Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Фактор крепостного права




Читайте также:
  1. I. Абиотические факторы
  2. II. Биотические факторы
  3. III. Права
  4. Quot;Фактор" Ротшильда
  5. V. Права и обязанности Единой комиссии, ее членов
  6. V. Права и обязанности персонала по оперативному управлению и обслуживанию устройств РЗА.
  7. V. Права и обязанности сотрудников службы авиационной безопасности и сотрудников органа внутренних дел на транспорте при проведении досмотров
  8. V. ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ ЧЛЕНОВ АССОЦИАЦИИ
  9. V1: Качество, как фактор успеха предприятия в условиях рыночной экономики
  10. VII ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ СТУДЕНТОВ-ПРАКТИКАНТОВ И РУКОВОДИТЕЛЕЙ ПРАКТИКИ

Историк утверждает, что «первоначальным основанием сословного деления русско­го общества, может быть, еще до князей, служило, по-видимому, рабовладение» (Клю­чевский, 1987). Однако с принятием христианства на Руси, под гуманитарным влия­нием церкви, рабовладение в чистом виде стало осуждаться и постепенно исчезать. Позднее рабы стали холопами, а прежде вольные (тягловые) крестьяне превратились в крестьян крепостных. История крепостного права на Руси — один из самых слож­ных вопросов. Известно, когда было отменено крепостное право — в 1861 г., в резуль­тате реформы Александра П. Известно, когда был отменен «Юрьев день», позволяв­ший крестьянину переходить от одного землевладельца к другому — в 1597 г., в цар­ствование Федора, а реально Бориса Годунова. Однако так до сих пор и не понятно, когда же была введена личная крепость на крестьянина и членов его семьи. Согласно

1 См.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. — Т. 5. — М., 1881. — С. 367.


122 Часть 1. Массы

В. О. Ключевскому, крепостная зависимость сложилась как бы сама собой, а крепост­ное право именно как закрепленное законом право фактически отсутствовало. Это было некоторое неписаное, «природное право». «Судебник 1550 г. дозволял крестья­нину продаваться с пашни в холопство, лишая казну податного плательщика; указы 1602 и 1606 гг. установили вечность крестьянскую, безысходность тяглового кресть­янского состояния. Так крестьянин, числясь по закону вольным со своим устарелым правом выхода, на деле был окружен со всех сторон, не мог уйти ни с отказом, ни без отказа, не мог по своей воле ни переменить владельца посредством вывоза, ни даже переменить звания посредством отказа от своей свободы. В таком положении ему оставалось только сдаться» (Ключевский, 1987). Позднее же это оформилось доста­точно просто: крестьянин, рядясь с землевладельцем на его землю со ссудой от него, сам отказывался в порядной записи навсегда от права каким-либо способом прекра­тить принимаемые на себя обязательства. Внесение такого условия в порядную и со­общило ей значение личной крепости.

Таким образом, крепость (обязательство) носила не юридический, а экономиче­ский и, затем, социально-психологический характер. Это было прикрепление личное (фактическое, а не юридическое), а не поземельное. Крестьянин был крепок лично землевладельцу, а не предоставляемой ему земле. В этом отношении по сути он пре­вращался в холопа — в его особую разновидность, кабального холопа. Так, в факти­ческом отношении, вольные ранее крестьяне оказались приравненными к холопам и тем самым умножили достояние рабовладельцев. Хотя рабство на Руси было много­вариантным, включало полные и частичные разновидности, суть его от этого не ме­нялась. Однако создано это было не государством, а лишь при помощи государства. Государству принадлежали не основания крепостного права, а лишь его границы.



С социально-психологической точки зрения, это имело большие последствия, чем если бы крепостное право было введено самим государством, насильственно-юриди­чески. В последнем случае это вызвало бы значительное сопротивление крестьянства и придало бы ему конкретное направление борьбы. А так это было по сути вполне доб­ровольное закрепощение. И подчас оно было если не выгодным для крестьян, то, по крайней мере, представлялось меньшим из зол.

Ведь для начала крестьянской деятельности, для обзаведения инвентарем, по­стройки жилища и т. д. требовались средства. Естественно, крестьяне, начинавшие земледельчество на новых местах, были лишены всего этого. Требовалась ссуда, «под­мога», которую они брали у землевладельца. Ее надо было выплачивать. Кроме того, за нее надо было платить проценты или отрабатывать барщину — на это требовалось время. Помимо этого надо было платить налоги. В совокупности все это делало крес­тьянина вечным должником — расплатиться он не имел физической возможности. Продаваясь в холопы или переходя в крепость, он сразу избавлялся от всех этих про­блем. Психологически как бы исчезали долги (они становились вечными и потому нереальными) и налоги (их платил землевладелец или, в силу круговой поруки, об­щина). По сути же его положение никак не менялось: Юрьевым днем все равно ре­ально могли воспользоваться и пользовались только единицы — расплатиться с дол­гами и недоимками было очень трудно, практически невозможно, да и менять наси­женное место в ноябре, уже по снегу, предельно затруднительно. Реально же, в ряде моментов, это положение даже облегчалось. Главное же облегчение заключалось в




Глава 1.6. «Русская душа» как особое состояние массовой психологии 123

психологическом освобождении от ответственности. Свободный человек, вольный крестьянин нес слишком много непосильных обязанностей — за свободу, как извест­но, всегда приходится платить. Раб, холоп или крепостной избавлялся от ответствен­ности. Причем делал это, подчеркнем, добровольно — особенно поначалу. Не случай­но, что по мере уничтожения этой добровольности, усиления в XVII в. теперь уже не просто крепостного состояния, а системы угнетающего крепостного права, стало на­растать достаточно широкое недовольство. По целому ряду причин «это эпоха народ­ных мятежей в нашей истории. Не говоря о прорывавшихся там и сям вспышках при царе Михаиле, достаточно перечислить мятежи Алексеева времени, чтобы видеть эту силу народного недовольства: в 1648 г. мятежи в Москве, Устюге, Козлове, Сольвы-чегодске, Томске и других городах; в 1649 г. приготовления к новому мятежу заклад­чиков в Москве, вовремя предупрежденному; в 1650 г. бунты в Пскове и Новгороде; в 1662 г. новый мятеж в Москве из-за медных денег; наконец, в 1670-1671 гг. огром­ный мятеж Разина на поволжском юго-востоке, зародившийся среди донского каза­чества, но получивший чисто социальный характер» (Ключевский, 1987).



Причиной широкого недовольства стало то, что в результате сначала фактиче­ской, а затем, в начале XVIII в., и юридической отмены холопства (холопы были при­равнены к крепостным) в психологическом смысле произошло обратное задуманно­му. Не холопы в силу отмены холопства почувствовали себя приравненными к кре­стьянам, а крепостные крестьяне юридически почувствовали себя приравненными к холопам. В итоге же этих реформ и те и другие фактические рабы ощутили нового хозяина — государство, которому теперь должны были платить подати (раньше их собирал и потом за них платил землевладелец). В результате начались выступления уже не просто отдельных рабов против отдельных рабовладельцев (в локальных мас­штабах, на Руси это было всегда), а достаточно массовые крестьянские восстания типа восстаний под руководством П. Болотникова и целой крестьянской войны под пред­водительством Е. Пугачева.

Понятно, что фактическое рабское положение порождало массовую рабскую психологию. Причем наиболее существенным в ней опять-таки было именно то, что она была массовой. Отсутствие индивидуальной ответственности (по выражению В. О. Ключевского, собственной «юридической физиономии»), индивидуальной соб­ственности, наконец, просто индивидуальных жизненных перспектив уравнивало огромные количества людей, придавая им психологические черты стада. В этом смыс­ле массовая покорность и массовый бунт (тот самый, абсолютно отражающий психо­логию поведения толпы, «бессмысленный и беспощадный») представляли собой две стороны одной и той же социально-психологической медали.

Такое образование, назовем его стадообразной толпой, могло быть послушным или бунтующим — но оно не переставало быть именно стадом, идущим вслед за сво­им владельцем или вожаком бунта. В психологическом смысле тот же Е. Пугачев, выдавая себя за покойного царя, претендовал на роль отца-господина, т. е. владельца своих сторонников. И вполне добивался этого. Описания крестьянских восстаний того времени откровенно демонстрируют то, что называется эффектами подражания, заражения и внушения, а также все психические и поведенческие реакции, свойствен­ные массам. Разница заключается только в одном. Если в современной жизни психо­логия масс — достаточно стихийная вещь и сами массы возникают как временные,


124 Часть 1. Массы

ситуативные, то массы рабов были достаточно стабильны и устойчивы. Массовые пси­хические реакции, феномены обезличивания в толпе, снижения критичности к свое­му поведению, ощущения своего могущества только и именно в массе были для них не исключением, а правилом в повседневном поведении, его психологической нормой. Оценивая роль массового недовольства, В. О. Ключевский точно различал: «Если в народной массе оно шевелило нервы, то наверху общества оно будило мысль... и как там толкает к движению злость на общественные верхи, так здесь... звучит сознание народной отсталости и беспомощности» (Ключевский, 1987). В нашем контексте можно пренебречь самочувствием «верхов». Но о «низах» сказано точно: рациональ­ной мысли не было, но «шевеление нервов» — вполне отчетливое. Как писал Б. Ф. -Поршнев: «Таким образом, история неспокойных низов заставляла пошевеливаться и историю верхов. По выражению Гегеля, иронически повторенному и Марксом, эта "дурная сторона" общества, т. е. масса необразованных простых людей, своим беспо­койством создает движение, без чего не было бы вообще истории» (Поршнев, 1979).

Фактор татаро-монгольского ига и «враждебного окружения»

По мнению некоторых исследователей (например, покойного Л. Н. Гумилева), «ига» в собственном смысле этого слова, как постоянного массового физического угнетения, вообще не было — сожгли, дескать, только несколько сел да небольшой городок Ко­зельск, и то за излишнее упрямство его жителей. Так это или не так, но психологически это был фактор постоянной зависимости от внешних врагов. Фактор унижения и, од­новременно, фактор их вынужденного почитания (говоря современным психологи­ческим языком, известный «стокгольмский синдром» любви заложников к террорис­там). И он имел свои очень любопытные отдаленные психологические следствия.

Первое следствие — элементарный страх. Вполне естественный страх перед на­шествиями внешних врагов заставлял селиться вместе и постепенно формировал пси­хологию групповой самообороны. Психологически фактор опасности внешнего напа­дения усиливал природный страхи и ту необходимость группового, массового проти­востояния стихии, которая определялась геоклиматическими причинами.

Второе следствие — вынужденная необходимость борьбы. Причем, что существен­но, борьбы с обычно гораздо лучше вооруженным и подготовленным противником. Вооружение иноземных притеснителей Руси, что татар, что немцев, ливонцев, тевто­нов, что других противников, всегда было лучше вооружения великороссов. Соот­ветственно, чтобы их одолеть, требовалось определенное численное превосходство. Анализ показывает, что великороссы издавна привыкли воевать не умением, а чис­лом. Большинство одержанных ими побед связано с численным превосходством. Дей­ствия гуртом, массой легковооруженных ратников привели к поражению тяжелово­оруженных «псов-рыцарей» в ходе сражения на люду Чудского озера. Большое по тем временам войско удалось вывести Дмитрию Донскому на Куликово поле. Да и позд­нее — фельдмаршалам императрицы Елизаветы удавалось держать в напряжении Ев-


Глава 1.6. «Русская душа» как особое состояние массовой психологии 125

ропу (в том числе брать Берлин и т. д.) трехсоттысячным (!) войском. При примерно равной же численности не удавалось даже четко зафиксировать победу при Бороди­не. Проигрывая в оснащенности немцам в войне 1941-45 гг. (к началу войны армия никак не могла противостоять немецким автоматчикам с помощью трехлинейных винтовок начала века), победы удалось добиться только ценой многомиллионных потерь «пушечного мяса».

Третье, важнейшее социально-психологическое следствие, связанное с первыми двумя, — формирование особого чувства общности «мы», — людей, вынужденных про­тивостоять внешним противникам «они». Жесткое разделение на «мы» и «они», ес­тественно, психологически сплачивало массу. Это находило свое отражение в мифо­логии, тотемах и древних славянских верованиях. Позднее это выразилось в высокой потребности национальной самоидентификации, для которой, объективно говоря, не было достаточных предпосылок (понятие «русские» трудно считать адекватным этно­нимом или хотя бы самоназванием данной части славян — согласно так называемой «норманнской» теории, оно варяжского происхождения, по иной версии — греческо­го). Историки полагают, что наличие такой «внутренней потребности» значительно облегчило государственно-политическую консолидацию Великороссии к царствова­нию Ивана III. На наш взгляд, однако, это имело под собой не этнические, а социо­культурные и социально-психологические предпосылки — необходимость понятий­ного обособления от врагов была связана, в том числе, с их непрерывными нашестви­ями. Хотя шло это обособление двумя путями: через самоидентификацию, с одной стороны, и через обобщение всех иноземцев как «немцев» (два смысла этого слова: «не мы» и, соответственно, «немые», т. е. не говорящие по-нашему). Потребность же в консолидации носила не столько «внутренний» (национально-этнический), сколь­ко именно внешний характер, связанный с необходимостью обороны от внешних на­шествий.

Анализ показывает, что практически вся история восточных славян — это исто­рия непрерывных оборонительных войн с внешними захватчиками. Только с Ива­на IV Грозного она сменяется полосой войн завоевательных. Причем все внешние на­шествия удавалось отбить не сразу — избавиться от них становилось возможным толь­ко спустя длительное время, по мере накопления необходимой для противостояния массы и истощения противника. Понятно, что на определенном этапе трехвекового господства Золотой Орды великороссам стало очевидно: надо покончить с удельной раздробленностью и консолидироваться, объединиться в значительную массу, спо­собную противостоять захватчикам. Осознание этого и способствовало возвышению роли Московского княжества, в которое стали съезжаться и удельные князья, и мно­гие их бояре, даже бросая своих упрямых князей, но приводя с собой свои многоты­сячные «животы».

Причем так было не только с татаро-монгольским нашествием, потребовавшим для консолидации вначале сознания, а потом государства триста лет. В конечном сче­те, так было и с варяжским нашествием (окончательно от последствий шведско-ва­ряжской колонизации удалось избавиться только царю Петру после разгрома шведов под Полтавой). Так было и с длительным непростым выяснением русско-польских отношений. Значит, внешние нашествия были не просто боевыми схватками, а дли-


126 Часть 1. Массы

тельными периодами если не «ига», то серьезного притеснения, вплоть до порабо­щения.

Однако нет худа без добра. Хотя порабощения не давали развиться индивидуаль­ному сознанию ни элиты, ни, тем более, низших слоев, они усиливали массовое со­знание и всю массовую психологию. Размышлять великороссу было некогда — надо было выживать, бороться, постоянно «бить во все колокола», собирая на подмогу массу таких же, как он, обездоленных. Подобные события, а они представляли собой не исключения, а повседневную жизнь, укрепляли психологическое единство того, что стало называться народом. Как известно, это понятие означает общность, стоящую «над родом», т. е. массу более высокого, чем род, порядка. В значительной степени этот внешний фактор усиливал рабскую психологию, формировавшуюся собственным хо­лопством и крепостным состоянием восточных славян. В совокупности все это уси­ливало рабскую массовую психологию и предопределяло доминирование соответ­ствующих, массовых форм поведения.

Если же брать чисто сознательные компоненты, то иностранные порабощения прививали двойственное чувство: преклонение перед иностранным и готовность ему служить. Один из первых славянских публицистов и бытописателей, хорват Ю. Кри-жанич, изучая Русь XVII века, подчеркивал роль «двух язв», которыми страдает все славянство: «чужебесие», то есть бешеное пристрастие ко всему чужеземному, и след­ствие этого порока — «чужевладство», иноземное иго, тяготеющее над славянами. «Ни один народ под солнцем — писал он, — искони веков не был так изобижен и посрам­лен от иноземцев, как мы, славяне, от немцев; затопило нас множество инородников; они нас дурачат, за нос водят, больше того — сидят на хребтах наших и ездят на нас, как на скотине, свиньями и псами нас обзывают, себя считают словно богами, а нас дураками. Что ни выжмут страшными налогами и притеснениями из слез, потов, не­вольных постов русского народа, все это пожирают иноземцы, купцы греческие, куп­цы и полковники немецкие, крымские разбойники» (Крижанич, 1859).

Возможно, самое удивительное заключается в том, что все вековые порабощения практически не имели одного естественного следствия — стихийных массовых на­родных возмущений против иноземных захватчиков. Абсолютное большинство всех известных восстаний и выступлений связаны с именами представителей элиты: кня­зьями Александром Невским, Дмитрием Донским, Дмитрием Пожарским... Един­ственное исключение — нижегородец Кузьма Минин, но и тот исходил из привилеги­рованного сословия. Только из истории Отечественной войны 1812 г. известно имя крестьянки Василисы Кожиной, возглавивший один из стихийно сформировавших­ся антифранцузских партизанских отрядов. Однако это исключение лишь подтверж­дает правило: главным следствием внешних порабощений на фоне бытовавшего внут­реннего устройства было лишь дальнейшее усиление забитой, рабской массовой психологии, лишенной всякой возможности для проявления естественной индивиду­альной инициативы. В былинах и народных преданиях сохранилась разве что тоска по ней в форме восхищения перед мифическими «чудо-богатырями» типа Ильи Му­ромца и Добрыни Никитича (Алеша Попович, в силу принадлежности к привилеги­рованному церковному сословию, подлежит исключению из этого списка).


Глава 1.6. «Русская душа» как особое состояние массовой психологии 127

Слагаемые «русской души»

Историки многократно отмечали влияние природы России на отдельные черты пси­хологии ее народа, выявляя как бы отдельные слагаемые того целого, что позднее ста­ло именоваться «русской душой» или, говоря строже, национальными особенностя­ми психического склада. «Великороссия XIII — XV вв. со своими лесами, топями и болотами на каждом шагу представляла поселенцу тысячи мелких опасностей, не­предвидимых затруднений и неприятностей, среди которых надо было найтись, с ко­торыми приходилось поминутно бороться. Это приучало великоросса зорко следить за природой, смотреть в оба, по его выражению, ходить, оглядываясь и ощупывая почву, не соваться в воду, не поискав броду, развивало в нем изворотливость в мел­ких затруднениях и опасностях, привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лише­ниями. В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого. Притом по самому свойству края каждый угол его, каждая местность задавали поселенцу трудную хозяйственную загадку: где бы ни основался поселенец, ему прежде всего нужно было изучить свое место, все его условия, чтобы высмотреть угодье, разработка которого могла бы быть наиболее прибыльна. Отсюда эта удивительная наблюдательность, какая открывает­ся в народных великорусских приметах» (Ключевский, 1987). Сравнительный ана­лиз показывает, например, что по глубине, количеству и качеству оснащенности по­чти каждого дня календаря климатическими и хозяйственными приметами другие народы заметно уступают русскому.

Понятно, что приводимые примеры отражают как бы историко-психологическую феноменологию и не претендуют на операциональный научный психологический ана­лиз. Однако, как мы помним, такова почти вся психология масс. Это особый пласт пси­хологических явлений, не входящий в компетенцию позитивистской науки с ее жест­кими требованиями строгой верификации. Само понятие «русской души» уже под­разумевает иной путь познания — ведь речь идет об обобщенной, т. е. достаточно массовой душе. Понятно, что это иная психика, а значит, она может исследоваться только с позиций иной психологии.

В принципе, все сказанное выше приводит к пониманию наличия только двух ма­гистральных путей в рамках подобной, безусловно не экспериментальной, а феноме­нологической психологии. С одной стороны, это путь историко-психологических этю­дов. С другой стороны, это путь литературно-философских изысканий.

Для иллюстрации первого пути еще раз вернемся к В. О. Ключевскому. Затем, для демонстрации второго подхода, обратимся к творчеству того, с чьими трудами во всем мире и связывается проникновение в «тайны русской души» — к творчеству Ф. М. До- -стоевского.


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.04 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты