Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



OS-028. Тигра 6 страница

Читайте также:
  1. A XVIII 1 страница
  2. A XVIII 2 страница
  3. A XVIII 3 страница
  4. A XVIII 4 страница
  5. ANDREW ELIOT’S DIARY 1 страница
  6. ANDREW ELIOT’S DIARY 2 страница
  7. ANDREW ELIOT’S DIARY 3 страница
  8. ANDREW ELIOT’S DIARY 4 страница
  9. ANDREW ELIOT’S DIARY 5 страница
  10. Bed house 1 страница

Несколько дней я беспрепятственно блуждал туда-сюда, и в итоге остановился в небольшом поселке близ Ло-Мантанга. Без рюкзака я почувствовал себя гораздо свободнее и мог далеко уходить в горы, где не было ни одной живой души, и однажды за небольшим отрогом горного хребта я неожиданно обнаружил красивый тибетский монастырь. Было такое впечатление, что он парит над землей! Я сразу понял, что хочу дойти до него, и сначала мне показалось, что это займет всего лишь полчаса, но в итоге на подъем ушло часа три. Встретили меня приветливо, спокойными улыбками. Никогда не видел, чтобы тибетцы, а особенно монахи, демонстрировали любопытство, так что я так и не понял, – им и в самом деле не любопытно попялиться на иностранцев, или они просто не хотят смущать своим вниманием.

Знаками я объяснил, что прошу разрешения остаться. Они с неожиданной радостью согласились, дали мне комнату и еду. Я еще никогда не видел такого красивого места, которое бы мне понравилось ТАК сильно. Даже мелькнула мысль, что можно было бы здесь остаться надолго, на несколько лет, а может и на всю жизнь… Было еще темно, когда меня разбудил громкий шум – лошадиное ржание, резкие звуки тибетских гигантских горнов, приглушенный гул голосов. Сначала показалось, что это сон, настолько нереальны были эти звуки, они как будто вырвались то ли из далекого прошлого, то ли вообще из другого измерения… Когда я понял, что не сплю, то тут же вскочил и пошел на шум. Весь двор монастыря был заполнен тибетскими монахами, среди которых выделялся один человек, почему-то я сразу подумал, что это какой-нибудь верховный Лама. Он был высоким и выглядел крепким, но главное – у него был очень пронзительный, очень твердый и глубокий взгляд… Знаешь, Майя, твой взгляд похож на взгляд того Ламы – я сразу обратил на это внимание.

Вдруг я очень ясно понял, что если сейчас не подойду к нему, то возможно упущу свой единственный шанс найти самое важное. Я очень беспокоился, потому что не знал, можно ли вот так подойти к такому человеку, не выгонят ли меня за это… Но меня тянуло к нему как к магниту, и я пошел… Монахи вежливо расступались передо мной, и неожиданно я оказался прямо перед ним – прямо под его взглядом, от которого возникло такое ощущение, словно я стою на высокой горе, и меня насквозь продувает теплый ветер. Ощущение было с одной стороны неуютным, а с другой стороны очень пронзительным, наполненным. Я оказался в замешательстве, поскольку не знал – как себя вести, не знал, что сказать ему, и в то же время я хотел вчувствоваться в этот момент, - произошло что-то очень важное, но я еще не успел понять – что. Я подумал, что может так на меня повлияло необычное сочетание всего того, что окружало – мягко отрешенные лица тибетских монахов, резкие краски их одежд, приглушенные утренней темнотой, звуки – те же самые, что звучали тут еще тысячу лет назад. Лама едва улыбнулся, видя, что я замер, и неожиданно на сносном английском языке пригласил придти к нему сегодня в полдень.



...За час до полудня я уже носился по монастырю, вызывая заливистый смех мальчишек-монахов, пытаясь выспросить с помощью знаков – где тот важный Лама, который меня пригласил в гости.

Лама принял меня в небольшой комнатке на втором этаже гомпы. Монах, который меня привел, поклонился и вышел, мы остались один на один. Ламу звали Лобсанг, в ответ на мои расспросы он сказал лишь то, что является мастером тантрической медитации, что сейчас находится в длительном путешествии, что иногда подолгу бывает в монастырях в Дарамсале, Дарджилинге, Варанаси и на Шри Ланке, где встречается с другими монахами, проводит занятия, принимает экзамены. Отсюда и его неплохое знание английского языка, так как во всех этих местах полно иностранных туристов, и кроме того он знаком с несколькими монахами, которые приехали в Индию из Франции и Англии, приняли монашество и уже несколько лет живут здесь, полностью ассимилировавшись. В последние годы тибетские монахи, особенно в монастырях, расположенных в местах массового туризма, активно изучают английский, и в одном классе можно зачастую увидеть и старого монаха и маленького ученика, прилежно пытающихся осилить иностранный язык.



Я пытался рассказать Лобсангу – что привело меня в Индию, но все слова казались пустыми, да и как выразить то подспудное стремление, которое никогда не выходит ясно и определенно на поверхность сознания, а лишь бьет живым и чистым родником где-то глубоко внутри? Лобсанг просто и открыто смотрел мне в глаза, пока я говорил, и казалось, что этот взгляд проникает в меня, и мои слова ощущались все более и более неуместными, а тишина в промежутках между ними приобрела такое сокровенное звучание, что в конце концов я замолк на полуслове и замолчал.

Лобсанг некоторое время сидел без движения, словно вслушиваясь, вчувствуясь в свои мысли, а потом сказал, что тишина может рассказать гораздо больше, чем слова, для того, кто умеет ее слушать. Он добавил, что тишина уводит нас туда, куда слова увести бессильны, но тем не менее слова тоже нужны, так как не обладая ясным рассудком, человек попросту потеряется в краю безмолвия. Сказав это, он неожиданно громко и заливисто, как ребенок, рассмеялся. Его короткая речь произвела на меня необычайное впечатление. Меня поразил не смысл сказанного им, а то – КАК он это говорил. Если бы то же самое сказал я, это прозвучало бы напыщенно, глубокомысленно, претенциозно или даже глупо, а он сказал об этом так просто и так спокойно. Слушая Лобсанга, я неожиданно понял совершенно ясно, что напыщенно звучит лишь речь фантазера, мечтателя, а когда ты говоришь только о том, что является для тебя реальностью, то искусственности не возникает, и речь приобретает неожиданную мощь и способность рассеивать непонимание.

- Да, точно! – Я прервала Дэни и рассмеялась. – Когда-то мне казалось, что журналистика – это что-то очень интересное, и когда я говорила о ней, то речь моя лилась величаво:) Когда же я начала учиться на журфаке, и уж тем более, когда начала работать журналистом, я столкнулась с прозой жизни лицом к лицу и обнаружила, что теперь больше не способна говорить об этом в прежней манере, и людям стало попросту неинтересно меня слушать.

- Да, и я здесь в Индии много слышал, как разные люди говорят о своей практике – это и паломники, приехавшие учиться йоге, и сами преподаватели йоги – и всегда в их речи вот эта искусственность, напыщенность, озабоченность, словно тебя заманивают и боятся, как бы рыбка не соскочила с крючка. Лобсанг был первым человеком, который ТАК говорил, что было совершенно ясно – он понимает, о чем говорит, и не как-то там отвлеченно понимает, а СОВЕРШЕННО точно понимает, потому что он говорит о своем реальном опыте. И еще я был поражен до глубины души его смехом – наверное, даже еще больше, чем его словами. Никогда не слышал ничего подобного. Так, наверное, смеются дети в раю, совсем маленькие дети, которые еще не испытали ни одной заботы в своей короткой жизни, которые еще ни разу не нахмурились. Громко, открыто, непосредственно, заразительно. Никакие слова не могли бы открыть его больше, чем этот смех. В тот же миг я почувствовал к нему такую пронзительную близость, которой никогда ни к кому не испытывал ни до, ни после. И сейчас, если я хочу настроиться на переживание невинности, открытости, я вспоминаю его смех, и ... как мне жаль, Майя, что я не могу передать тебе мои воспоминания... я уверен, тебе бы понравился этот Лама.

На несколько минут мы замолчали. Дэни, наверное, погрузился в воспоминания, а я задумалась о том, что разделяю его опасения – те, о которых он говорил, когда рассказывал про страх потерять единственный клочок надежды. Его рассказ был так хорош вначале, что я начала опасаться какого-нибудь банального конца. Даже мелькнула мысль отвлечь его каким-нибудь разговором – не хотелось портить впечатление. Я так легко могу представить, что закончится все как-нибудь пошло – например, Лама ему скажет, что надо сто тысяч раз произнести «Ом мани падмэ хум», и тогда всем будет счастье... Сколько раз я разочаровывалась в окончаниях, будучи увлечена предисловием! Сколько раз в конце я находила лишь разноцветный мыльный пузырь... Сколько обещаний, и каждый раз – разочарование. Помню, с каким восторгом и предвкушением я читала «Игру в бисер» – вся книга подводила к чему-то, обещала в конце таки раскрыть суть Игры, и что в результате? Ничего... ну то есть вообще ничего. То же самое было с Кафкой… все равно что тебе показывают красивую книгу с печатями, с подписями, с ленточками, с введением, предисловием и послесловием, в которых важные люди пишут о том – как важно то, что там внутри, как это мудро, а раскрыв книгу, ты видишь там богатую бумагу с вензелями, но без текста. Сколько я перечитала книг по йоге, по медитации, по психологии... кто-то советует в разных позах сидеть, кто-то как-то дышать, кто-то рассуждает о богах, подсознаниях и надсознаниях, монадах и дхарме, а в сухом остатке – ничего. Просто ментальная мастурбация в лучшем случае, а в худшем – откровенная коммерция.

- Дэни, только не говори мне, что надо сто тысяч раз произнести «Ом мани падмэ хум», ладно?

Он непонимающе уставился на меня, замер в изумлении, а потом громко расхохотался, так что его лошадь вздрогнула, фыркнула и отпрыгнула в сторону.

– Теперь ты меня понимаешь, Майя!

Дорога привела нас к небольшому ручью, прыгающему по нагромождениям камней откуда-то сверху с больших скал.

- Пошли наверх, там красиво, - Дэни помог мне слезть с лошади, мы привязали лошадей и пошли вверх по ручью.

Меня хлебом не корми, дай где-нибудь полазить, это такое удовольствие - легко прыгать по камням, словно парить над их хаосом, отталкиваясь, приземляясь, находя точку опоры в последнюю долю секунды, так что я довольно быстро ускакала вверх и вскоре обнаружила очень удобное местечко, где две пухлые травянистые кочки располагались на большом камне прямо напротив друг друга. На одну из них я и уселась.

Ручей с легким шелестом уходит под камень, и редкие брызги едва долетают до меня. Через пару минут появился Дэни и примостился на соседней кочке. Стало жарко, и я задрала вверх маечку, подставив солнцу соскучившийся по нему животик. Сняв кроссовки, я вытянулась и положила лапки на колени Дэни. Он очень нежно обхватил мои ступни ладонями, едва поглаживая их так чувственно, словно пытаясь просочиться сквозь тонкую ткань носочков. Я всегда чувствую – доступно ли человеку тонкое эротическое наслаждение, когда тела открываются друг другу ласково, словно прикрываясь вуалью. Такое тонкое эротическое наслаждение немыслимо испытать с человеком, к которому не испытываешь нежности, ласковой симпатии, восторга узнавания близкого существа. Оно как раз и вырастает из этой симпатии, являясь ее продолжением. С сексуальными ощущениями все иначе, так как они идут в противоположном направлении – сначала прикосновение, потом сексуальное возбуждение, и только потом это может вызвать всплеск нежности и симпатии, а может и не вызвать, и если их нет, то секс остается просто более или менее интенсивным удовольствием, стремящимся прорваться оргазмом и оставляющим после себя мутное довольство, граничащее с разочарованием. Когда я только-только начинала реализовывать свои сексуальные желания, то тут уж было не до эротики, хотелось просто поскорее получить то, чего так долго была лишена – схватить поскорее да побольше, чтобы компенсировать недополученное. Если бы нас не приучали с раннего детства к тому, что секс – это «фи», если бы была возможность вдоволь ласкаться со сверстниками и сверстницами, если бы не ужасающая нетерпимость окружающих к детским эротическим влечениям, то впоследствии мы не были бы столь одержимы жаждой секса или ненавистью к сексу, и строили бы свои отношения больше на симпатии и нежности, нежели на округлости форм и готовности или неготовности отдаться. Когда я была ребенком, мне так хотелось нежности, а вместо этого я получала лишь удары словами и руками.

Я нежилась на солнце и размышляла о том и о сем, а между тем Дэни нежно перебирал пальчики на моих лапках, поглаживал пяточки, слегка их потискивая, и вот уже приятная истома поднимается вверх от ступней, на своем пути словно слегка задевая что-то в глубине живота, затем сливаясь с искристой нежностью в груди и проникая еще выше, превращается в щекочущий тонкий восторг в горле, испаряется солнечной дымкой и уходит куда-то выше меня... и это лучше любого секса, ей богу...

- Что сказал Лобсанг, Дэни? Я имею в виду – что он сказал по существу? Я хочу знать, я хочу самую суть, давай ее сюда немедленно. Какой бы она ни была – она по крайней мере никак не изменит тех чувств, которые у меня рождаются от твоих рук, так что смелее!

Дэни слегка смутился, что меня удивило – он казался довольно опытным и раскованным – неужели я его додумала до опытного любовника? (Может он вообще девственник??:)

- Не так все просто... Я так до сих пор и не понимаю: то, что он сказал мне – это по существу или не по существу? С одной стороны вроде он выразился вполне конкретно, а с другой... как-то у меня в голове не укладывается – как это можно превратить в реальность.

- Дэни!! Не томи, а то я отниму у тебя мои ножки.

Угроза подействовала, и Дэни продолжил свой рассказ.

- Я стоял перед ним и понимал, что мне нечего у него спросить, ведь задать вопрос – это не так просто. Представь себе, что перед тобой человек, обладающий всей полнотой знаний, и у тебя есть возможность задать вопрос – один вопрос, в который ты вложил бы весь свой поиск, все свое отчаяние, всю свою надежду. В голову полезли всякие дурацкие вопросы типа «А как мне оказаться в нирване» или «В чем суть учения буддизма», но я понимал, что это все совершенно не то, что перед этим человеком ничто подобное невозможно, все «умные» слова просто осыпались, как пыль, я чувствовал, что не могу их произнести искренне – это было бы ложью, и оставалось лишь сказать что-нибудь простое – такое простое, что и произносить вслух это казалось ненужным. Я был в отчаянии – моя жизнь настолько пуста, что даже нечего спросить, а как же я найду ответ, если не могу задать вопрос??

Лобсанг поднял руку и ладонью сделал успокаивающий жест. Затем он закрыл глаза и посидел минуту-другую молча и неподвижно. Я смотрел в его лицо и не мог оторваться. Словно невидимый свет озарял его изнутри. Его нельзя назвать красивым в обычном понимании этого слова – в нем нет красивости и совершенной пропорциональности форм, черты лица даже несколько грубоваты, суровы, но это не то, что можно увидеть на лицах обычных людей. На его лице нет ни единого отпечатка агрессии, претензии или самодовольства, а лишь особая суровость, серьезность, словно он всматривается с борта своего корабля в неспокойное море, готовый в случае чего без колебаний выполнить свою трудную работу и провести корабль сквозь бурю. Удивительным образом эта серьезность не была мрачной и тем более озабоченной – она была искристо радостной, хотя я до сих пор не понимаю – как одно может сочетаться с другим, и если бы я сам не видел лица Лобсанга, а слышал бы лишь свое собственное описание, то наверняка так и не смог бы представить себе это и вообразил бы что-нибудь привычно напряженное или привычно расслабленное.

Когда Лобсанг открыл глаза, он сказал мне странные вещи. Он сказал, что истина открывается всякому, кто искренне ее ищет, и люди не находят ее не потому, что она закрыта за семью печатями, а потому, что они только делают вид, что ищут ее, а на самом деле ищут что-то другое, но не хотят в этом себе признаться. Он сказал, что даже среди тибетских монахов много таких, которые не ищут истину, которые даже во время медитации думают о том – скоро ли они достигнут просветления, и о том - когда еще не поздно будет уйти из монастыря, жениться и завести свое хозяйство, если их практика не будет идти успешно.

Он сказал, что события, случающиеся с обычным человеком, никуда не ведут, потому что обычного человека не интересует истина, его интересует имущество, внимание других людей, получение впечатлений, споры о том и о сем, и в результате жизнь превращается в помойку, и события, случающиеся с ним, это просто одна из секций этой помойки.

Он сказал, что есть простой способ найти свой путь во всех смыслах этого слова – и в самом простом, и в самом глубоком. Для этого надо «услышать» особый зов изнутри, и когда ты его «услышишь», ты никогда не спутаешь его с чем-то другим, ты никогда не предпочтешь что-то иное этому зову, он будет казаться самым сокровенным, самым сладким, самым высоким в твоей жизни, и именно потому этот зов и будет указывать на твой путь, и он сам станет твоим путем, потому что тебе придется менять свою жизнь для того, чтобы он не покидал тебя, чтобы «слышать» его чаще и глубже, чтобы становиться тем, что он открывает в тебе.

Он подчеркнул, что слово «слышать» он употребляет в переносном смысле, что когда возникает этот зов, то ты сам становишься им, и нет никого, кто мог бы его слышать – ты сам и являешься этим зовом.

Сказав все это, он замолчал и вопросительно посмотрел на меня, словно пытаясь почувствовать – как я отношусь к сказанному. На этот раз проблем с вопросом не было, и я сразу же его задал: «Лобсанг, КАК сделать так, чтобы услышать этот зов. ЧТО мне делать, Лобсанг – что конкретно делать?»

Он кивнул и сказал, что для того, чтобы услышать зов, надо стать тихим, очень тихим внутри, потому что когда наша омраченная жизнь шумит, когда мысли, желания, негативные эмоции непрерывно сменяют друг друга, то в этом шуме тебе не услышать этот тихий зов. Когда зов рождается, он звучит очень тихо, и лишь после долгой практики он начинает звучать все громче и громче, пока не приобретет полновесное звучание, которое захватывает целиком, каждую клеточку души и тела, наполняя тебя могучей блаженной вибрацией. Я вижу, сказал он, что тебе знакомо то, о чем я говорю.

Я удивился его словам и даже собрался было сказать, что он ошибается, что у меня никогда ничего такого не было, и я хоть и понимаю то, о чем он говорит, но лишь интеллектуально, я понимаю лишь описание, а не само переживание. Но Лобсанг так смотрел на меня, что я замолчал, едва начав, и тут меня осенило – ну конечно же, это именно ТО – тот «звук» из сна! Лобсанг точно выразил то, что мне не удавалось выразить самому – то, что этот звук и вовсе не был звуком, просто слово «звук» было наиболее подходящим, и он был насыщен этой удивительной полнотой, в которой есть все. Это был именно зов, который никуда не зовет, который и есть сам путь. Туманные воспоминания снова вспыхнули очень ярко, я снова пережил все это очень отчетливо, и Лобсанг, улыбнувшись, кивнул – «вот видишь...»

- Спросил ли ты его – как стать тихим, как это сделать? – Я была немного разочарована услышанным, я так и ждала, что теперь последует что-нибудь вроде «успокой свой ум» или «постигни, что все в этом мире иллюзия» или «представь, что все живые существа в прошлой жизни были твоими матерями и полюби их всех», после чего можно будет вставать и ехать домой, тем более что уже пора ужинать.

Я подтянула ноги и начала обуваться.

- Да, конечно спросил. Он сказал – прежде всего надо прекратить испытывать негативные эмоции.

- Ага, ну понятно…

Я затянула шнурки и встала, ноги слегка затекли.

- Пошли, Дэни, уже пора, я проголодалась и немного устала, а нам еще полчаса скакать обратно до подъемника.

Обратно мы ехали молча, порой переходя на мелкую рысь, я в самом деле устала, говорить ни о чем не хотелось. Словно вторя моему настроению, снова наполз туман, клочьями повисая на приземистых деревьях, обдавая сыростью.

- Прощай, морда! – Я потрепала свою лошадь, отдавая поводья конюху. – Больше мы с тобой не увидимся, наше совместное путешествие закончилось.

Глядя в ее большие глаза, я внезапно так остро ощутила боль расставания, что захотелось расплакаться. Я никогда, никогда больше ее не увижу, никогда... вечность разводит нас, и когда-нибудь она развеет и меня саму... как это глупо - вдруг испытать боль расставания с какой-то лошадью... да нет, не глупо, просто прорвалось что-то внутри и больше не хочет зарастать.

До машины мы шли тоже в полном молчании. Шафи, увидев меня, повеселел (соскучился, видать:), галантно распахнул дверь.

- Мэм.

- Спасибо, Шафи. Пока, Дэни, заглядывай в гости, если будет желание. Можно прямо сегодня вечером, только попозже, мне хочется поужинать и поваляться в кровати, может я даже немного посплю, а часиков в девять приезжай к моему «отелю», посидим, поболтаем еще. Шафи, ведь если он возьмет шикару, лодочник сможет по названию найти твой дом?

- Да, мэм, разумеется, это то же самое, что и в городе. Вот, на всякий случай, - он протянул Дэни визитку.

- Я обязательно приеду сегодня. Если ты будешь спать, я могу тебя разбудить?

- Да. Шафи, покажешь Дэни мою комнату.

Шафи, видимо, понял, что между нами зарождаются не только дружеские отношения, и заговорщицки подмигнул.

- ОК, мэм, как скажете.

 

(8)

 

...Снег был сухим и жестким, жестокие ветры сделали его таким плотным, что ставить ногу приходилось с усилием, чтобы зубья кошек хорошенько зафиксировались. Клюв ледоруба со скрипом втыкался в него и с легкостью выскальзывал. Западная вершина Эльбруса была похожа на дружелюбный ослепительно белый холм на фоне ярко-синего неба. За нее зацепилось облако, и эта идиллическая картинка означала, что там буйствует ураган. Казалось, что вершина не так уж и далеко, - на тот момент нас отделяло от нее полтора километра непрерывного преодоления себя, головной боли, пробирающей насквозь усталости, бессонницы, горького воздуха и великолепия безжалостных гор.

Вокруг была ослепительная серость тумана. Шел снег, но холодно по-прежнему не было. Был день, но идти вперед уже не представлялось возможным и делать было абсолютно нечего – совершив акклиматизационный выход вверх с рюкзаками, мы спустились на 200 метров вниз и поставили палатку. (С таким трудом лезть вверх, а теперь спускаться!!! Это просто варварство!). Впрочем, мы оставили на ночь провешенные веревки в самых трудных местах, так что завтра подъем по ледовой стене займет уже не 3-4 часа, как сегодня, а полчаса-час. Мы валялись на спальниках и каждый думал о своем. Олега уже прихватил герпес – вчера он недостаточно тщательно смазал губы мазью от загара, а сегодняшний мороз довершил начатое солнцем, губы распухли, потрескались, и судя по всему это было довольно болезненным. Сонливость то наступала, то отпускала, тотальная апатия, казалось, висела в воздухе. В палатке довольно быстро стало жарко, и я даже не могла определенно понять – как я себя чувствую, и это было еще утомительнее, чем если бы я чувствовала себя определенно плохо. Стоило только закрыть глаза, как тут же возникали образы прошедших дней… шаг за шагом вверх по бескрайним снежным полям Эльбруса – мы идем в связке, я посередине… десять шагов, отдых, еще десять шагов, отдых… жизнь разбита на куски по десять шагов… на ногах – тяжеленные гири пластиковых ботинок «Асоло», сто шагов – большой отдых, я просто валюсь набок в снег на рюкзак и лежу на нем, широко открытым ртом хватая воздух, лишенный кислорода, сердце бьется, я закрываю глаза, расслабляю все тело и ловлю каждый миг отдыха… да что же это такое – невозможно даже отдохнуть, подремать, стоит только закрыть глаза, и снова все наваливается, снова я иду вверх, и что самое ужасное – устаю от этого наваждения не меньше, чем от реальности! Вздрагиваю, пытаюсь отогнать прочь усталость и подумать о чем-нибудь приятном… глаза закрываются… я снова иду к вершине… ребята что-то обсуждают, рассматривают гору в монокль… ужасная зона трещин, чуть не засосавшая меня в свою пасть - под ногой вдруг оказалась пустота, снег расступился, я потеряла равновесие и упала вправо, но не провалилась в трещину, а, сдерживаемая веревкой, застряла в снегу вниз головой, руки почему-то оказались за спиной, утрамбованные снегом, сбросить рюкзак невозможно, вишу и громко смеюсь – понимаю, ребята меня сейчас вытащат, совсем не страшно было, а вот сейчас страшно… небо сине-черного цвета… все кружится перед глазами, снова хочу отодвинуть от себя эти образы и не могу, и это еще больше утомляет, это проклятая горная болезнь… какие-то обрывки фраз назойливо вертятся в голове и нет покоя…

- Тебе надо чем-нибудь занять себя, - чей-то голос настойчиво вырывает из бредового марева – а… это Андрей меня тормошит. – Лучший способ быстро акклиматизироваться – найти себе занятие. Например, можно построить ветрозащитную стену вокруг палатки (Что??!! Ну нет…) или зашить что-нибудь, или поговорить, а если будешь так вот валяться, будешь только еще больше уставать – странно, но факт.

От каждого движения противно пульсирует боль в голове, тряхнула головой, пытаясь отогнать ее и чуть не взвыла от резкого приступа.

- Вот, выпей. – Андрей протягивает пару таблеток.

- Что это?

- Пей, говорю, не бойся, это цианистый калий, сейчас станет легче…

Не смешно… обезболивающее? Выпиваю, совершаю трудовой подвиг, приподнимаюсь на локтях в спальнике и сажусь.

- Что ты искал в Мексике? – спрашиваю Олега, чтобы хоть что-то спросить.

Внимательно смотрит на меня, как будто изучая, и вдруг сквозь внешнюю неприступность и раздутые герпесом губы проступает улыбка, он как будто почувствовал, что мной движет не просто любопытство.

- Знание, которое могло бы вывести за пределы этого мира.

- Почему именно там?

- Ты же наверняка читала Кастанеду? – после того, как я утвердительно кивнула, он продолжил, - я хотел найти магов. Я думал, что если приду в те места и мне удастся создать намерение, то я смогу вступить с ними в контакт. (М-да... а все ли у него в порядке с головой? Поперлась в горы… сейчас как пойдет мир магов искать…) Но либо намерение у меня было хреновым, либо маги все повывелись, а ничего не происходило. Неделю за неделей я переезжал с места на место по этой дикой и не слишком дружелюбной стране, но так и не встретил ни одного человека, который хоть отдаленно был бы связан с магией. Мне попадались только самые обычные люди, по уши погрязшие в обыденности. Жить в городах было невозможно из-за шума и грязи, в туристических центрах жить было бессмысленно и дорого, а вне городов и вдали от туристов - небезопасно. Я мог бы много рассказать об этих путешествиях, но все это не имеет никакого значения, ведь меня не интересовали путешествия в банальном смысле этого слова. Я был почти во всех местах, которые описаны у Кастанеды, за исключением, конечно, тех, названия которых он не указал. Можешь представить себе мое разочарование, когда я нашел самые обычные места, самую обычную жизнь и толпы обкурившихся туристов. Я думал, что был готов к этому, но оказалось, что нет.

На какое-то время он замолчал, опустив глаза, как будто ему сложно было продолжать, и у меня опять возникла доверительная симпатия – он искал, и пусть даже эти поиски похожи на сумасшествие, но все же это вызывает больше отклика, чем размеренная, умиротворенная жизнь, в которой прозябает человечество, тратя свои силы и время на бесконечное улучшения условий и на попытки испытать довольство от полученного. Всплыл образ одной моей прежней подруги, которая сначала тусовалась вместе со мной, носилась по двору и казалась такой же, как я, а потом она скоропостижно вышла замуж и неожиданно нашла смысл своей жизни сначала в том, чтобы обустроить гостиную, прихожую, кухню, ванну… а затем в том, чтобы избавиться от опостылевшего мужа, но не потерять ни единой полочки, люстрочки, занавесочки …

- Почти два года безуспешных поисков привели меня наконец к одному совсем непримечательному месту. Там не было ни каких-то особенных зданий, ни особенной природной красоты, но было что-то, что притягивало как магнит. Маленький городок на севере Мексики, я был там проездом и даже не запомнил названия, а потом, когда захотел его выяснить, это оказалось невозможным. Я приехал в этот город поздним утром, и вскоре должно было стать очень жарко. Пообедал в паршивой забегаловке и пошел шляться по городу. (Все-таки в нем слишком много недовольства, разочарования, нет радости поиска, скорее болезненный надрыв). Я думал о том, что пора ехать домой несмотря на то, что я твердо решил не возвращаться до тех пор, пока не найду то, что искал. Но эти два года так вымотали меня, в них было столько обмана и боли от разрушения призрачных надежд, что все чаще стало возникать желание все бросить и стать обычным человеком. От этих мыслей становилось только хуже, но я не мог больше продолжать свои поиски, и бросить их не мог, это казалось равносильным самоубийству.

- Почему ты думал, что только там ты можешь найти то, что ищешь?

- Потому что меня влекло именно туда, потому что Кастанеда учился там.

- Но когда ты увидел реальность, тебе по-прежнему казалось, что именно там ты можешь найти нечто?

- Не знаю, что было, когда я увидел. Не помню. Или не хочу вспоминать. Наверное, там все перемешалось – и надежда, и тщеславие, и стремление, и страх потерять последнюю опору, ведь я был уверен, что найду.

- И что же произошло в том городе?

Олег смотрел в стену палатки, по-видимому, взвешивая – рассказывать или нет. Лицо его было очень серьезным, и я замерла, чтобы ненароком не склонить весы его раздумий в сторону молчания. Андрея эта тема вообще не интересовала, поэтому если первое время он делал вид, что слушает, то теперь уже не мог противостоять напавшей сонливости и так и заснул полусидя, смешно раскрыв рот. Но Олег этого как будто не заметил.

- Я нашел то, что искал.

- ???

- Да, я нашел, в этом забытом богом месте я нашел то, что тщетно искал в течение двух лет среди древних развалин и таинственных гор.

- Что же ты нашел?

- Ты будешь считать меня сумасшедшим..:) Впрочем какая разница... Теперь уже все потеряно, теперь ни в чем нет никакого смысла, и от того, что ты подумаешь, что я тронулся умом, ничего не изменится... Я медленно шел по улице и думал, где бы спрятаться от жары, пока что не было видно ни одного парка, ни одного места, где можно присесть в тени. Последние несколько дней я плохо спал, мне снились кошмары, и часто я сидел на балконе и курил одну за одной... Я забрел в настоящие трущобы, голова была тяжелой, и в какой-то момент вдруг показалось, что я теряю сознание, наверное это был тепловой удар. Я остановился и прислонился к шершавой каменной стене. Словно из-под земли передо мной возникла маленькая, босоногая, грязная девчонка с расцарапанными коленками. Она участливо посмотрела на меня большими красивыми глазами и сделала жест рукой, приглашая идти за ней. Ничего не соображая от шума в голове, я пошел вперед, с трудом сфокусировав взгляд на ее грязном желтом платье. Идти пришлось совсем недолго. Она толкнула смуглой рукой ржавую калитку, и я оказался в небольшом саду с высокими фруктовыми деревьями. Тут же захотелось упасть в тень, потому что ноги еле держали, но девочка дергала меня за рукав и настояла на том, чтобы я прошел в дом. Не помню, что это был за дом, но помню, что внутри было темно и прохладно. Как только я оказался в прихожей, слабость окончательно навалилась, и на несколько мгновений я даже потерял зрение – возможно еще и от того, что зашел с ярко освещенной солнцем улицы. Девчонка что-то крикнула, и ее звонкий голос разнесся эхом по дому. Тут же послышались шаги, и почти сразу я ощутил, что меня поддерживают крепкие и приятные руки. Меня отвели в комнату, посадили в кресло, стало немного полегче, и я уже мог разглядеть обстановку и того, кто меня привел.


Дата добавления: 2015-08-05; просмотров: 3; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
OS-028. Тигра 5 страница | OS-028. Тигра 7 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2019 год. (0.024 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты