Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ДЖОЭЛ ФОКСВОРТ




Читайте также:
  1. ТРАДИЦИОННЫЙ БАЛ В ФОКСВОРТ ХОЛЛЕ

 

Крис поспешил как-то объяснить наше замешательство, так как оно явно отразилось на наших лицах.

— Моя жена потрясена, извините, — вежливо проговорил он. — Ведь ее девичья фамилия Фоксворт... Однако до сих пор она была уверена, что все ее родственники по материнской линии умерли.

Несколько раз на лицо старика, как призрачная тень, набегала кривая усмешка, прежде чем он смог изобразить на нем благочестивую доброту, наклеив ее как этикетку, которая должна была отражать чистоту его помыслов.

— Я понимаю, — слабым голосом произнес «дядя Джоэл», но этот шепот прозвучал как-то неприятно, так слабый ветер иногда пугающе шелестит мертвыми, опав­шими листьями.

Глубоко в водянистых голубых глазах старика затаились какие-то темные тени, словно зловещие призраки. Я знала без объяснений, что Крис все припишет моему вновь разыгравшемуся воображению.

Никаких призраков, никаких теней, ничего нет... — пыталась я успокоить себя.

Заставив себя хотя бы на время отбросить все подозре­ния относительно этого старика, объявившего себя одним из старших, давно умерших братьев моей матери, я с интересом стала оглядывать вестибюль, служивший когда-то и танцевальным залом. Я слышала, что ветер снару­жи усилился, а удары грома приблизились и накатывались один на другой — вероятно, гроза проходила прямо над нами.

Я вздохнула, вспомнив тот день, когда мне было двенадцать, и я пристально вглядывалась в дождь, ожидая человека, который иногда танцевал со мной в этом зале. Этот человек был вторым мужем мамы, а позднее стал отцом моего второго сына, Барта.

Я вздохнула, вспомнив, какой я была тогда молодой и искренней, полной надежд, уверенной в том, что мир прекрасен и милостив.

Казалось, меня ничто уже не должно было удивить и поразить, как ребенка, после того, как мы с Крисом повидали свет, побывали в Европе и в Азии, в Египте и Индии. Однако этот зал поразил меня своей изыскан­ностью, как тогда, в мои двенадцать лет.

Да, приходится признать, что он снова поразил меня! Я разглядывала его с каким-то благоговейным страхом, который возник во мне помимо моего желания, странное чувство охватило меня, сердце мое учащенно забилось, кровь зашумела в ушах, стало жарко. Я увидела три люстры из хрусталя и золота. Они были огромны: около пятнад­цати футов в диаметре, в каждой семь ярусов свечей, свечи были настоящие. А сколько раньше в них было ярусов? Пять? Три? Я не могла вспомнить. Я увидела огромные зеркала в позолоченных рамах, в них отражалась изыскан­ная мебель в стиле Людовика XIV, расставленная вдоль стен зала для того, чтобы те, кто не танцует, могли посидеть, поговорить и понаблюдать за танцующими.



Вещи не могут помнить и ждать, так не должно быть! Но почему же этот восстановленный Фоксворт Холл поразил меня даже больше, чем прежний?

Потом я еще кое-что увидела — то, чего я никак не ожидала увидеть.

Две закругленных лестницы спускались слева и справа на обширное пространство мраморного пола, выложенного красными и белыми плитами, как шахматная доска. Неужели это те самые лестницы? Отремонтированные, но те же? Разве я не своими глазами видела огонь, пожиравший Фоксворт Холл и оставивший от него одни угли и дым? Все восемь каминов были налицо, как и мраморные лестницы. Причудливо изогнутые решетки перил и поручни из палисандрового дерева должны были сгореть, но они были на месте. Я проглотила жесткий комок, застряв­ший в горле. Я бы не хотела, чтобы дом был совсем новым, чтобы все в нем было новым, и ничего не осталось от старого.



Джоэл наблюдал за мной: вероятно, мое лицо больше выдавало мои чувства, чем лицо Криса. Когда наши глаза встретились, он быстро отвел взгляд и жестом пригласил нас следовать за ним. Он показал нам все великолепные комнаты первого этажа, но я следовала за ним скованно и молча, а все вопросы задавал Крис. Наконец, мы устроились в одной из гостиных, и Джоэл начал рассказывать о себе.

Перед этим он по пути довольно надолго задержался в огромной кухне, чтобы собрать нам завтрак. Отказавшись от помощи Криса, он появился с подносом, на котором был чай и сэндвичи со всякими деликатесами. У меня был плохой аппетит, но Крис, как и следовало ожидать, проголодался и быстро расправился с шестью тонкими сэндвичами, затем принялся за остальные, когда Джоэл налил ему вторую чашку чая. Я съела только маленький безвкусный сэндвич и отпила два глотка чая, очень крепкого и горячего, а потом стала ждать, когда Джоэл начнет свой рассказ.

Его голос был слаб и надтреснут, с какими-то хрипами, как будто он простудился и ему трудно говорить. Однако скоро я перестала это замечать, так как он стал рассказы­вать о том, что я давно хотела узнать: о наших бабушке и дедушке, о нашей матери и ее детстве. Очень скоро мне стало ясно, что Джоэл не любил своего отца, и только тогда я почувствовала расположение к нему.

— Вы называли вашего отца по имени? — я задала первый вопрос с тех пор, как он начал свое повествование. Мой голос прозвучал, как испуганный шепот, как будто Малькольм был где-то поблизости и мог нас услышать.



Его тонкие губы задвигались и сложились в некое подобие улыбки:

— Конечно. Мой брат Мал был на четыре года старше меня, и мы оба всегда обращались к отцу только по имени. Мы не считали это дерзостью. Называть его «папа» было как-то нелепо. Слово «папа» подразумевает теплые родственные отношения, которых у нас не было, да никто и не хотел их. Отцом мы тоже не могли его называть, так как настоящим отцом он никогда нам не был. Конечно, разговаривая с ним, мы называли его отцом. Если гово­рить правду, мы старались, чтобы он не видел и не слышал нас. Мы исчезали, когда он появлялся дома. У него было два офиса: один, главный, в городе, где он находился большую часть времени и откуда руководил всеми делами, второй — здесь, в этом доме. Он всегда работал. В офисе он восседал за массивным письменным столом, который отделял его от нас, как барьер. Даже находясь дома, он был отделен ото всех и неприступен. Он всегда был занят, всегда сам подходил к телефону в офисе, поэтому мы ничего не знали о его делах. Даже с матерью он редко разговаривал. По-моему, она принимала это, как должное. Изредка мы видели, как он держал на коленях нашу маленькую сестричку. Спрятавшись, мы со странной тоской наблюдали за ними.

Позднее, вспоминая наше детство, мы удивлялись, почему мы завидовали Коррин, ведь ее наказывали так же жестоко, как и нас. Однако мы видели, что отец всегда раскаивался, когда ему приходилось наказать ее. После оскорбления, порки или запирания на чердаке, а последнее было его любимым способом наказания, он приносил Коррин какой-нибудь дорогой подарок: драгоценности, куклу или игрушку. У нее было все, что может пожелать маленькая девочка, но если ей случалось в чем-нибудь провиниться, самая любимая ее вещь отбиралась и пере­давалась в церковь, которую он посещал. Она плакала и старалась вымолить прощение у него, но он так же легко от нее отворачивался, как в другое время легко шел навстречу ее желаниям.

Когда Мал или я пытались выпросить у него утешитель­ные подарки после наказания, он поворачивался к нам спиной и приказывал нам быть мужчинами, а не детьми. Мы думали, что ваша мама знает какой-то cnocoб заставить отца сделать все, что она пожелает. Мы не знали, как приласкаться к нему, притвориться послушными, чем смягчить его сердце.

Закрыв глаза, я представила мать ребенком, бегающим по этому великолепному, но недоброму дому, приученную к расточительности и достатку... Поэтому, когда она вышла замуж за нашего отца, получавшего скромное жалование, ей не приходило в голову ограничивать свои расходы.

Я сидела с широко раскрытыми глазами, а Джоэл продолжал:

— Коррин и наша мать не любили друг друга. Когда мы подросли, то поняли, что мать просто завидовала красоте своей дочери и ее умению очаровывать мужчин. Коррин в самом деле была необыкновенно хороша. Даже мы, братья, чувствовали силу ее женских чар.

Джоэл сложил на коленях свои худые бледные руки. Его руки были узловаты, утолщены в суставах, но почему-то все еще казались элегантными то ли потому, что их движения были грациозны, то ли потому, что они были так бледны.

— Посмотрите на все это великолепие и красоту и представьте семью измученных людей, каждый из которых мечтал освободиться от цепей, в которых нас держал Малькольм. Даже наша мать, которая унаследовала состо­яние своих родителей, была под строгим контролем.

Мал убегал от банковских дел, которые он ненавидел и которыми его заставлял заниматься Малькольм, вскакивал на мотоцикл и уносился в горы, где отсиживался в хижине, которую мы с ним построили. Иногда мы пригла­шали туда наших подружек, и все, чем мы там занимались, ни за что не было бы одобрено нашим отцом, но мы таким образом как бы бросали вызов его абсолютной власти над нами.

Однажды летним днем случилось ужасное — Мал сорвался в пропасть; спасатели подняли оттуда его тело.

Ему был только двадцать один год, мне было семнадцать. Мне казалось, я сам наполовину мертв, так пусто и одиноко мне стало без брата. Отец подошел ко мне после похорон Мала и сказал, что я должен занять место старшего брата в одном из банков и изучить финансовое дело. С таким же успехом он мог приказать мне отсечь себе руки и ноги. Я сбежал той же ночью.

Казалось, весь огромный дом ждал, затаив дыхание, тихо-тихо. Даже буря снаружи тоже как будто затаилась, хотя мельком взглянув в окно, я увидела, что тяжелые свинцово-серые тучи еще больше вспучились и разбухли. Мы с Крисом сидели на изящной софе, и я чуть придви­нулась к нему. Сидевший напротив нас в кресле Джоэл замолчал, как бы собирая свои меланхолические воспоми­нания, мы не торопили его.

— Куда же вы отправились? — спросил Крис, откинув­шись на софе и скрестив ноги. Его рука дотронулась до моей. — Ведь очень трудно семнадцатилетнему парню жить самостоятельно...

Джоэл вернулся к действительности, как бы с трудом отыскав себя в ненавистном мире своего детства.

— Да, было нелегко. Я ведь ничего не умел. Но у меня был музыкальный талант. Я устроился матросом на грузо­вое судно, чтобы добраться до Франции. Первый раз в жизни я заработал мозоли на руках. Потом во Франции я нашел работу в ночном клубе и зарабатывал несколько франков в неделю. Скоро я устал от многочасовой работы и двинулся в Швейцарию, решив повидать мир и никогда не возвращаться домой. Я снова нашел работу музыканта в ночном клубе при маленькой швейцарской гостинице близ границы с Италией и вскоре стал ходить в горы с группами лыжников. Я проводил на лыжах почти все свое свободное время, а летом ходил в пешие экскурсии или ездил на велосипеде. Однажды друзья пригласили меня принять участие в одном довольно рискованном предприятии — они хотели совершить скоростной спуск с очень высокой вершины. Мне тогда было около девятнадцати лет. Четверо других участников спуска шли спереди, смеялись и подшучивали друг над другом и не заметили, как я оступился и сорвался вниз головой в глубокую трещину во льду. При падении я сломал себе ногу. Полтора дня я пролежал там, почти без сознания, пока двое монахов, проезжавших мимо на ослах, не услышали мои слабые крики. Они сумели достать меня из расщелины; каким образом, я не помню, так как был в полубеспамятстве от голода и боли. Я пришел в себя в монастыре и увидел над собой добрые, улыбающиеся лица. Этот монас­тырь был в Итальянской части Альп, а я ни слова не знал по-итальянски. Они учили меня своей латыни, пока не срослась моя нога. Потом они заметили, что у меня есть некоторые способности к рисованию, и попросили меня помочь им расписать стены и проиллюстрировать рукопи­си религиозного содержания. Иногда я играл на их органе. К тому времени, когда моя нога зажила настолько, что я смог ходить, я понял, что мне нравится спокойная монастырская жизнь, занятия живописью, игра на органе во время утренних и вечерних служб, размеренное чередование молитв и трудов, монашеское самоотречение. Я остался с ними и в конце концов стал одним из них. В этом монастыре, высоко в горах, я, наконец, обрел душевный покой.

Джоэл окончил свой рассказ. Он сидел, глядя на Криса, затем перевел свои выцветшие, но горящие глаза на меня.

Смущенная его проницательным взглядом, я старалась не отводить глаз и не обнаружить смятения своих чувств. Он мне все-таки чем-то не нравился, хотя и напоминал отца, которого я очень любила. А поскольку явной причи­ны такой неприязни не было, я решила, что всему виной мое беспокойство и боязнь того, что он все знает... Знает, что Крис мой брат, а не муж. Может быть, ему Барт рассказал о нас? Или он заметил, как Крис похож на Фоксвортов? Конечно, это были только догадки. Он улыбался мне, старался быть обаятельным, чтобы завоевать мое доверие. Он понимал, что завоевывать доверие надо именно у меня, а не у Криса...

— Почему вы вернулись? — спросил Крис.

Джоэл снова постарался наклеить на лицо улыбку.

— Однажды в монастырь наведался американский журналист. Он намеревался написать статью о том, что заставляет людей в наше время становиться монахами. Поскольку только я один в монастыре владел английским, меня попросили побеседовать с ним. Пользуясь случаем, я спросил, не слышал ли он что-нибудь о Фоксвортах из Виргинии. Он слышал, поскольку Малькольм владел к тому времени огромным состоянием и так или иначе участвовал в политических делах. И только тогда я узнал о его смерти, а также и о смерти моей матери. Когда журналист уехал, я стал все время думать об этом доме и о моей сестре. Однако проходили год за годом, дни сменялись такими же днями, а календарей мы там не держали... Но наступил день, когда я понял, что мне очень хочется домой, хочется увидеть сестру, поговорить с ней. Журналист не упоминал, вышла ли она замуж. Я так ничего и не знал, пока не вернулся в эти края почти год тому назад. Я поселился в мотеле и там услышал, что старый дом Фоксвортов сгорел в рождественскую ночь, что моя сестра была помещена в психиатрическую лечеб­ницу, услышал и о ее ужасной судьбе. Но только когда Барт приехал сюда этим летом, я узнал все остальное: как она умерла, как он стал ее наследником.

Он опустил глаза.

— Барт — замечательный Юноша. Я с удовольствием беседовал с ним. До того, как он здесь появился, я бывал в этом доме, разговаривал со сторожем. Он рассказал мне о Барте, о том, как часто он приезжает сюда, как советуется со строителями и отделочниками, как он одержим желанием сделать новый дом точной копией старого. Я постарался быть здесь к тому времени, как вновь появится Барт. Мы встретились, я объяснил ему, кто я — мне показалось, что он даже обрадовался... Вот и все.

В самом деле? Я посмотрела на него в упор. А может быть, он вернулся в надежде получить свою часть от оставленного Малькольмом богатства? Не намеревается ли он оспорить завещание моей матери и забрать себе добрую часть наследства? А если Джоэл имеет на это право, то Барт должен бы расстроиться, узнав, что «дядюшка» еще жив.

Я не высказала вслух ни одну из этих мыслей, сдержа­лась. Джоэл снова надолго замолчал. Крис поднялся с софы:

— Сегодняшний день уж очень насыщен событиями, жена устала. Будьте добры, покажите нам комнату, где мы могли бы отдохнуть.

Джоэл сейчас же вскочил, стал извиняться, что он недостаточно гостеприимен, и направился к лестнице.

— Я был бы рад снова увидеть Барта. Он был так любезен, что предложил мне комнату в доме. Но все эти комнаты слишком напоминают мне прошлое, моих родителей... Я занял комнату над гаражом, рядом с комнатами для прислуги.

Зазвенел телефон. Джоэл протянул мне трубку:

— Это звонит ваш старший сын из Нью-Йорка, — произнес он скрипучим голосом. — Если вы хотите оба говорить с ним, пусть один из вас подойдет к телефону в соседней комнате.

Крис поспешил в другую комнату, пока я здоровалась с Джори. Его счастливый голос немного развеял мое подавленное настроение и мрачные мысли:

— Мама, папа! Мне удалось отменить несколько выступлений, и мы с Мел свободны, поэтому вылетаем к вам. Мы оба так устали, что нам просто необходимо немного отдохнуть. Кроме того, очень хочется взглянуть на дом, о котором мы столько слышали. Он действительно так похож на прежний?

О, да... Даже слишком похож... Я обрадовалась, что приедут Джори и Мелоди; а когда появятся Синди и Барт, то вся семья опять будет вместе, под одной крышей — этого уже давно не было.

— Нет, я, конечно, не думаю совсем отказаться от выступлений, — весело ответил он на мой вопрос. — Я просто немного устал. Даже все кости болят. Нам обоим нужен хороший отдых... и у нас есть для вас новость...

Больше он ничего не сказал.

Разговор был окончен, мы с Крисом улыбнулись друг другу. Джоэл ушел, чтобы не мешать нашему разговору, а теперь вновь появился, неуверенной поступью обогнул французский столик, на котором стояла огромная мра­морная ваза с искусной аранжировкой из засушенных растений, и сообщил, что Барт сам наметил для меня апартаменты. Он взглянул на меня, а затем на Криса и добавил:

— И для вас, конечно, доктор Шеффилд.

Он, скосив глаза, посмотрел на выражение моего лица и, казалось, остался доволен тем, что увидел.

Под руку с Крисом я храбро направилась к лестнице, которая повела нас выше, туда, на верхний этаж, где все начиналось, где зародилась удивительная, грешная лю­бовь, которая нашла нас в пыльной, затхлой темноте чердака, где был свален всякий ненужный хлам и старая мебель, на стенах висели бумажные цветы, а под ногами хрустели разбитые надежды.


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 4; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.015 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты