Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава 4 Красный




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. АВАТАРЫ - ПРЕКРАСНЫЙ ПРИМЕР САМОТВЕРЖЕННОГО СЛУЖЕНИЯ
  3. Вторая глава
  4. ГЛАВА 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

 

Господа, отправляю вам с этим письмом небольшую коробку французских так называемых «безопасных красок». Меня терзают некоторые сомнения относительно алой краски: боюсь, не вызывает ли она лихорадки, а то я только что подарил одному молодому человеку шести лет от роду дюжину таких красок. Не могли бы вы подвергнуть их анализу и сказать, что будет, если эти краски полизать, уж больно аппетитно они выглядят. Если все в порядке, то изготовьте для меня точно такую же коробочку за десять пенсов…

Из письма Джона Рёскина в компанию «Винзор энд Ньютон», 9 августа 1889 г.

 

Вообще-то изначально предполагалось, что на картине будет мазок красного на вечернем небе, но вместо этого получилась сплошная серость. Когда Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер водил тонкой кистью по холсту, создавая «Волны, бьющиеся на ветру», то пытался передать цвет предзакатных облаков, однако сейчас от красного пигмента не осталось и следа.

Великие мастера и даже настоящие гении, увы, не всегда прислушиваются к добрым советам знающих людей. Тёрнера много раз предупреждали, что не стоит использовать краски, которые тускнеют со временем, но тогда, в далеком 1835 году, мастер романтического пейзажа, мысленно представляя багровый закат над бушующим морем, выбрал из всей палитры самый яркий алый оттенок, несмотря на увещевания специалистов. А может быть, ему понравилась сама идея постепенного исчезновения цвета с картины. Все его полотна – это буйство стихии и света, и, возможно, художник решил пошутить, заставив цвета на холсте меняться. Джойс Таунсенд, одна из ведущих специалистов по сохранению памятников искусства в галерее Тейт в Лондоне, отмечает: Винзор предупредил, что некоторые из красок, приобретенных живописцем, «весьма нестойкие», на что Тёрнер ответил, что ему наплевать и вообще это никого не касается.

Доктор Таунсенд провела много часов в своей лаборатории, разглядывая через микроскоп фрагменты краски на холстах: «С микроскопом в руках внезапно выясняешь о художниках столько нового». Работая с полотнами Тёрнера, она узнала не только о его весьма небрежной манере наносить краски. Оказывается, те шедевры, которые Тёрнер оставил потомкам, утратили былую яркость по сравнению с первоначальным видом, когда художник представил их на суд критиков.



По всей видимости, даже если возмущенные покупатели и прибегали к нему, в ярости размахивая выцветшими пейзажами, Тёрнер лишь пожимал плечами. «Однажды он сказал, что если освежит краски на одной картине, то придется браться и за все остальные, то есть публично признаться, что проблема существует».

Известный критик Джон Рёскин писал, что «все без исключения картины Тёрнера теряли первозданный вид уже через месяц», добавив, что даже полотно, отобранное на ежегодную выставку в Королевской академии художеств, потрескалось через восемь дней, поскольку художник принес его с пылу с жару. Тёрнер вообще наплевательски относился к своим творениям, хранил законченные работы в самых влажных углах мастерской, где они медленно покрывались плесенью, а от одной картины даже отрезал кусок, чтобы сделать лаз для своих семи кошек. Если уж ему было плевать, что произойдет с картиной через восемь дней, то вряд ли он стал бы зря тратить время, размышляя о том, что будет с его полотном через восемьдесят или сто восемьдесят лет. Тёрнер не думал о последующих поколениях, для него произведение искусства играло важную роль лишь в тот момент, когда он творил, а потому художник выбирал краску, которая отвечала сиюминутному порыву.



Кроваво-красная краска (или кармин), которой Тёрнер рисовал закат, была действительно изготовлена из крови. Этот краситель много веков считался настоящим сокровищем у инков и ацтеков, а потом еще несколько столетий особенно ценился у испанцев, которые ревниво хранили рецепт краски в секрете. Краску использовали для одежд королей и кардиналов, кармином красили губы модницы и звезды сцены, и его же наносили на холсты великие художники. И всем было наплевать, сколько продержится краска, поскольку в первый день кармин, или кошениль, как его еще называли, был самым алым из всех природных красителей на земле.

Чтобы понять, каким образом кармин оказался в палитре Тёрнера, на туалетных столиках женщин и в наших с вами холодильниках по всему миру (ибо он является одним из зарегистрированных пищевых красителей), необходимо совершить путешествие в пространстве и времени. В поисках кармина мы отправимся в доколониальную Америку, поговорим о конкистадорах, которые распространили краску по миру, и заглянем в дневники одного молодого французского путешественника. Но начнем мы наше исследование с рассказа о крошечном существе, которое некогда являлось основой целой отрасли. Для меня же весь этот долгий путь, как ни странно, начался с очень короткой поездки в метро в чилийском городе Сантьяго.

Мы не очень хорошо там ориентировались, и хотя в конце концов оказалось, что едем в нужную сторону, в процессе мы с друзьями громко спорили, выкрикивая названия станций. Внезапно от толпы пассажиров, одетых в темную одежду, отделился молодой человек, который подошел к нам и по-английски, с легким ирландским акцентом, осведомился, не нужна ли помощь. Этот голубоглазый юноша (его звали Аланом) сообщил, что работает «в сельском хозяйстве», и подтвердил, что мы движемся в нужном направлении.

– А вы, случайно, ничего не знаете про кошениль? – спросила я наудачу.

Вообще-то тогда я еще не занималась всерьез историей красок, просто слышала, что древние инки специально выращивали какое-то хитрое насекомое, которое и в наши дни разводят в пустынях на севере Чили, и мне стало интересно. По случайному стечению обстоятельств оказалось, что мой новый знакомый не просто кое-что знает про кошениль. Его отец стоял у истоков отрасли десять лет тому назад. Алан словно бы между прочим добавил, что как раз едет на встречу с управляющим фабрикой, где из кошенильных червецов добывают ярко-алый краситель, который так высоко ценится во всем мире, и спросил, не хочу ли я присоединиться к нему.

Я так и не доехала в тот день до места, куда направлялась с друзьями. Им пришлось без меня любоваться коллекцией ракушек поэта Пабло Неруды, а я в компании незнакомца потащилась черт-те куда под проливным зимним дождем, чтобы узнать побольше о кармине. По дороге Алан рассказал мне про один случай, когда владелец плантации отравил партию кошенильных червецов из Перу, объяснив, зачем он это сделал:

– Перуанские червецы дешевле, поскольку рабочая сила в этой стране стоит дешевле, да и сами насекомые растут там без особого присмотра. Так что чилийцам остается надеяться только на то, что перуанские червецы испортятся.

Алан проводил меня в маленький мрачный офис, где при свете тусклой лампочки мужчина и женщина пялились в мониторы доисторических компьютеров. Они сообщили, что управляющий фабрики отменил встречу, так что мы снова потащились по промозглым мокрым улицам без зонтика, а потом сидели в пустом ресторанчике, потягивая остывший фильтрованный кофе, и Алан рисовал мне в блокноте кошенильных червецов: овальных жучков размером с ноготь мизинца, с крошечными изогнутыми лапками и толстым брюшком.

– А это не жестоко? – спросила я, имея в виду весь процесс в общем.

– Только для кактусов. Их пожирают заживо.

В тот вечер я записала в своем дневнике, что кармин рождается между туманами и морозами там, где земля стоит дешево, зато на бесплодной почве растет большое количество кактусов вида опунция, на которых паразитируют крошечные насекомые. Хотя червецы – это паразиты, но ценятся они не меньше, чем благородная плесень при производстве десертных вин. Этот ярко-алый краситель никогда не станут применять для покраски тканей, предназначенных для пошива буддийских одеяний: слишком много смертей связано с производством кармина, но и в XXI веке женщины охотно мажут губы кровью насекомых, румянят ею же щеки, а в США это один из немногих красителей, разрешенных при производстве теней для век. «И наконец, – написала я с дрожью, – оказывается, мы потребляем кармин литрами, поскольку его добавляют в колу, да и в другие продукты тоже. Это пищевая добавка Е120».

 

Плантация

 

Через неделю я отправилась на плантацию кошенили в долине Эльки, что неподалеку от Ла-Серены, симпатичного колониального городка, расположенного в трехстах пятидесяти километрах севернее столицы. В Сантьяго было холодно и сыро, а в Ла-Серене сухо и по-весеннему тепло. Управляющий Хавьер Лавин Карусско встретил и отвез меня до места назначения на новеньком полноприводном автомобиле. Мы ехали по направлению к горам. В воздухе витал приятный запах эвкалиптов. Несколько миль за окном мелькал весьма однообразный пейзаж: похожие на зонтики папайи, рощи черимойи (которую часто называют «деревом мороженого» из-за специфической консистенции и вкуса мякоти плодов) и виноградники. Потом Хавьер свернул направо, и мы еще какое-то время ехали мимо зарослей утесника. Мой спутник взмахнул рукой в сторону холмов, видневшихся вдали:

– Вон там плантация.

Все пространство – по сорок пять тысяч растений на гектар – занимали опунции, тесно жавшиеся друг к дружке. Я представила себе сцену из вестерна: лошади поднимаются на дыбы, а самый трусливый ковбой жалко блеет на заднем плане: «Ребята, давайте вернемся обратно, нам не пробиться через эти колючие заросли».

Хавьер заглушил мотор, и мы вышли из машины. С солнечной стороны холма мне сперва показалось, что в пустыне внезапно пошел снег: все было покрыто белыми хлопьями, а в тени плоские мясистые листья кактусов выглядели почти здоровыми. Колибри порхала с растения на растение.

– Вот жадная птичка, ей нравятся цветы кактуса, – усмехнулся Хавьер, а потом снял с листа крошечного белого жучка, по размерам не больше клопа, и положил на мою ладонь. – Ну-ка, попробуй раздавить.

Я сжала пальцы. Сначала маленькое тельце не поддавалось, но потом лопнуло, как пупырышки на упаковочном полиэтилене, который любят лопать все от мала до велика, и на коже у меня осталась ярко-алая полоска.

– Это самки, – сказал Хавьер, показав на белые чешуйки на листьях растения, – а вот тут у нас мужички.

«Мужички» оказались совсем малюсенькими существами, которые, как это часто бывает, живут намного меньше самок, всего два-три дня. Самцы выпархивают из коконов, чтобы недолго полетать, найти себе подруг и, выполнив свой долг по продолжению рода, умереть. Мы, задрав головы, смотрели на горные вершины, казалось окутанные белой ледяной дымкой. В Андах только что выпал снег.

Опунция, или мексиканский кактус, как ее прозвали конкистадоры, хорошо растет здесь в благоприятной среде – мало дождей, температура около двадцати пяти градусов по Цельсию, однако она довольно капризна. Эта неженка погибает при малейшем колебании температуры, всего в пару градусов. При этом опунция размножается без участия человека: листочки отваливаются, а крошечные колючки превращаются в корешки. Этот кактус даже сам себя поливает. Широкий лист, словно чашка, собирает росу, которую растение впитывает в течение дня. Если оставить опунцию без присмотра, то ее быстро погубят насекомые, поэтому местные рабочие должны сохранять хрупкий баланс: чтоб и кошенильные червецы были сыты, и кактусы целы.

– Через две недели мы пройдемся по этому полю с компрессором и соберем насекомых, – рассказывал Хавьер. – Растения отдохнут пару-тройку месяцев, а потом мы их заново заразим. – Он показал мне коробочку с беременными самками, которых подсадят на опунции. Они будут паразитировать на растениях пять месяцев, после чего настанет пора собирать новых червецов.

Собирать кошениль – занятие трудоемкое. На каждом гектаре плантации работают четырнадцать человек. Мы издали наблюдали, как они молча бредут вдоль рядов опунции с компрессорами и собирают живой снег в корзины. На каждом рабочем – защитная сетка, очки и перчатки. Эта сюрреалистическая картина напоминала сцену из научно-популярного или фантастического фильма. Защита необходима, поскольку при попадании колючки в глаз можно ослепнуть, ее даже из кожи-то трудно извлечь.

– Мы привыкли к постоянным занозам, – сказал Хавьер.

Владельца плантации звали Антонио Бустаменте.

Он возник из ниоткуда, когда я снимала одну из женщин, занятых сбором насекомых. Я отвернулась, и вдруг раз! – он уже рядом. Обаятельный Антонио в своей легкомысленной панаме походил на искателя приключений, хотя, скорее всего, этот человек им и был. Он на безукоризненном английском поведал мне, что много лет прожил в Африке, а потом в 1970-х перебрался в Перу, где занялся продажей тракторов. Но в 1982 году вновь активизировалось теплое сезонное течение Эль-Ниньо, в результате чего в Южной Америке начались сильные ливни. Экономике многих стран, включая и Перу, был нанесен колоссальный ущерб. Фермеры увязли в долгах.

– Я оказался на грани банкротства. Клиенты не могли со мной расплатиться, но один фермер все же заплатил – землей.

Тот фермер отдал Антонио клочок земли в перуанской пустыне, на котором могли расти только кактусы.

– Так все и началось. Мне посоветовали заняться разведением кошенильных червецов, и обратной дороги уже не было.

Перенести бизнес в Чили оказалось сложнее. В Чили действуют такие суровые законы на импорт фруктов и овощей, что из некоторых районов даже запрещен вывоз яблок в пределах страны, поэтому перевозку осуществляют специальные автобусы. Разумеется, в случае с Антонио местные власти держали ухо востро, мало ли что за заразу он привезет в Чили в своих корзинах. В итоге на все согласования ушло целых два года, что, по меркам червецов, составляет семь поколений, все это время насекомые находились на карантине.

– Я единственный, кто мог за ними ухаживать, – сказал Антонио с нежностью. – Знаете, я романтик. Как и все, кто работает в этой отрасли.

Он продемонстрировал мне коврик, который недавно купил у местных жителей, с полосками разных оттенков красного цвета, варьирующимися от светло-розового до пурпурного. Все красители изготовлены из кошенили и солей металлов по разным рецептам.

– Красиво, правда?

Я кивнула.

Однако, как ни печально, у этого производства есть и своя темная сторона. В стальных цистернах, которые я видела на фабрике, копошились живые беременные насекомые. Им предстояло превратиться в красную краску.

– Вы вегетарианка? – вдруг спросил меня Антонио.

Я отрицательно покачала головой, хотя, по правде говоря, мне стало жаль тех жучков, которых я убила, чтобы увидеть темно-красные полоски на своих ладонях.

– Мне не хотелось бы узнать, что происходит в их крохотных головках, – мрачно продолжил Антонио.

И поведал, что он частенько получает письма из различных организаций, ратующих за права животных, с требованием остановить работу фабрики, но мы сошлись во мнении, что в мире есть вещи и пострашнее, так что пусть сперва защитники животных закроют все свинофермы.

После дня, проведенного в долине Эльки, мои руки в прямом смысле слова были обагрены кровью.

 

Когда в 2001 году свежеиспеченный американский кардинал Эдвард Эган вернулся домой после инвеституры в Риме, он появился на публике в красной шелковой шапочке, означавшей, что папа сделал его «князем Церкви». Один из нью-йоркских журналистов спросил, что символизирует красный цвет, и Эган на это ответил: красный цвет означает готовность защищать веру, пускай даже и ценой собственной жизни. Мария Стюарт согласилась бы с этим заявлением. В день своей казни, а это было в 1587 году, она решила избрать для встречи с палачом черное с красным платье. Черный символизировал кончину, а вот красный, который, без сомнения, был изготовлен из крови жучков, видимо, означал, что опальная королева смело смотрела в глаза смерти.

Во многих культурах красный – это одновременно цвет смерти и жизни, такой вот парадокс. В современном обществе красный – это многогранная метафора, это воплощение гнева, любви, цвет бога войны, цвет власти. Эти концепции были понятны и древним людям. В языке племени команчей одно и то же слово обозначает «красный», «круг» и «цвет» в принципе, то есть красный цвет считался чем-то фундаментальным, включающим в себя все сущее.

Помню, около двадцати лет назад в пыльном зале Национального музея Перу я рассматривала странную экспозицию – разноцветные шнуры, похожие на плетеное ожерелье из многочисленных узелков. На самом деле это самая развитая система цветового кодирования в мире.

Во времена расцвета своей империи инки контролировали около десяти тысяч километров дорог. В отсутствие колесного транспорта и лошадей правительству ничего не оставалось, как прибегать к помощи курьеров, которые передавали распоряжения по эстафете. Но при этом следовало учитывать, как бы мы сейчас сказали, человеческий фактор. Письменности еще не существовало, а информация порой была слишком сложна для простого курьера, поэтому инки использовали систему цветового кодирования с помощью узелков, так называемых «кипу». Каждый цвет и узелок что-то значил. Так, черная веревочка обозначала время, желтая – золото, голубая – небо и богов, а темно-красная ближе к пурпурному – самих инков, их армии и всемогущего Великого Инку. Это была своего рода письменность. К примеру, несколько узлов на конце красной веревки обозначали важное сражение, а на другой веревке кроваво-красного оттенка с помощью узелков передавались сведения, сколько воинов погибло, – вся эта информация была очень важна для полководцев, которые готовились к боям на окраине империи.

У инков было несколько оттенков красного цвета. Они вымачивали древесину бразильского дерева, чтобы добиться насыщенного розового, оранжево-красный получали из высушенных семян аннатто и, разумеется, использовали сандаловое дерево (как я выяснила, изучая историю черного цвета), правда, этот красный был слишком темным, почти черным. Но более всего инки ценили рубиновый оттенок, который получался из кошенильных червецов. Женщины румянились рубиновым, гончары раскрашивали готовые изделия, им также расписывали стены и фрески, но чаще всего этот краситель встречался в тканях, которые, к сожалению, значительно пострадали от разрушительного действия времени и солнечного света.

Просто кровь червецов не давала бы такого стойкого цвета, и узелки «кипу» выцвели бы после первой же стирки. Чтобы закрепить цвет, инки смешивали ее с оловом или алюминиевыми квасцами. Точно так же поступали и технологи компании «Винзор энд Ньютон», так делают и современные мастера на красильной фабрике Антонио Бустаменте.

Мало кто из обывателей слышал про эти самые квасцы, но некогда они считались одним из важнейших химических соединений в мире, которое использовали дубильщики, изготовители бумаги и чаще прочих красильщики. Без квасцов нельзя было выкрасить ткань, и если бы не эти незамысловатые, казалось бы, соли алюминия, человечество так и ходило бы в скучных блеклых одеяниях. Квасцы – это так называемая протрава, которая позволяет красителю закрепиться на ткани. Плиний в «Естественной истории» описывает, как египтяне красят ткани: «После отжима материала, имеющего изначально белый цвет, его пропитывают протравой, а после погружают в котел с кипящей краской и тут же вынимают ткань уже окрашенной, и краски эти никогда не линяют».

В Средние века в Европе алюминиевые квасцы продавались в основном в Шампани. Даже из далекой Фландрии красильщики ехали во Францию за ценным сырьем, которое привозили из сирийского Халеба и с запада, из Кастилии. Однако самыми лучшими считались квасцы из Смирны. Изначально мусульмане контролировали большую часть природных запасов солей алюминия, а потом католический мир вздохнул с облегчением, когда в 1458 году Джованни ди Кастро обнаружил залежи нужного вещества всего в ста километрах от Рима, в местечке под названием Тольфа. В Вечный город полетело сообщение: «Сегодня я одержал победу над турками. Они ежегодно вымогают у христиан целое состояние за квасцы, но я нашел семь гор, богатых квасцами, которых хватит на семь миров, и теперь их жадности настал конец». На несколько столетий Ватикан практически стал монополистом, хотя в XVI веке месторождение обнаружили и во Фландрии. Ходили слухи, что король Англии Генрих VIII женился на Анне Клевской исключительно ради того, чтобы присвоить ценное сырье. Примерно в 1620 году сэр Томас Чалонер из Йоркшира, рискуя жизнью, тайно вывез двух рабочих с папской фабрики, чтобы те открыли ему секрет получения квасцов из глины. Геолог Роджер Осборн пишет, что с того момента скалы, протянувшиеся от Уитби до Редкара в Йоркшире, относившиеся к нижнему юрскому периоду, буквально выпотрошили. Когда в середине XIX века научная общественность обратилась к изучению доисторической эпохи, именно в каменоломнях Йоркшира обнаружили самые интересные образцы окаменелостей.

 


Дата добавления: 2015-02-10; просмотров: 11; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.012 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты