, что плодом ее собственной неос­торожности будет чудовище: этот маленький сын с человеческим телом, но головой и хвостом быка?

Люди винили во всем царицу; но царь чувствовал и свою долю вины. Очень давно бык этот был послан богом Посейдоном, когда Минос еще соперничал со своими братьями за престол. Минос заявил, что трон принадлежит ему по праву, данному богом, и обратился к богу с молитвой, чтобы тот в качестве знака прислал из моря быка; свою молитву он скрепил клятвой немед­ленно принести животное в жертву в качестве подношения и символа своего служения. Бык появился, и Минос взошел на престол; но когда он увидел великолепие посланного зверя и представил какие выгоды ему сулит владение таким животным, то решил рискнуть на соответствующую замену – сочтя, что бог не обратит на это особого внимания. И, возложив на алтарь По­сейдона своего лучшего белого быка, он присоединил другого к своему стаду.

Критская империя достигла процветания в условиях благо­разумного правления этого прославленного законодателя и образца общественных добродетелей. Столица Крита, город Кнос стал роскошным, изысканным центром главной торговой империи во всем цивилизованном мире. Корабли критского флота отпра­влялись ко всем островам и портам Средиземноморья; критские товары ценились в Вавилонии и Египте. Отважные суденышки пробивались даже через Геркулесовы Столбы в открытый океан, направляясь затем на север за золотом Ирландии или оловомКорнуэлла13, а также на юг, огибая выдающийся в море Сене­гал, к далекой стране Йоруба и удаленным рынкам слоновой кости, золота и рабов14.

Тем временем на родине Посейдон вдохнул в царицу неук­ротимую страсть к быку. И она уговорила искусного царского мастера, несравненного Дедала, изготовить для нее деревян­ную корову, которая ввела бы быка в заблужение – и в которую она с нетерпением вошла; и бык был обманут Царица родила чудовище, которое со временем стало опасным. И снова был призван Дедал, на этот раз царем, для того чтобы возвести огромный лабиринт с тупиками, в котором можно было бы ук­рыть это существо. Настолько искусным было это сооружение, что, закончив его, Дедал сам едва нашел обратный путь к вы­ходу. Туда и поместили Минотавра: и впоследствии посылали к нему на съедение юношей и девушек, доставляемых из критских владений в качестве дани с завоеванных народов15.

Таким образом, согласно древней легенде, первичная вина лежала не на царице, а на царе; и он действительно не мог ни в чем ее винить, ибо понимал, что совершил. Он обратил госу­дарственное событие в личное обретение, тогда как весь смысл его возведения на трон заключался в том, что он больше не являлся частным лицом. Жертвоприношение быка должно было символизировать его самоотверженное подчинение свое­му долгу. Присвоение же его, напротив, представляло стрем­ление к эгоцентричному самовозвеличиванию. И таким обра­зом царь «божьей милостью» превратился в опасного тирана Хвата – помышляющего о собственной выгоде Точно так же, как традиционные обряды перехода учат человека умирать по отношению к своему прошлому и возрождаться к будущему, так и великие церемонии формального введения сан лишают его приватного интереса и облачают в мантию его профессии Таков был идеал, будь человек ремесленником или царем. Однако святотатством несоблюдения обряда индивид отрезал себя как единицу от большого единого, от всего сообщества: и таким образом Единое разбивалась на множество единиц, и здесь начиналась борьба, в которой каждая единица выступала сама за себя и могла подчиниться только силе.

Образ тирана – монстра встречается в мифологии, в народных преданиях, легендах и даже кошмарах по всему миру; и повсю­ду его характерные черты по существу одинаковы. Он является стяжателем общих благ. Он – это чудовище, алчно заявляющее о своем праве «мое и мне». Опустошение, вызываемое им, в мифологии и сказке описывается как всеобщее разорение всех его владений. Это может быть не более чем его семья, его соб­ственная извращенная психика или каждая жизнь, которую он разбивает прикосновением своей дружбы и покровительства; это опустошение может охватывать и всю его цивилизацию. Раздутое эго тирана является проклятием для него самого и его мира – независимо от того, насколько преуспевающими могут представляться его дела. Ужасающий самого себя, терзаемый страхом, готовый во всеоружии встретить и дать отпор ожида­емым нападкам со стороны своего окружения (которые глав­ным образом являются отражением его внутреннего, неподда­ющегося контролю стремления к обладанию), этот гигант самодостаточной независимости является всемирным пред­вестником несчастья, даже вопреки тому, что сам он может верить, что его намерения исполнены человеколюбия. Куда бы он ни приложил свою руку, там раздаются стенания (если не во всеуслышание, то в каждом сердце – еще более печальные); вздымается мольба о герое – избавителе со сверкающим мечом в руке, удар которого, прикосновение которого, само появление которого освободит землю.

Здесь никто не может ни встать, ни сесть, ни лечь,

Здесь нет даже безмолвия в горах,

А лишь сухой, бесплодный гром без дождя.

Здесь нет даже уединения в горах,

А лишь красные угрюмые лица, ухмыляющиеся и брюзжащие

Из дверей своих домов с потрескавшейся глиной16.

Герой – это человек, самостоятельно пришедший к смирению. Но смирению с чем? Именно это и является той загадкой, что мы должны разрешить сегодня, и основной миссией, историческим подвигом героя. Как указывает профессор Арнольд Д.Тойнби в своем шеститомном исследовании законов подъема и гибели цивилизаций17, раскол души, раскол общества не может быть разрешен никакой схемой возврата к добрым старым временам (архаизм) или программами, обещающими построение идеаль­ного предполагаемого будущего (футуризм), ни даже самой реалистичной, практической работой, направленной на то, чтобы снова сплотить воедино распадающиеся элементы. Толь­ко рождение может победить смерть – рождение, но не возрождение старого, а именно рождение нового. В самой душе, в самом обществе – чтобы продлить наше существование – долж­но длиться «постоянное рождение» (палингенез), сводящее к нулю непрерывное повторение смерти. Ибо если мы не возро­ждаемся, то именно наши победы вершат работу Немезиды: роковой исход вырывается из – под личины нашей собственной добродетели. Значит мир – это западня; война – западня; пере­мены – западня; постоянство – западня. Когда приходит день победы нашей смерти, она настигает нас; и мы ничего не можем сделать, кроме как принять распятие – и воскреснуть; быть расчлененными, а затем возродиться.

Тесей – герой, сразивший Минотавра, попал на Крит извне как символ и орудие поднимающейся греческой цивилизации. Это было явление живое и новое. Но принцип возрождения можно поискать и найти и в пределах империи самого тирана. Профессор Тойнби использует термины detachment (отрешен­ность) и transfiguration (преображение) для характеристики кризиса, результатом которого является достижение более вы­сокого духовного уровня, делающего возможным возобнов­ление сознательной работы. Первый шаг – отрешенность, или уход, заключается в радикальном переносе ударения с внешне­го на внутренний мир, с макро – на микрокосм, в отступлении от безрассудств мирской пустоши к спокойствию вечного внут­реннего царства. Но, как нам известно из психоанализа, именно это царство является детским бессознательным. Это то царст­во, в которое мы вступаем во время сна. Мы вечно носим его в самих себе. В нем находятся все великаны – людоеды и таинст­венные помощники из нашей детской, вся магия нашего детст­ва. И что более важно, все потенциальные возможности жизни, которые мы так и не смогли реализовать, став взрослыми, все эти наши другие «я» тоже находятся там; ибо подобные золотые семена не погибают. И если бы лишь часть от общей суммы всего утерянного можно было вынести на свет дня, то мы бы почувствовали удивительный прилив сил, яркое обновление жизни. Мы бы возвысились в наших достоинствах. Более того, если бы нам удалось вынести на свет нечто забытое не только нами самими, а всем нашим поколением или даже всей нашей цивилизацией, то мы действительно могли бы стать благодете­лями, героями культуры настоящего – фигурами не только ло­кального, но и всемирного исторического момента. Короче го­воря, первая задача героя состоит в удалении с мировой сцены вторичных следствий в те каузальные зоны психики, в которых действительно скрыты все проблемы; в прояснении имеющихся там проблем, в разрешении их для самого себя (то есть в том, чтобы сразиться с демонами детской его собственной культуры) и в прорыве к неискаженному, непосредственному восприятию и ассимиляции того, что К.Г.Юнг назвал «архетипными образами»18. Этот процесс известен в индуизме и буддизме как viveka, «уста­новление различия».

Архетипы, которые обнаруживаются и ассимилируются таким образом, полностью соответствуют тем, что в ходе развития че­ловеческой культуры инспирировали основные образы ритуала, мифологии и сновидения. Это «вечные, являющиеся в сновиде­ниях»19, которых не следует путать с индивидуально модифи­цированными символическими фигурами, которые являются че­ловеку в мучительных кошмарах и в бреду сумасшедствия. Сновидение – это персонифицированный миф, а миф – это деперсонифицированное сновидение; как миф, так и сновидение символически в целом одинаково выражают динамику психики. Но в сновидении образы искажены специфическими пробле­мами сновидца, в то время как в мифе их разрешения представ­лены в виде, прямо однозначном для всего человечества.

Следовательно, герой – это мужчина или женщина, которым удалось подняться над своими собственными и локальными историческими ограничениями к общезначимым, нормальным человеческим формам. Такие видения, идеи и вдохновения че­ловека приходят нетронутыми из первоистоков человеческой жизни и мысли. И поэтому они отражают не современное переживающее распад общество и психику, а извечный неисся­каемый источник, благодаря которому общество может возро­ждаться. Герой как человек настоящего умирает; но как человек вечности – совершенный, ничем не ограниченный, универсаль­ный – он возрождается. Поэтому его вторая задача и героическое деяние заключаются в том, чтобы вернуться к нам преображен­ным и научить нас тому, что он узнал об обновленной жизни20.

«Я бродила в одиночестве по предместью большого города, среди глухих грязных улочек, вдоль которых располагались мрачные приземистые дома, – рассказывает современная женщи­на, описывая свой сон. – Я не знала, где нахожусь, но мне нравилось обследовать место куда я попала. Я выбрала ужасно грязную улицу, которую пересекала открытая сточная канава, и пошла по ней между рядами лачуг. Вскоре я увидела небольшую речушку, отделявшую меня от более возвышенной и сухой местности, где была мощеная улица. Река была славная, абсо­лютно чистая, бегущая по травянистому руслу. Я могла видеть колышащуюся под водой траву. Не видно было ни одного места, где можно было перебраться на другую сторону, поэтому я зашла в небольшой домик и попросила лодку. Мужчина, кото­рого я там нашла, сказал, что, конечно же, поможет мне переб­раться через реку. Он вынес небольшой деревянный ящик и поставил его у самой кромки реки, и я сразу же увидела, что с помощью этого ящика смогу легко перебраться на другой берег Я почувствовала, что все опасности остались позади, и мне хотелось хорошо вознаградить этого человека.

Размышляя об этом сне, я отчетливо чувствую, что не было никакой необходимости отправляться туда, где я оказалась, и что я могла выбрать приятную прогулку по мощеным улицам. Я отправилась в это грязное предместье потому, что предпочла приключение и, начав, должна была идти дальше... Когда я думаю о том, как упорно я шла вперед во сне, то кажется будто я знала, что впереди меня ждет что – то прекрасное, вроде этой чу­десной реки с чистой травой вдоль берега и твердой мощеной до­рогой за ней. Если размышлять в таком ключе, то это стремление вперед оказывается похожим на решимость родиться – или, ско­рее, заново родиться – в духовном смысле. Наверное, некоторые из нас должны пройти по мрачным, окольным дорогам, прежде чем найти реку покоя или прямой путь к своей духовной цели»21 .

Женщина, видевшая этот сон, – выдающаяся оперная актриса, и, подобно всем, кто предпочел идти не по проторенным дорогам современности, а последовать особому, едва слышимому зову приключений, который улавливают лишь те, кто прислушивается не только к тому, что извне, но и к тому, что внутри, ей пришлось идти своим собственным путем в одиночку, преодолевая необы­чайные трудности, «через запустение грязных улиц»; она познала темную ночь души, тот темный лес в середине нашего жизненно­го пути, о котором писал Данте, и все круги ада:

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям22.

Удивительно, что в этом сновидении детально воспроизво­дится основная схема универсальной мифологической формулы приключений героя. Эти имеющие глубокое значение лейт­мотивы – препятствия, опасности и счастливый случай в пути – мы найдем на последующих страницах видоизмененными в сотни форм. Вначале на пути сновидца возникает открытая сточная канава23, затем абсолютно чистая река, бегущая по траве24, затем появление добровольного помощника в крити­ческий момент25 и высокий берег за последним потоком (Зем­ной Рай, Земля за Иорданом)26 – вот вечно повторяющиеся темы чудесной песни возвышенного путешествия души. И каждый, кто отважился прислушаться и последовать тайному зову, поз­нал опасности рискованного одинокого перехода:

Остер, как лезвие бритвы, неодолим, недоступен этот

путь – говорят мудрецы21.

В данном случае спящей удается перебраться через реку с помощью подаренного ей небольшого деревянного ящика, кото­рый в этом сновидении занимает место более привычных челна или моста. Это символ ее собственного особого таланта и силы, с помощью которых она была перенесена через воды мира. Женщина, видевшая этот сон, ничего не рассказала нам о своих ассоциациях, поэтому мы не знаем, какое особое содержимое мог скрывать в себе этот ящик; но это, конечно же, разновидность ящика Пандоры – этого небесного дара богов прекрасной женщи­не, наполненного семенами всех благ и тревог бытия и несущего в себе силу, обещающую заступничество и дарующую надежду. С его помощью спящая перебирается на другой берег. С помощью подобного чуда через океан жизни будет перенесен каждый, чьей трудной и опасной задачей станет раскрытие и совешенствование самого себя.

Множество мужчин и женщин выбирают менее рискован­ный путь, следуя сравнительно бессознательным требованиям гражданских и родовых установлений. Но эти искатели также спасаются благодаря унаследованным обществом символи­ческим формам поддержки индивида, обрядам перехода, несущим благодать таинств, дарованных древнему человечеству спасите­лями и дошедших до нас через тысячелетия. В этом лабиринте человеческих влечений и полагаемым им извне ограничений действительно отчаянной оказывается участь тех, кто не знает ни внутреннего зова, ни внешней доктрины; то есть сегодня большинства из нас. Где же наш проводник, где наша нежная дева Ариадна, которая снабдила бы нас тонкой нитью, дарующей силу встретиться лицом к лицу с Минотавром и надежду вернуть­ся на волю после того, как чудовище будет найдено и убито?

 

Рис. 2. Минотавромахия.

 

Ариадна, дочь царя Миноса, влюбилась в прекрасного Тесея в тот момент, как увидела его сходящим на берег с корабля, который доставил несчастных афинских юношей и девушек на съедение Минотавру. Она нашла способ поговорить с ним и сообщила, что поможет ему выбраться из лабиринта, если он пообещает увезти ее с собой с Крита и взять в жены. Обещание было дано. После этого Ариадна обратилась за помощью к искусному Дедалу, чье мастерство позволило построить лабиринт, единственного обита­теля которого произвела на свет мать Ариадны. Дедал дал девуш­ке просто клубок льняной нити, которую попавший в лабиринт герой мог закрепить у входа и разматывать по мере продвижения вперед. Поистине – мы нуждаемся в такой малости! Но без нее вход в лабиринт не оставляет надежды на спасение.

И эта малость почти под рукой. Самое любопытное, что именно тот умелец, который, служа грешному царю, явился «го­ловой», стоящей за безнадежностью спасения из лабиринта, с такой же готовностью может служить и целям освобождения. Но рядом должно биться сердце героя. Столетиями Дедал олицетво­рял тип художника – ученого: этот феномен необычайной, почти сатанинской безучастности человека, стоящего вне нормальных рамок социальной оценки и подчиняющегося морали не своего времени, а своего искусства. Он является героем мысли – прямо­душным, бесстрашным и полным уверенности в том, что истина, когда он ее отыщет, сделает нас свободными.

Теперь мы, так же как некогда Ариадна, можем обратиться к нему. Лен для своей нити он собрал на полях человеческого во­ображения. Столетия землепашества, десятилетия селекции, работа бесчисленных рук и сердец – все это пошло на то, чтобы выработать эту плотно сплетенную пряжу. Кроме того, у нас даже нет необходимости пускаться в это рискованное путе­шествие в одиночку; ибо перед нами прошли герои всех времен; лабиринт тщательно изучен; нам лишь следует придерживаться путеводной нити, отмечающей тропу героя. И там, где мы боялись обнаружить нечто отвратительное, мы найдем бога; там, где мы рассчитывали вырваться наружу, мы попадем в самое сердце сво­его собственного существования; там, где думали остаться в одиночестве, мы встретимся лицом к лицу со всем миром людей.


Дата добавления: 2015-04-15; просмотров: 2; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Миф в современном мире | Трагедия и комедия
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2019 год. (0.021 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты