Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В которой происходит катастрофа




Читайте также:
  1. XXVI. ГЛАВА, В КОТОРОЙ МЫ НА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАЕМСЯ К ЛАЮЩЕМУ МАЛЬЧИКУ
  2. А как же депрессивный аффект? В его фантазии в результате достижения бессознательно желаемой цели происходит несчастье.
  3. А. Е.: Повлияло ли материнство на Ваши представления о работе, которой бы вы хотели заниматься?
  4. Ашрам - место, где проживают учитель и его ученики. Ашрамом часто называют хижину, в которой обитает отшельник.
  5. Б. В. Шергина: «Устная фраза, перенесённая на бумагу, всегда подвергается некоторой обработке, хотя бы по части синтаксиса».
  6. Бахари. Название деревни происходит от прозвища Бахарь, обозначающего в пермских говорах «говорун, краснобай».
  7. В которой все скорбят, а Фандорин попусту теряет время
  8. В которой генерал‑губернатор пьет кофе с булочкой
  9. В которой дело принимает неожиданный оборот
  10. В которой доказывается полезность архитектурных излишеств

 

– Настасья, что ты орешь, будто тебя режут? – сердито сказал Ксаверий Феофилактович, выглядывая на крик в прихожую.

Кухарка была баба глупая, на язык невоздержанная, к хозяину непочтительная. Если и держал ее Грушин, то только по привычке и еще из‑за того, что умела дура печь исключительные пироги с ревенем и печенкой. Но зычный ее голосина, которого Настасья отнюдь не берегла в вечных своих баталиях с соседской Глашкой, с городовым Силычем, с попрошайками, не раз отвлекал Ксаверия Феофилактовича от чтения «Ведомостей московской полиции», философских рассуждений и даже сладкого предвечернего сна.

Вот и нынче расшумелась проклятая бабища так, что пришлось Грушину вынырнуть из приятной дремы. Жалко – снилось про то, что он вроде бы никакой не отставной пристав, а кочан капусты, растущий на огороде. Будто торчит головой прямо из грядки, и сидит рядом ворон, и поклевывает в левый висок, но это совсем не больно, а, наоборот, очень покойно и приятно. Никуда не надо идти, спешить, тревожиться тоже незачем. Благодать. Но потом ворон расхулиганился – задолбил уже не на шутку, а по‑жестокому, с хрустом, да еще, поганец, оглушительно раскаркался, и проснулся Грушин под Настасьины вопли с головной болью.

– Чтоб тебя еще не так скрючило! – вопила из‑за стены кухарка. – А ты, нехристь, что щуришься? Я вот тя щас тряпкой‑то по блину маслену отхожу!

Послушал Ксаверий Феофилактович эту филиппику и заинтересовался. Кого это там скрючило? Что за нехристь такая? Кряхтя встал, пошел наводить порядок.

Смысл загадочных Настасьиных слов прояснился, когда Грушин высунулся на крыльцо.

Ясное дело – опять нищие. Так и шастают по жалостливым замоскворецким улочкам с утра до вечера. Один – старый горбун, скрюченный в три погибели и опирающийся на две коротенькие клюки. Другой – чумазый киргиз в засаленном халате и драном малахае. Господи, кого только в матушку‑Москву не заносит.

– Хватит, Настасья, оглохнешь от тебя! – прикрикнул Грушин на скандалистку. – Дай им по копейке и пусть идут себе.

– Дак они вас требуют! – обернулась охваченная гневом кухарка. – Энтот вон (она ткнула на горбуна) говорит, буди, мол, дело у нас до твоего барина. Я те дам «буди»! Разбежалася! Поспать человеку не дадут!



Ксаверий Феофилактович пригляделся к каликам повнимательнее. Стоп! Киргиз‑то вроде знакомый! И не киргиз это вовсе. Пристав схватился за сердце:

– С Эрастом Петровичем что? Где он? Э, да он по‑нашему не понимает.

– Ты, старик, от Фандорина? – наклонился Грушин к горбуну. – Случилось чего?

Инвалид распрямился и оказался на полголовы выше отставного сыщика.

– Ну, если вы, Ксаверий Феофилактович, меня не п‑признали, значит, маскарад удался, – сказал он голосом Эраста Петровича.

Грушин пришел в восхищение:

– Так поди узнай! Ловко, ловко. Если б не слуга ваш, вовсе ничего не заподозрил бы. Только не утомительно скрючившись‑то ходить?

– Ничего, – махнул Фандорин. – Преодоление трудностей – одно из наслаждений жизни.

– На эту тему готов с вами поспорить, – сказал Грушин, пропуская гостей в дом. – Не сейчас, конечно, а как‑нибудь после, за самоваром. Нынче же, как я понимаю, вы собрались в экспедицию?

– Да. Хочу заглянуть на Хитровку, в некий трактир с романтическим названием «Каторга». Г‑говорят, там у Миши Маленького что‑то вроде штаба.



– Кто говорит?

– Петр Парменович Хуртинский, начальник секретного отделения канцелярии генерал‑губернатора. Ксаверий Феофилактович только развел руками:

– Ну, этот много чего знает. Всюду глаза и уши имеет. Значит, в «Каторгу» собрались?

– Да. Расскажите, что за трактир такой, что там за обычаи и, главное, как до него добраться, – попросил Фандорин.

– Садитесь, голубчик. Да лучше не в кресло, а вон туда, на скамеечку, а то наряд у вас… – Ксаверий Феофилактович сел и сам, раскурил трубочку. – По порядку. Вопрос первый: что за трактир такой? Отвечаю: владение действительного статского советника Еропкина.

– Как так? – поразился Эраст Петрович. – А я полагал, это притон, воровская к‑клоака.

– И правильно полагали. Но дом принадлежит генералу и приносит его превосходительству очень недурный доход. Сам генерал там, конечно, не бывает, а сдает дом в наем. У Еропкина по Москве этаких заведений много. Деньги‑то, сами знаете, не пахнут. В доме наверху комнаты с дешевыми, полтиничными девками, а в подвале трактир. Но главная ценность генералова дома не в этом. На том месте при государе Иоанне Васильевиче обреталась подземная тюрьма с пытошным застенком. Тюрьму‑то давно снесли, а подземный лабиринт остался. Да еще за триста лет новых ходов понарыли – сам черт ногу сломит. Вот и поди‑ка поищи там Мишу Маленького. Теперь второй ваш вопрос – что там за обычаи. – Ксаверий Феофилактович уютно почмокал губами. Давненько он не чувствовал себя так славно. И голова больше не болела. – Страшные обычаи. Разбойничьи. Ни полиции, ни закону туда хода нет. На Хитровке выживают только две людских разновидности: кто под сильного стелется, да кто слабого давит. Посередке пути нет. А «Каторга» у них навроде большого света: там и товар краденый крутится, и деньги немалые, и все бандюги авторитетные наведываются. Прав Хуртинский, можно через «Каторгу» на Мишу Маленького выйти. Только как – вот вопрос. Напролом не сунешься.

– Третий вопрос был не п‑про это, – вежливо, но твердо напомнил Фандорин. – А про то, где «Каторга» находится.

– Ну, этого я вам не скажу, – улыбнулся Ксаверий Феофилактович, откидываясь на спинку кресла.

– Но почему?

– Потому что я отведу вас туда сам. И не спорьте, не желаю слушать. – Заметив протестующий жест собеседника, пристав сделал вид, что затыкает уши. – Во‑первых, без меня вы все равно не найдете. Во‑вторых, найдете – внутрь не попадете. Ну, а попадете, так живыми обратно не выйдете.

Видя, что на Эраста Петровича аргументы не подействовали, Грушин взмолился:

– Не погубите, голубчик! По старой памяти, а? Пожалейте, побалуйте старика, ссохся весь от безделья. Так бы вместе славно прогулялись!

– Ксаверий Феофилактович, милый, – терпеливо, будто обращаясь к малому дитяте, сказал Фандорин. – Помилуйте, да ведь вас на Хитровке каждая собака помнит.

Грушин хитро улыбнулся:

– А уж это не ваша печаль. Думаете, вы один наряжаться мастер?

И начался долгий, утомительный спор.

Когда подходили к дому Еропкина, уже стемнело. Никогда еще Фандорину не доводилось бывать на печально знаменитой Хитровке после наступления сумерек. Жуткое оказалось местечко, какое‑то подземное царство, где обитают не живые люди, а тени. На кривых улицах не горел ни один фонарь, неказистые домишки кривились то влево, то вправо, от помойных куч несло смрадом. Здесь не ходили, а скользили, шныряли, ковыляли вдоль стен: вынырнет серая тень из подворотни или неприметной дверки, позыркает туда‑сюда, прошмыгнет улицей и опять растает в какой‑нибудь щелке. Крысиная страна, подумал Эраст Петрович, прихрамывая на своих костыльках. Только крысы не поют пропитыми голосами, не орут во всю глотку, с матом и слезами, и не бормочут вслед прохожему невнятные угрозы.

– Вон она, «Каторга», – показал Грушин на мрачный двухэтажный дом, зловеще светившийся подслеповатыми оконцами, и перекрестился. – Дай Бог дело соблюсти и ноги унести.

Вошли, как уговорено: Ксаверий Феофилактович и Маса первыми, Фандорин малость погодя. Таково было условие, поставленное коллежским асессором. "Вы не смотрите, что мой японец по‑русски не говорит, – объяснил Эраст Петрович. – Он во всяких переделках бывал и опасность инстинктом чует. Сам в п‑прошлом из якудза , это такие японские бандиты. Реакция молниеносная, а ножом владеет, как Пирогов скальпелем. С Масой можете за спину не опасаться. А втроем ввалимся – подозрительно, это уж целая арестная к‑команда".

В общем, убедил.

Темновато в «Каторге», не любит здешний народец яркого света. Только на стойке керосиновая лампа – деньги считать, да на грубых дощатых столах по толстой сальной свече. Как пламя качнется, по низким каменным сводам мечутся раскоряченные тени. Но привычному глазу полумрак не помеха. Посидишь, приглядишься – все, что надо, видно. Вон в углу за богатым и даже накрытым скатеркой столом сидит молчаливая компания «деловых». Пьют умеренно, едят того меньше, между собой перебрасываются короткими, непонятными постороннему фразами. Не иначе как ждут чего‑то лихие ребята: то ли на дело пойдут, то ли разговор какой нешуточный предполагается. В остальном – публика мелкая, неинтересная. Девки, вконец пропившиеся оборванцы, ну и, само собой, завсегдатаи – карманники с тырщиками. Те, как положено, тырбанят слом , то есть делят дневную добычу, хватая друг друга за грудки и разбирая в малейших деталях, кто сколько взял и что по чем выходит. Одного уже кинули под стол и яростно пинают ногами. Он воет и норовит вылезти, но его загоняют обратно, приговаривая: «Не тырь у своих, не тырь!»

Вошел старичок‑горбун. Постоял на пороге, повертел горбом и так, и этак, осмотрелся и заковылял в уголок, ловко орудуя ключонками. На шее у убогого тяжелый крест на позеленевшей цепочке и диковинные вериги – в виде железных звезд. Покряхтел горбатый, сел за стол. Хорошее местечко: сзади стенка, и соседи тихие. Справа – слепой нищий: пялится мутными бельмами, мерно двигает челюстью, ужинает. Слева, уронив черноволосую голову на стол и обхватив полупустой штоф, мертвецким сном спит девка – видать, машка кого‑то из «деловых». И одета почище прочих гулящих, и бирюзовые сережки, а главное – никто к ней не пристает. Знать, не положено. Устал человек – спит. Проснется – выпьет еще.

Подошел половой, подозрительно спросил:

– Откудова будешь, дедок? Чтой‑то я тебя ране не примечал.

Горбун оскалился гнилыми зубами, рассыпал скороговоркой:

– Откудова? То оттудова, а то отсюдова, то в горку ползком, то под горку колобком. Ты принеси мне, голубь, казенной. Находился за день, намаялся скрючимши. Ты не думай, деньга водится. – Он позвенел медью. – Жалеют православные калеку убогого.

Бойкий старичок подмигнул, вынул из‑за плеч ватный валик, расправил плечи и потянулся. Горба как не бывало.

– Ох, замялись костушки от лихой работушки. Теперь бы калачок да к бабе под бочок.

Перегнувшись влево, балагур толкнул спящую.

– Эй, Матрена, спина ядрена! Ты чья будешь? Старичка не приголубишь?

А дальше завернул такое, что половой только крякнул: веселый дедок. Посоветовал:

– К Фиске не суйся, не про твою плепорцию. А хочешь с бабой пожаться, ступай вон по лесенке. Полтинник прихвати и полбутылки.

Старичок получил штоф, но наверх не спешил – ему, похоже, и тут было неплохо. Опрокинул стаканчик, замурлыкал тонким голосом песенку и пошел стрелять по сторонам шустрыми, по‑молодому блестевшими глазками. Вмиг оглядел все общество, задержался взглядом на «деловых» и повернулся к стойке, где трактирщик Абдул, спокойный, жилистый татарин, которого знала и боялась вся Хитровка, вполголоса толковал о чем‑то с бродячим старьевщиком. Говорил все больше последний, а трактирщик отвечал односложно, без охоты, неспешно вытирая грязной тряпицей граненый стакан. Но седобородый старьевщик, в добротном нанковом пальто и калошах поверх сапог, не отставал – все нашептывал что‑то, перегнувшись через стойку, и время от времени тыкал пальцем на короб, что висел на плече у его спутника, маленького киргиза, настороженно поглядывавшего вокруг узкими, острыми глазами.

Пока все шло по плану. Эраст Петрович знал, что Грушин изображает барыгу, который прикупил по случаю полный набор знатного инструмента по медвежатному делу и ищет хорошего, понимающего покупателя. Идея‑то была неплоха, но уж больно тревожило Фандорина внимание, с которым разглядывали старьевщика и его подручного «деловые». Неужто раскусили? Но как? Почему? Ксаверий Феофилактович замаскировался виртуозно – нипочем не узнаешь.

Вот и Маса тоже чувствует угрозу – встал, засунув руки в рукава, наполовину прикрыл толстые веки. В рукаве у него кинжал, а поза означает готовность отразить удар, с какой бы стороны он ни был нанесен.

– Эй, косоглазый! – крикнул один из «деловых», поднимаясь. – Ты какого корню‑племени?

Старьевщик проворно обернулся.

– Киргизец это, мил человек, – вежливо, но безо всякой робости сказал он. – Сирота убогий, басурманы ему язык урезали. А для меня в самый раз. – Ксаверий Феофилактович сделал какой‑то хитрый знак пальцами. – Култыхаю по рыжему, шмаленку гоняю, так мне шибко болтливые‑то без надобности.

Маса тоже повернулся спиной к стойке, поняв, откуда предвидится настоящая опасность. Глаза он и вовсе закрыл, но искорка между век нет‑нет да посверкивала.

«Деловые» переглянулись между собой. Загадочные слова старьевщика почему‑то подействовали на них успокаивающе. У Эраста Петровича отлегло от сердца – не промах Грушин, может за себя постоять. Фандорин вздохнул с облегчением и вынул из‑под стола руку, которую уж было положил на рукоять «герсталя».

А не следовало бы вынимать.

Воспользовавшись тем, что оба повернулись к нему спиной, трактирщик внезапно подхватил со стойки двухфунтовую гирю на бечевке и вроде бы легким, но страшным по мощи движением стукнул ею по круглому затылку «киргизца». Раздался тошнотворный треск, и Маса мешком осел на пол, а подлый татарин сноровисто – чувствовалась изрядная практика – ударил в левый висок начавшего оборачиваться, да так до конца и не обернувшегося Грушина.

Ничего не понимая, Эраст Петрович опрокинул стол, рванув из‑за пазухи револьвер.

– Ни с места! – закричал он бешеным голосом. – Полиция!

Один из «деловых» сунул руку под стол, и Фандорин тут же пальнул. Парень заорал, схватившись обеими руками за грудь, повалился на пол и забился в судорогах. Остальные замерли.

– Кто шевельнется – пристрелю!

Эраст Петрович быстро водил дулом – то на «деловых», то на трактирщика, – а сам лихорадочно прикидывал, хватит ли на них на всех пуль и что делать дальше. Врача, врача нужно! Хотя удары гирей были так сильны, что врач вряд ли понадобится… Он окинул взглядом зал. С тыла стена, с флангов вроде бы тоже порядок: слепой как сидел, так и сидит, только вертит головой да хлопает своими жуткими бельмами; девка от выстрела проснулась, подняла смазливое, но испитое личико. Глаза черные, блестящие – видно, цыганка.

– Тебе, сволочь – первую пулю! – крикнул Фандорин татарину. – Я суда ждать не буду, я тебя прямо сейчас…

Он не договорил, потому что цыганка бесшумно, как кошка, приподнялась и ударила его бутылкой по затылку. Впрочем, Эраст Петрович этого не видел. Для него просто наступила чернота – внезапно и безо всяких причин.

 

Глава девятая,


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 6; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2020 год. (0.011 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты