Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Часть первая. РОЗА В ГОРЛЕ 3 страница

Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

– Вы – Вилли?

– Я Вилли. Если хотите сфотографировать, с вас два доллара.

– Что, если я хочу нанять вас и ваших змей на вечер? Во сколько мне это обойдется?

– Смотря для чего. Сразу скажу, что сексуальными штуками не занимаюсь. И змеям не даю. Потому что змеи понимают.

Что понимают?

– Вот что я скажу. Свиньи понимают. Кошки – нет. Некоторые собаки понимают. Но змеи понимают больше всех.

Секунду я размышлял, не имеет ли он в виду какую-то скрытую библейскую аллюзию, но Вилли так лукаво на меня посмотрел, что у меня создалось впечатление, будто змеи, на его взгляд, «понимают» что-то бесконечно большее. Я почел за лучшее не допытываться, что же такое «понимают» он и его гибкие подружки.

– Нет. Я хочу, чтобы вы с ними повеселили одного мальчика на дне рождения.

 

* * *

 

До чего же жаль, что мы легко забываем самые важные впечатления детства. Даже если впоследствии они в точности повторяются в нашей жизни, мы все равно не испытываем того, что ощущали детьми. Вот, например, дни рождения. Само собой, взрослые надевают бумажные колпаки, вопят «Сюрприз!» и дурачатся вовсю. Но на самом-то деле только притворяются детьми. На настоящем детском празднике радость неотделима от жадности, злости и ликования. Ты выиграл в «стулья с музыкой», получил кусок торта меньше, чем твои приятели, или дурацкий подарок от самого главного гостя – и для тебя это буря восторга или катастрофа, сотрясающая твою маленькую планету. Став взрослыми, мы забываем, что в детстве все эти мелочи мы воспринимали как события вселенской важности. Для ребенка это не умилительные пустячки, а самая суть той необыкновенной поры.

Снаружи «Массу и власть» декорировали под гигантский именинный пирог. Неудивительно, что Линкольн хотел отпраздновать свой день рождения именно здесь! У входа стоял Ки в костюме жуткого человека-амфибии из «Чудовища Черной лагуны». Я вздрогнул.

– А что, надо было явиться в маскарадных костюмах?

– В маскарадных костюмах? Нет. Это только я так нарядился. Я монстр с автостоянки. Мне нравится.

– А кто это так постарался? – Я показал на здание ресторана.

– Мы все. Вчера собрались и сделали. Подумать только, такие разные люди, которым и ужиться-то друг с другом трудно, глубокой ночью совместными усилиями превращают ресторан в именинный пирог – давненько я не слышал ничего более приятного.



– Повезло Линкольну.

– Мы одна семья. Он наш сын. Подъехала машина; не успела она остановиться, как из нее почти на ходу выскочили двое детей и побежали ко входу в ресторан. Я смотрел им вслед и заметил водителя, только когда тот поравнялся со мной. Им оказалась Кэти Джером, ведущая теленовостей.

– Мне все уши прожужжали о сегодняшнем празднике. Мы не могли даже в отпуск уехать – дети, во что бы то ни стало, хотели на нем побывать.

Мы с ней представились друг другу и вместе вошли внутрь. Забавно было слышать, как Кэти, известная своей невозмутимостью и благовоспитанностью, ахнула «Бли-и-и-и-ин!», увидев, во что превратился зал. С потолка свисали огромные полотнища паутины и молнии из алюминиевой фольги; на стенах красовались, видимо нарисованные, сцены из фильмов ужасов. На плечи борзой, Кобба, кто-то накинул плащ Супермена. Сестрицы Бэнд нарядились Франкенштейном и Дракулой – самыми сексуальными монстрами в современной истории. Все было великолепно и чересчур ярко. Но я понял, что такую безумную мешанину устроили нарочно – как Комнату Страха в парке развлечений, чтобы малыши могли зайти туда и не испугаться. Все было «слишком», и потому казалось уже не кошмарным, а забавным и неопасным. Вокруг носились ребятишки, поедая шоколадных нетопырей и марципановых крыс. На стойке бара, привлекая общее внимание, возвышался настоящий именинный торт – монументальный Дом с Привидениями. В углу главного зала устроили игры; там верховодил Гас Дювин, одетый Человеком-Волком. Ибрагим в высоком поварском колпаке и белом костюме разносил еду и напитки; его лицо покрывала жутковатая серебряная краска, как у Кровавика из «Полуночи». Больше всего мне понравилось то, что многочисленные взрослые веселились не меньше детей. Шум и смех были заразительны. Родители отплясывали с детьми рок-н-ролл, почтенные отцы семейств наперегонки ползали по полу на четвереньках с малышами на закорках (проигравшие должны были брызнуть папе в лицо минералкой из бутылки). Под охи и ахи собравшихся внесли пиццу размером с автомобиль, на которую мигом набросились и стар и мал. Пицца оказалась вегетарианской, и, когда из дверей кухни показался повар Мабдин, его наградили громкими аплодисментами.



– Что скажете?

– О, привет, Лили! По-моему, потрясающий праздник. Народ наслаждается вовсю.

– Да, мне тоже так кажется. Где же ваши змеи?

– На подходе. Им нужно небольшое вступление. А почему вы не в маскарадном костюме?

– Линкольн попросил. Боялся, что я заткну его за пояс. Не беда, переодевания мне не слишком-то удаются. Идем посмотрим.

Появиться в обществе вместе с Лили было большой честью. Лили здесь знали и смотрели на меня вопросительно, гадая, кто я таков, что удостоился такой спутницы. С гостями она держалась сердечно, но сдержанно. Все были рады ее видеть; им явно хотелось, чтобы Лили постояла и поболтала с ними. Однако она вела себя как искушенный дипломат – несколько слов каждому, искренне звучащий и, может быть, действительно искренний смех и – дальше, к следующему гостю: «Привет! Смогли к нам выбраться? Замечательно!»

Линкольн то и дело подбегал к нам с неистощимыми вопросами. Он нарядился чародеем – красный бархатный плащ и тюрбан, золотые кольца и браслеты, плетеные кожаные сандалии с загнутыми носами, похожие на маленькие гондолы. Мать сегодня немедленно бросала все дела и покорно выслушивала все то, что он говорит. Обычно Лили вела себя иначе. Она полагала, что сын должен привыкнуть хорошо себя вести, избавиться от толики детского эгоизма и научиться ждать. Наконец, Линкольн попросил ее наклониться и что-то шепнул на ухо. Лили выслушала и повернулась ко мне:

– Он спрашивает, принесли ли вы ему какой-нибудь подарок.

– Ма! Зачем ты сказала!!!

– Все в порядке. Конечно, у меня есть подарок! Только его привезут чуть позже. Это специальный заказ, и мне сказали, что придется немного подождать.

Линкольна это удовлетворило, и он убежал с какой-то девочкой, на футболке которой красовалась вылезающая из живота голова, а-ля Чужой.

– Что вы собираетесь делать со змеями?

– Потерпите, скоро увидите. Все рассчитано по минутам.

Берегись Ид(ей)…

Предполагаюсь, что произойдет следующее. Хотя в полном наряде для рестлинга Гвоздила Фрэнк Корниш выглядит огромней и злее, чем кошмар безумца, он очень любит детей. Никогда, ни за что на свете он не стал бы их пугать. Но, как сказала его жена, Фрэнк глуп. Я уверен, что он всего лишь хотел, чтобы ребята на празднике получили удовольствие сполна. Мы планировали, что Гвоздила откроет двери «Массы и власти» и войдет, небрежно держа в каждой руке по подружке Вилли Снейкспира. Два дня назад Вилли покормил змей, и во время праздника они будут пребывать в сытом оцепенении. Вот и все. В зал, потрясая настоящими живыми змеями, входит знаменитый борец-рестлер и приятным дружелюбным голосом восклицает: «Где тут новорожденный?» Найдя Линкольна, он вручает мальчику коматозных змей и говорит: «Эти ребятки хотели попасть на твой праздник». Дети получают возможность погладить змей и полюбоваться Гвоздилой. Все задумывалось как милый дивертисмент. Драматизма – в самый раз на несколько минут изумления и радости. А когда дым рассеется, я получу заслуженное признание, и Линкольн посмотрит на меня другими – любящими – глазами.

Росту в Фрэнке шесть футов и шесть дюймов, весит он под триста фунтов. Бритая голова смахивает на наковальню. Мэри уверяет, что он носит обувь пятнадцатого размера. Я попросил Фрэнка надеть костюм борца, решив, что так выйдет красочнее и внушительнее.

Когда спустя полчаса двери распахнулись и раздался оглушительный, сотрясающий землю рев, от которого мгновенно смолкли все остальные звуки, в голове у меня пронеслось: «Боже, да получилось даже лучше, чем я ожидал!» Но я-то знал, что происходит. И я взрослый человек. Возвышаясь огромным силуэтом в дверях на фоне пламенеющего калифорнийского неба, вытянув руки со свисающими змеями, Фрэнк не слишком походил на человека, да и вообще на человеческое существо. Скорее он смахивал на бритого юпитерианского медведя. Очень свирепого медведя. Когда он прорычал: «Где тут новорожденный?!» и потряс несчастными рептилиями, которые зазмеились, как черные молнии, у народа поехала крыша.

Если мне не изменяет память, первой завопила женщина, а не ребенок – классический вопль из фильма ужасов:

– А-а-а-а-а-а-ааа!

Кто-то заорал:

– Змеи!

Кто-то завизжал:

– Он загораживает вход!

Кто-то заверещал:

– Мама!

Кто-то завопил:

– Нет, постойте! Погодите, он только…

Это кричал я, но к тому времени остановить уже ничего было нельзя.

Поняв, что натворил, Фрэнк съежился в дверях, но с такими габаритами особенно не съежишься. Он хотел было сказать что-то, как через комнату пролетел стул и ударил его в грудь. Единственным результатом стало то, что Фрэнк выронил змей. После чего поднялся новый визг:

– Они на полу!

– Берегись!

– Брысь!

– Зме-е-е-е-е-еи-и-и!

Я не знал, к кому бросаться – к змеям или к Фрэнку. Выбрал Фрэнка. Общий гам на секунду перекрыл вопль Вилли Снейкспира:

– Отстаньте от них! Они не кусаются!

На миг я увидел Лили: она на четвереньках гонялась за змеями. Благодарение Богу, лицо ее сияло смехом. Среди всего этого содома она смеялась!

Но больше никто не смеялся. Все были в панике. Празднование дня рождения и так многих завело, но при внезапном, подобно выстрелу, появлении натурального ревущего великана с извивающимися змеями они выжали педаль газа до упора, далеко превысив свою обычную скорость.

Что же я, обвиняемый, мог сделать? Прежде всего, пробиться сквозь толпу к юпитерианскому медведю и вышвырнуть его к чертовой матери за дверь.

Мне оставалось до него десяток футов, я уже протягивал к нему руки, собираясь его перехватить, как вдруг на меня обрушилась боль. Острая, невыносимая, она взорвалась в середине спины. Я пошатнулся и упал на колени. Боль ушла и тут же вернулась с удвоенной силой. Я пытался обхватить себя руками, чтобы спастись от мучительной боли внутри, но как бы не так. Какая-то часть меня пыталась убить все остальные части.

Я не потерял сознания, хотя весь мой мир затопила черная всесокрушающая боль. Ни праздника, ни змей – вообще ничего. Только мука, я не мог дышать и не сомневался, что умираю. Дайте мне умереть, и боль прекратится. Дайте умереть, потому что ничто, ничто не может быть хуже этого.

Но умереть мне не посчастливилось.

 

– Что это?

– Рисовое зернышко, мистер Фишер. Ваш камень был вдвое меньше.

– Как может такая крохотная штука причинить такую боль?

Казалось, врач мной доволен, словно преподаватель – студентом, который задал на занятии правильный вопрос.

– Протоки, по которым он проходит во время колики, очень малы. Камни в почках причиняют человеку нестерпимые страдания. Не меньшие, чем испытывают женщины при родах.

– Женщины вынашивают детей, а мы – рисовые зернышки. И вы сказали, у меня может случиться еще один приступ?

– Они действительно часто повторяются. Но вы можете бороться с ними – пить воду и как следует промывать организм.

Доктор оказался занудой, и его занудство усугублялось привычкой непрерывно повторять одно и то же непререкаемым тоном, который мог бы понравиться только его родной матери или другому врачу. На прощание он театральным жестом водрузил злосчастное рисовое зернышко на мой прикроватный столик и удалился. Рисинка лежала рядом с альбомом по искусству, раскрытом на плакате с надписью:

 

НИ В ЧЕМ НЕ ПРИЗНАВАЙСЯ ВИНИ ВСЕХ ЗЛОБСТВУЙ

 

Я продержал его на этой странице два дня и, вероятно, оставил бы до самой выписки из больницы, хотя почти все посетители уверяли, что я не виноват в погроме со змеями. Гас заявил, что идея была говенная, но результат «не совсем» моя вина. Мэри поровну поделила вину между мужем, собой и мной:

– Надо было мне пойти туда самой. Я же знала, что за Фрэнком нужно приглядеть, но поступила как эгоистка. Каюсь, хотела дочитать книжку.

Но самое главное – что думали Лили и Линкольн, а они высказали единодушное одобрение.

– Там была одна девчонка, которую я терпеть не могу, – Брук. Ее пришлось пригласить, потому что я ходил на ее дурацкий день рождения. Но знаете, что самое здоровское? Оказывается, она описалась, когда увидела змею. Мне Патрик Клинкофф сказал.

– Почему вы расстраиваетесь, Макс? Никто не пострадал, и людям теперь есть о чем посудачить. Многие ли детские праздники запоминаются навсегда? Они еще через десять лет будут говорить: «Помнишь тот сумасшедший день рождения, когда по полу змеи ползали?» Я тоже сначала испугалась, но мне страшно понравилось. К тому же я сто лет такие смеялась. Змеи, борцы, монстры… А вы видели, что осталось от именинного торта? Боже, какая была потеха!

Легко любить тех, кто нас прощает. Где-то глубоко, в потайном уголке души, я тоже считал, что происшедшее на празднике было смешно, но другие части моего «я», не любившие неудач и неловких положений, полагали, что Максу Фишеру следует залечь на дно морское и жить там вместе с такими же, как он, ползучими тварями. Не утешало и то, что посреди учиненного безобразия я в довершение всего и сам хлопнулся. Большую часть сознательной жизни я был здоров, но вместе с тем вечно боялся, что мое тело внезапно подведет меня или перегорит, как предохранитель. Почему давний страх сбылся именно на празднике? Боги ли готовили спецэффекты или просто я перестарался, стремясь произвести хорошее впечатление?

По какой бы причине вы ни попали в больницу, это всегда унизительно. Не произнося ни слова, жизнь говорит вам, что вы старше, слабее и уязвимее, чем вам когда-либо приходило в голову. Возможно, на койке, которую вы занимаете, кто-то умер. Ваша больничная рубашка с завязками на спине прикрывала тела тех, у кого не было надежды когда-нибудь покинуть это последнее пристанище, край длинных коридоров, тихого шарканья мягких тапок и едва слышного повизгивания колесиков каталок. Дни здесь проходят в ожидании кормления и результатов анализов. Единственное, в чем вы можете быть уверены, – что на столике в конце коридора лежат старые журналы. Вы силитесь припомнить, где были снаружи, на воле, когда читали тот же самый журнал три недели назад. И испытываете прилив бурной радости, вспомнив, что сидели в гостях у приятеля или в парикмахерской.

У меня нашли камень в почках. Боль он вызвал мучительную, но врачи знали, что делать. Они просветили мне бок какими-то лучами, раздробили эту штуку и позволили ей выйти. С тех пор меня преследовал навязчивый образ: в моем теле неумолимо растут камни. Словно бы часть меня запустила втихомолку, тайком процесс умирания и возвращения к первоэлементам. Мне показали снимок и гордо сказали: «Вот он, ваш камень». Я взглянул на него – доказательство того, что я стал плох, ущербен, конечен. Камень был создан важным органом, создан так же, как этот орган обычно очищал мою кровь или перерабатывал пищу. Как я мог так обойтись с самим собой?

 

* * *

 

В жизни случаются дни и недели, когда происходит так много всего, что на осмысление случившегося уходят месяцы, а то и годы. Спустя две недели после того, как я познакомился с Ааронами, испохабил им день рождения и впервые всерьез столкнулся с собственной смертностью, я сидел дома, глядя в окно на птичью кормушку и ни о чем особенно не думая. В голове теснились вздохи и бессвязные мысли. Книга, которую я увлеченно читал всего несколько дней назад, пылилась возле кровати. Чтобы хоть чем-то заняться, я прибрал в квартире. От этого мое уныние только усугубилось, поскольку, когда я закончил уборку и осмотрелся, вид квартиры напомнил мне картинку из журнала. Одно из безымянных ухоженных «жилищ», на которые мельком бросаешь взгляд и переворачиваешь страницу. Никакой индивидуальности, никаких характерных черт. Кто бы тут ни жил, он все делает как положено, владеет правильными вещами, даже камнями в почках обзаводится в статистически правильном возрасте. В больнице мне показали девочку, которая якобы умирала от загадочной неизвестной болезни. Люди испытывали перед несчастным ребенком почтительный трепет. Врачи увивались вокруг нее, как поклонники, аппараты стоимостью в миллион долларов трудились изо всех сил лишь затем, чтобы поддерживать в ней жизнь. Я знал, что интерес вызывала не сама девочка, а ее болезнь, но все же. Все же.

 

Однажды утром, вынув из ящика почту и входя в квартиру, я услышал телефонный звонок. Я не хотел поднимать трубку, решив просмотреть сперва почту, но в отличие от других я не могу не обращать внимания на трезвонящий телефон. Звонок разом радует меня и тревожит – что надвигается оттуда, с другого конца провода?

Я держал в руках детский рисунок, изображающий улыбающегося человечка. Только голову и шею. В центре шеи помещалась большая красная роза – выглядело так, словно ее проглотили целиком. Внизу шла надпись, сделанная, несомненно, рукой взрослого: «У нас обоих для вас роза в горле». Я получаю немало писем от поклонников, но первой моей, полной надежды мыслью было, что его прислали Лили и Линкольн. Детский рисунок, почерк взрослого. Что же это значит, «роза в горле»? Телефон не умолкал. Будем действовать по порядку.

– Макс? Это папа. Плохие новости, сын. Вчера вечером у мамы случился инсульт. Она в больнице, в коме. Как думаешь, ты не сможешь приехать, побыть с нами?

Через три часа я сидел в самолете, летящем на восток. Поздно вечером – держал отца за руку, сидя в больничной палате, очень похожей на ту, что недавно покинул сам. Мама, бледная и неподвижная, лежала в постели, как мертвая. От инсульта у нее что-то сделалось со ртом, и одна сторона его была странно приоткрыта.

Отец уже в третий раз рассказывал мне, как все случилось. Я понимал, что ему необходимо выговориться, и молчал.

– Мы смотрели телевизор. Мама сказала: «Милый, хочешь перекусить?» Ты же ее знаешь – вечно рвется всех покормить. А потом следит, чтобы ты доел все до крошки. Я сказал: нет, не хочу. Тут она ткнула вперед рукой вот так, будто показывала на что-то на экране. Я даже посмотрел в ту сторону, а через секунду мама упала лицом вниз, прямо с кушетки… Ох, боже ты мой. Ох, Макс. Что же мне делать? Если маме не станет лучше, я не знаю… у меня все из рук валится… Я ничего не могу сделать как следует, когда ее нет рядом. Ты же знаешь меня, сын. – Отец в отчаянии глянул на меня, словно желая, чтобы я объяснил ему его самого: указал решение последней дилеммы, которая встала сейчас перед ним, приняв вид неподвижной жены.

– Думаю, она отдыхает, пап. Она там разбирается, что к чему, и смотрит, что нужно сделать, чтобы вернуться к нам. Мама не оставила бы нас вот так в беде. Эй, послушай, ты же ее знаешь – она всегда накроет для нас на стол, прежде чем пойти куда-то. Она не уйдет сейчас, не убедившись, что о нас есть кому позаботиться!

Последние фразы задумывались как мягкая ободряющая шутка, но в глазах отца внезапно появился свет и уверенность.

– Верно! Ида никогда ничего не бросала не закончив. Она и правда тут, отдыхает перед следующим шагом. Скоро она проснется и закричит на нас, чтобы переобулись.

Это неизбежно. Настает момент, когда жизнь сажает нас на родительское место во главе стола и внезапно уже мы начинам «кормить» их, – а ведь прежде, целую вечность, все было наоборот. Волнующий и по-настоящему выбивающий из колеи миг, который полностью осмысливаешь лишь впоследствии.

Когда врачи говорили с нами о состоянии и лечении мамы, отец все время смотрел на брата или на меня, словно только мы понимали и могли ему перевести то, что говорилось. Пока мы были в больнице, он непрерывно спрашивал: «А вы что думаете, ребята?» Но разве мы знали что-то такое, чему научил нас не отец? Ведь именно он прошел через годы Депрессии и войну, потерю родителей и прожил на девять тысяч дней больше, чем я. И все же, когда Сол или я принимали решение, отец моментально с нами соглашался. Мы никогда не знати, согласен ли он на самом деле, но меня не оставляло чувство, что потеря жены полностью отняла у отца силы. Тот, кто споткнулся и падает, рад любой протянутой руке. Оттого, что руки протягивали сыновья, ему было только легче ухватиться и удержаться, Кроме того, каждое решение, принятое быстро и с некоторой уверенностью, кажется, ободряло отца, показывало, что в его зашатавшемся мире еще есть какой-то порядок и равновесие.

Он рассказал нам о маме и их отношениях много такого, чего я никогда прежде не слышал. Некоторые рассказы были очень личными, другие – скучными. Удручаю то, что мы, все трое, постоянно говорили о маме в прошедшем времени. Даже тон наших воспоминаний и случаи, которые мы рассказывали, звучали так, словно ее уже не было: мама казалась скорее каким-то полупризраком или эктоплазмой, чем живой Идой Дакс Фишер.

– Ладно, довольно о маме и обо мне. Как насчет тебя, Макси? У тебя сейчас есть хорошая подружка?

– Думаю, да, пап. Мы познакомились совсем недавно, но она мне уже очень нравится. Но, знаешь, недавно случилась одна история. У нее десятилетний сын, и на днях у него был день рождения…

И я рассказал о празднике, змеях и Гвоздиле, потому что отец любил забавные истории, и я надеялся его повеселить. К моему удивлению и разочарованию, отец лишь слегка улыбнулся и спросил, что сталось с Ааронами после того, как я свалился. Я сказал, что они приходили в больницу и, кажется, простили меня, но кто знает? Может быть, я вернусь домой и больше не получу от них ни весточки.

– Как думаешь, ты когда-нибудь женишься?

– Надеюсь, пап. Мысль о женитьбе мне нравится, просто я еще не встретил женщины…

– Послушай меня. Я не стал бы об этом распространяться, если бы сейчас в комнате был твой брат, но ты знаешь, как я отношусь к драконихе, на которой он женился. Меня рано подцепили на крючок, и мне повезло. Сол тоже женился рано, и его Дениза – самая большая ошибка в его жизни. Но вот теперь с мамой случилось такое, и мне кажется, что я покойник. Так зачем все? Понимаешь, о чем я? Если тебе повезет с женой, ты под конец тоже почувствуешь себя трупом. Если нет – сорок лет будешь ложиться в одну постель с монстром из преисподней. Не знаю, можно ли тут выиграть, Макс. Может, тебе лучше остаться холостяком и ни от кого не зависеть.

– Я хочу детей, пап. Мне бы очень хотелось узнать, каково это – смотреть на ребятишек в песочнице и знать, что они твои. Должно быть, чертовски приятное чувство.

– Конец все равно один – дети вырастают и уходят, а тебе кажется, что ты труп.

 

К нашему изумлению и восторгу, четыре дня спустя мама вышла из комы и немедленно потребовала вертелку. Когда ее спросили, что такое «вертелка», мама ответила – водка с апельсиновым соком. Но, если не считать множества подобных жутковатых и забавных странностей, она вернулась в полное сознание в приличной форме. Рот, правда, оставался перекошенным, как и многое из того, что она говорила, но больше ничего не пострадало, и мама пребывала в хорошем настроении.

– Во сколько обходится больница?

– Не знаю, ма, но не беспокойся об этом. Мы с Солом все оплатим.

– Тогда притащи сюда отца, пусть займет вторую койку. Будет у нас с ним первый в жизни отпуск.

Отец ног под собой не чуял от счастья. Он всегда обходился с матерью хорошо, уважал ее и ценил, но возвращение с того света и выздоровление еще более возвысило маму в его глазах. Папа говорил о ней пылко и благоговейно. С ней же разговаривал почти шепотом, словно боялся, что любой громкий звук может спугнуть ее, и она снова уйдет туда, откуда вернулась, или еще хуже.

Мама журила его за то, что он так перед нею лебезит, но с любящим лицом, и непременно держала его за руку все время, когда отец навещал ее в палате.

Я сидел рядом и рисовал их, снова и снова. Мы разговаривали, родители держались за руки, Сол рассказывал всякие истории о жизни в Лондоне и о компании, в которой он там работал. Хотя мы раз или два в году съезжались на семейное сборище, сейчас все было совсем иначе. Все мы, как один, дышали облегчением, любовью и страхом за маму. Это поднимало эмоциональную температуру в комнате градусов на пятьдесят. Мама чуть не ушла от нас навсегда, у меня нашли камни в почках, отец передал нам главенство в семье и говорил о браке, семье и любви на всю жизнь, как о том, что, в конце концов, тебя убивает. Возможно, он был прав, что стал разговаривать шепотом. Может быть, нам всем следовало шептать.

Однажды, сидя в маминой палате, когда она спала, я вспомнил присланный Линкольном рисунок – человечка с цветком на шее. Пожалуй, даже розой в горле. Разве не то же происходит сейчас здесь? Не давимся ли мы лакомствами жизни, словно они попали не в то горло? Розами положено любоваться, нюхать их, а не глотать. Любовь отца к матери мгновенно стала гибельной, стоило ему решить, что мама умирает. Так, и не иначе. Смысл выходил именно такой. Но что Аароны хотели сказать этим рисунком? В Лос-Анджелесе сейчас десять утра. В палате был телефон, но я предпочел позвонить из автомата в вестибюле.

– Алло?

– Лили? Это Макс Фишер.

– Макс! Я ждала вашего звонка! Как вы? Как ваша мама?

– Хорошо. Она была в коме, но сейчас пришла в сознание, и врачи считают, что все будет в порядке. Послушайте, может быть, это не совсем уместно, но я хотел вас кое о чем спросить. Помните рисунок, который прислал мне Линкольн? Тот человечек с цветком в горле?

– С розой. Конечно помню – ведь это я велела Линкольну его нарисовать! Все в точности по моим указаниям.

– Хорошо, и что же он означает?

Я буквально почувствовал ее улыбку сквозь телефонную трубку.

– Отгадайте.

– Простите?

– Вам придется догадаться.

– Я бьюсь над этим с тех пор, как получил рисунок, но все, что приходит мне в голову, довольно мрачно.

– Нет, ничего мрачного там нет! Гарантирую. Знаете, как бывает – иногда сидишь и до тебя, еле слышно, доносится музыка из соседней комнаты? Ты настораживаешься, напрягаешь слух, пытаясь разобрать мелодию. Спустя какое-то время это удается, и ты снова расслабляешься: «Ладно, теперь жизнь может продолжаться». Так вышло и со мной, Макс. Я поняла, что вы для меня за мелодия. Вы для меня – роза в горле. Разве вам не нравятся смешанные метафоры?

– Но это что-то хорошее?

– Да, безусловно, хорошее. Когда вы возвращаетесь?

Я поглядел на дверь маминой палаты и почувствовал укол вины. Теперь, когда маме стало лучше, мне захотелось уехать и вернуться к своей жизни, к тому, что могло у меня сложиться с Лили Аарон.

– Надеюсь, скоро. Как только скажут, что с мамой точно все будет хорошо.

– Когда вернетесь, давайте поедем кататься на велосипедах. Втроем.

– Отлично! – Я мысленно взял на заметку: как только окажусь в Лос-Анджелесе, первым делом купить велосипед.

– Знаете, чего мне хочется уже много лет? Объехать на велосипеде вокруг Европы. Без всякого рюкзака и тому подобного. Ехать на машине, останавливаться в гостиницах, вкусно обедать… но чтобы на крыше машины были закреплены велосипеды, и когда делаешь остановку в городе или в горах, то или ходишь пешком, или ездишь на велике. Никакой машины. Представляете, как чудно было бы вот так путешествовать в Альпах?

– Или по Парижу? Это была бы сказка. Можно мне с вами?

– Не знаю. Возвращайтесь домой, и посмотрим. Вроде собеседования при приеме на работу – поглядим, из того ли вы теста.

Перед тем как Сол уехал в Лондон, мы с ним пообедали вдвоем. Хотя у нас мало общего, мы с братом очень хорошо ладим. Он обожает бизнес, женщин и путешествия. Когда Сол не трудится над колоссальной сделкой, он либо лежит в постели с красоткой, либо летит в какой-нибудь экзотический уголок. Родители знают только, что он преуспевает и присылает открытки и причудливые сувениры со всех концов света. Его жена Дениза – ужасная дура; она была очень красива до того, как глупость и стервозность стерли с ее лица красоту. Детей у них с Солом нет, и она вполне довольна тем, что живет припеваючи, сорит деньгами, и время от времени заводит интрижку, чтобы ощутить новый прилив уверенности в себе. Все это рассказал мне сам Сол, но ему наплевать на ее измены.

Когда мы с братом болтаем, нам всегда уютно и спокойно, потому что мы любим друг друга, но ни за какие блага мира не согласились бы поменяться местами.

– Как выглядит твоя Лили?

– Невысокая, с темными пышными длинными волосами. Немного похожа на француженку.

– Как, говоришь, ее фамилия?

– Аарон.

– Она еврейка?

– Не знаю.

– И у нее есть сын?

– Да, славный мальчишка.

– А ты уверен, что хочешь связаться с женщиной, у которой сын как раз вступает в переходный возраст? Ты умеешь кататься на скейтборде? Готов к матчам Детской лиги?

– Сол, брат мой, иди в жопу. Сколько у тебя было женщин с детьми?

– Я – совершенно другое дело. Ты же холост. А они всегда знали, что я женат. Эту информацию я выдавал им прежде, чем уложить в постель, братец. Я никогда не давал ни одному малышу шанса подумать обо мне как о папочке. А ты холост, и чем крепче ты завяжешься с его мамашей, тем скорее мальчик станет смотреть на тебя именно так. Поверь мне.


Дата добавления: 2015-09-14; просмотров: 7; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Часть первая. РОЗА В ГОРЛЕ 2 страница | Часть первая. РОЗА В ГОРЛЕ 4 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2019 год. (0.037 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты