Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В которой дело принимает неожиданный оборот




Читайте также:
  1. XXVI. ГЛАВА, В КОТОРОЙ МЫ НА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАЕМСЯ К ЛАЮЩЕМУ МАЛЬЧИКУ
  2. А затем это принимается как очевидное.
  3. А. Е.: Повлияло ли материнство на Ваши представления о работе, которой бы вы хотели заниматься?
  4. Анализ динамики и состава оборотных активов приведен в таблице 7.
  5. Анализ использования материальных оборотных средств
  6. Анализ эффективности использования оборотных средств.
  7. Ашрам - место, где проживают учитель и его ученики. Ашрамом часто называют хижину, в которой обитает отшельник.
  8. Б. В. Шергина: «Устная фраза, перенесённая на бумагу, всегда подвергается некоторой обработке, хотя бы по части синтаксиса».
  9. Багато реакцій в живих системах є оборотними. Як змінюється швидкість таких реакцій за участю ферментів?
  10. Будда внес здесь изменения. Он не называл своих санньясинов свами, наоборот, он называл их бхикшу, нищими. Зачем он это сделал? На то были свои причины.

 

Владимир Андреевич Долгорукой, сдвинув брови, уже в третий раз читал строки, набросанные хорошо знакомым почерком: «Я, Петр Хуртинский, повинен в том, что из алчности совершил преступление против долга и предал того, кому должен был верно служить и всемерно помогать в его многотрудном деле. Бог мне судья». Строки были кривые, налезали одна на другую, а последняя и вовсе заканчивалась кляксой, будто писавший вконец ослаб от избытка раскаяния.

– Так что показал секретарь? – медленно спросил губернатор. – Перескажите еще разок, и пожалуйста, голубчик Евгений Осипович, поподробней.

Караченцев уже во второй раз, более связно и спокойно, чем в первый, изложил то, что удалось выяснить:

– Хуртинский пришел на службу, как обычно, в десять часов. Выглядел обыкновенно, никаких признаков расстройства или возбуждения секретарь не заметил. Ознакомившись с корреспонденцией, Хуртинский начал прием. Примерно без пяти одиннадцать к секретарю подошел жандармский офицер, представился капитаном Певцовым, курьером из Петербурга, прибывшим к надворному советнику по срочному делу. У капитана в руке был коричневый портфель, по описанию в точности соответствующий похищенному. Певцов был немедленно впущен в кабинет, прием посетителей приостановлен. Вскоре выглянул Хуртинский и велел никого больше до особого распоряжения не впускать и вообще ни по какому поводу не беспокоить. По словам секретаря, его начальник выглядел чрезвычайно взволнованным. Минут через десять капитан удалился и подтвердил, что господин надворный советник занят и отвлекать строго‑настрого запретил, поскольку изучает секретные бумаги. А еще через четверть часа, в двадцать минут двенадцатого, появились мы с Эрастом Петровичем.

– Что сказал врач? Не убийство ли?

– Говорит, типичная картина самоповешения. Привязал на шею веревку от фрамуги и спрыгнул. Характерный перелом шейных позвонков. Да и записка, сами видите, повода для сомнений не дает. Подделка исключается.

Генерал‑губернатор перекрестился, философски заметил:

– «И бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился». Нынче судьба преступника в руце Судии более праведного, чем мы с вами, господа.

У Эраста Петровича возникло ощущение, что подобная развязка князю как нельзя более кстати. Зато обер‑полицеймейстер явно пал духом: думал, ухватил драгоценную ниточку, которая выведет его к целому золотому клубку, а ниточка возьми да оборвись.



Сам коллежский асессор размышлял не о государственных тайнах и межведомственных интригах, а о загадочном капитане Певцове. Совершенно очевидно, что именно этот человек за сорок минут до появления в приемной Хуртинского выманил у бедного Масы соболевский миллион. С Малой Никитской жандармский капитан (или, как склонен был полагать Фандорин, некто, переодетый в синий мундир) отправился прямиком на Тверскую. Секретарь рассмотрел его лучше, чем адъютант обер‑полицеймейстера и описал так: рост примерно два аршина семь вершков, широкие плечи, соломенные волосы. Особая примета – очень светлые, почти прозрачные глаза. От этой детали Эраст Петрович поежился. В юности ему довелось столкнуться с человеком, у которого были точно такие же глаза, и Фандорин не любил вспоминать ту давнюю историю, обошедшуюся ему слишком дорого. Впрочем, тягостное воспоминание к делу не относилось, и он отогнал мрачную тень прочь.

Вопросы выстраивались в такой очередности. Действительно ли этот человек жандарм? Если да (и тем более, если нет), то в чем его роль в соболевском деле? Главное же – откуда такая дьявольская осведомленность, такая фантастическая вездесущесть?



Как раз в это время сформулировал интересовавшие его вопросы и генерал‑губернатор. Правда, звучали они несколько иначе:

– Что будем делать, господа детективы? Что прикажете наверх докладывать? Убит Соболев или умер своей смертью? Чем занимался у нас, то есть у вас, Евгений Осипович, под носом Хуртинский? Куда подевался миллион? Кто такой этот Певцов? – В голосе князя за показным добродушием прорезывались угрожающие нотки. – Что скажете, ваше превосходительство, защитник наш драгоценный?

Генерал, волнуясь, вытер платком вспотевший лоб:

– У меня в управлении никакого Певцова нет. Возможно, он, действительно, прибыл из Петербурга и вел дела с Хуртинским напрямую, минуя губернскую инстанцию. Предполагаю следующее. – Караченцев нервно потянул себя за рыжую бакенбарду. – Хуртинский втайне от вас и от меня… – Обер‑полицеймейстер сглотнул. – …выполнял некие конфиденциальные поручения сверху. В их число, очевидно, входило и попечение за приездом Соболева. Зачем это понадобилось – мне не ведомо. Очевидно, Хуртинский откуда‑то узнал, что Соболев имеет при себе очень крупную сумму денег, причем свите об этом ничего неизвестно. В ночь с четверга на пятницу Хуртинскому доложили о скоропостижной кончине Соболева в номерах «Англия» – вероятно, агенты, ведшие негласное наблюдение за генералом, ну и… Как мы знаем, надворный советник был алчен и в средствах неразборчив. Поддался соблазну хапнуть невиданный куш и послал своего клеврета, медвежатника Мишу Маленького, изъять портфель из сейфа. Однако афера, прокрученная Хуртинским, была раскрыта капитаном Певцовым, который, по всей вероятности, был приставлен наблюдать за наблюдающим – у нас в ведомстве это часто бывает. Певцов изъял портфель, явился к Хуртинскому и обвинил его в двурушничестве и воровстве. Сразу же после ухода капитана надворный советник понял, что его песенка спета и, написав покаянную записку, повесился… Вот единственное объяснение, которое мне приходит в голову.



– Что ж, это правдоподобно, – признал Долгорукой. – Какие действия предлагаете?

– Немедленно послать запрос в Петербург касательно личности и полномочий капитана Певцова. Мы же с Эрастом Петровичем пока займемся просмотром бумаг самоубийцы. Я возьму к себе содержимое его сейфа, а господин Фандорин изучит записную книжку Хуртинского.

Коллежский асессор поневоле усмехнулся – уж больно ловко поделил генерал добычу: в одной половине содержимое всего сейфа, а в другой обычный блокнот для деловых записей, открыто лежавший на письменном столе покойного.

Долгорукой побарабанил пальцами по столу, привычным движением поправил чуть съехавший парик.

– Стало быть, Евгений Осипович, ваши выводы сводятся к следующему. Соболев не убит, а умер своей смертью. Хуртинский – жертва непомерного корыстолюбия. Певцов – человек из Петербурга. Согласны ли с этими выводами вы, Эраст Петрович?

Фандорин коротко ответил:

– Нет.

– Любопытно, – оживился губернатор. – Ну‑ка, выкладывайте, что вы там навычисляли – «это раз», «это два», «это три».

– Извольте, ваше сиятельство… – Молодой человек помолчал – видимо, для пущего эффекта – и решительно начал.

– Генерал Соболев участвовал в каком‑то тайном деле, суть которого нам пока неясна. Д‑доказательства? Скрытно от всех собрал огромную сумму. Это раз. В гостиничном сейфе хранились секретные бумаги, утаенные от властей свитой генерала. Это два. Сам факт негласного наблюдения за Соболевым – а я думаю, что Евгений Осипович прав и наблюдение было, – это три. – Эраст Петрович мысленно добавил: «Свидетельство девицы Головиной – это четыре», однако приплетать к расследованию минскую учительницу не стал. – Делать выводы пока не готов, однако на п‑предположения отважусь. Соболев был убит. Каким‑то хитрым способом, имитирующим естественную смерть. Хуртинский – жертва жадности, потерял голову от безнаказанности. Тут я опять‑таки согласен с Евгением Осиповичем. А истинный преступник, главная закулисная пружина – тот, кого мы знаем как «капитана Певцова». Этого человека смертельно испугался Хуртинский, хитрец и разбойник, каких п‑поискать. У этого человека портфель. «Певцов» все знает и всюду успевает. Мне такая сверхъестественная ловкость очень не нравится. Блондин со светлыми глазами, дважды появлявшийся в жандармском мундире, – вот кого надо разыскать во что бы то ни стало.

Обер‑полицеймейстер устало потер веки:

– Не исключаю, что Эраст Петрович прав, а я ошибаюсь. По части дедукции господин коллежский асессор даст мне сто очков вперед.

Князь, кряхтя, встал из‑за стола, подошел к окну и минут пять смотрел на экипажи, рекой катившие по Тверской. Повернулся, в несвойственной ему деловитой манере сказал:

– Доложу наверх. Немедленно, шифрованной депешей. Как только ответят – вызову. Быть на месте, никуда не отлучаться. Евгений Осипович, вы где?

– У себя на Тверском бульваре. Пороюсь в бумагах Хуртинского.

– Я буду у Дюссо, – доложил Фандорин. – Честно говоря, валюсь с ног. Двое суток п‑почти не спал:

– Идите, голубчик, поспите часок‑другой. И приведите себя, наконец, в приличный вид. Я за вами пришлю.

Спать Эраст Петрович, собственно, не собирался, однако намеревался освежиться – принять ледяную ванну, потом хорошо бы массаж. А сон, какой там сон, когда такие дела творятся. Разве уснешь?

Фандорин отворил дверь номера и шарахнулся назад – прямо под ноги ему повалился Маса, припал замотанной башкой к полу, зачастил:

– Господин, мне нет прощения, мне нет прощения, мне нет прощения. Я не уберег вашего онси и не сумел охранить важный кожаный портфель. Но этим мои прегрешения не ограничились. Не в силах вынести позора, я хотел наложить на себя руки и посмел для этого воспользоваться вашим мечом, но меч сломался, и тем самым я совершил еще одно страшное преступление.

На столе лежала сломанная пополам парадная шпажонка.

Эраст Петрович сел на пол рядом со страдальцем. Осторожно погладил его по голове – даже через полотенце ощущалась огромная шишка.

– Маса, ты ни в чем не виноват. Грушина‑сэнсэя погубил я, и этого я никогда себе не прощу. И с портфелем ты не виноват. Ты не струсил, не проявил слабость. Просто здесь другая жизнь и другие правила, к которым ты еще не привык. А шпага – дрянь, вязальная спица, зарезаться ей невозможно. Купим другую, ей цена пятьдесят рублей. Это же не фамильный меч.

Маса распрямился, по его искаженному лицу текли слезы.

– И все‑таки я настаиваю, господин. Мне невозможно жить после того, как я вас так ужасно подвел. Я заслуживаю наказания.

– Хорошо, – вздохнул Фандорин. – Ты выучишь наизусть десять следующих страниц словаря.

– Нет, двадцать!

– Ладно. Но не сейчас, а потом, когда голова заживет. Пока же приготовь ледяную ванну.

Маса бросился вниз с пустым ведром, а Эраст Петрович присел к столу и раскрыл записную книжку Хуртинского. Это, собственно, была не записная книжка, а английский schedule‑book, календарный дневник, в котором каждому дню года отводилась особая страница. Удобная штука – Эраст Петрович такие уже видел. Стал перелистывать, не надеясь найти что‑либо существенное.

Все сколько‑нибудь секретное и важное надворный советник, конечно, держал в сейфе, а в книжку записывал всякие мелочи для памяти – время деловых свиданий, аудиенций, докладов. Многие имена обозначены одной или двумя буквами. Надо будет во всем этом разобраться. На 4 July, Tuesday (то есть, по нашему 22 июня, вторнике) взгляд коллежского асессора задержался, привлеченный странной продолговатой кляксой. До сих пор ни одной кляксы и даже помарки в книжке не было – Хуртинский, по всему видно, был человеком исключительной аккуратности. И форма кляксы чуднАя – словно чернила не капнули с пера, а были размазаны нарочно. Фандорин посмотрел листок на свет. Нет, не разобрать. Осторожно провел по бумаге кончиком пальца. Кажется, что‑то было написано. Покойный пользовался стальным пером, нажим у него сильный. Но прочесть не представлялось возможным.

Маса принес ведро льда, загрохотал в ванной, зашумела вода. Достав саквояж с инструментарием, Эраст Петрович вынул нужное приспособление. Перевернул страницу с кляксой, с обратной стороны приложил листочек тончайшей рисовой бумаги, несколько раз прокатил по ней каучуковым валиком. Бумага была не простая, а пропитанная особым раствором, чутко реагирующим на малейшие неровности рельефа. Подрагивающими от нетерпения пальцами коллежский асессор поднял листочек. На матовом фоне прорисовался слабый, но отчетливый контур букв: Метрополь № 19 Клонов . Записано 22‑го июня. Что было в этот день? Командующий 4‑ым корпусом генерал от инфантерии Соболев завершил маневры и подал рапорт об отпуске. Ну, а в гостинице «Метрополь», в 19‑ом нумере находился какой‑то господин Клонов. Какая между двумя этими фактами связь? Вероятно, никакой. Но с чего бы Хуртинскому понадобилось замазывать имя и адрес? Очень интересно.

Эраст Петрович разделся и залез в ледяную ванну, которая на миг заставила его отрешиться от посторонних мыслей и, как обычно, потребовала напряжения всех душевных и физических сил. Фандорин окунулся с головой и досчитал до ста двадцати, а когда вынырнул, и открыл глаза, то ахнул и залился краской: на пороге ванной стояла остолбеневшая графиня Мирабо, морганатическая супруга его высочества Евгения Максимилиановича герцога Лихтенбургского, и тоже вся пунцовая.

– Прошу извинить, мсье Фандорин, – пролепетала графиня по‑французски. – Ваш слуга впустил меня в нумер и показал на эту дверь. Я полагала, здесь находится ваш кабинет…

Инстинкт воспитания, не позволявший сидеть в присутствии дамы, толкнул охваченного паникой Эраста Петровича вскочить на ноги, но в следующую секунду, в еще большей панике, он плюхнулся обратно в воду. Графиня, залившись краской, попятилась за дверь.

– Маса! – заорал Фандорин бешеным голосом. – Маса!!!

Появился мерзавец и палач с халатом в руках, поклонился.

– Что вам угодно, господин?

– Я тебе дам «что угодно»! – зашелся в крике Эраст Петрович, от возмущения совершенно потеряв лицо. – Вот за это я заставлю тебя вспороть брюхо! Да не вязальной спицей, а палочкой для риса! Я тебе, безмозглый барсук, уже объяснял, что в Европе ванна – дело интимное! Ты поставил меня в дурацкое положение, а даму заставил сгореть от стыда! – Перейдя на русский, коллежский асессор крикнул. – Прошу извинить! Располагайтесь, графиня, я сейчас! – И снова по‑японски. – Подай брюки, сюртук, рубашку, гнусная каракатица!

В комнату Фандорин вышел полностью одетый и с безукоризненным пробором, но все еще красный. Он не представлял, как после случившегося скандального происшествия будет смотреть гостье в глаза. Однако графиня против ожиданий совершенно успокоилась и с любопытством разглядывала развешанные по стенам японские гравюры. Взглянула на сконфуженное лицо чиновника, и в ее синих соболевских глазах промелькнула улыбка, впрочем, тут же сменившаяся самым серьезным выражением.

– Господин Фандорин, я осмелилась придти к вам, потому что вы старый товарищ Мишеля и расследуете обстоятельства его кончины. Муж уехал вчера вечером с великим князем. Какие‑то срочные дела. А я повезу тело брата в имение, хоронить. – Зинаида Дмитриевна запнулась, словно колебалась, стоит ли продолжать. И потом решительно, словно головой в омут, проговорила. – Муж уехал налегке. А в одном из его сюртуков, оставшемся здесь, прислуга нашла вот это. Эжен такой рассеянный!

Графиня протянула сложенный листок, и Фандорин заметил, что в руке у нее осталась еще какая‑то бумажка. На бланке 4‑го армейского корпуса размашистым почерком Соболева было написано по‑французски:

«Эжен, будь 25‑го утром в Москве для окончательного объяснения по известному тебе предмету. Час настал. Остановлюсь у Дюссо. Крепко обнимаю. Твой Мишель».

Эраст Петрович вопросительно взглянул на посетительницу, ожидая разъяснений.

– Это очень странно, – почему‑то шепотом произнесла та. – Муж не сказал мне, что должен в Москве встретиться с Мишелем. Я вообще не знала, что брат в Москве. Эжен сказал лишь, что нам нужно сделать кое‑какие визиты, а потом мы вернемся в Петербург.

– Действительно странно, – согласился Фандорин, заметив по штемпелю, что депеша отправлена из Минска с нарочным еще 16‑го. – Но почему вы не спросили об этом у его высочества?

Графиня, закусив губу, протянула второй листок.

– Потому что Эжен скрыл от меня вот это.

– Что это?

– Записка Мишеля, адресованная мне. Очевидно, была приложена к депеше. Почему‑то Эжен мне ее не передал.

Эраст Петрович взял листок. Видно было, что написано наспех, в последнюю минуту:

"Милая Зизи, непременно приезжай вместе с Эженом в Москву. Это очень важно. Я не могу тебе сейчас ничего объяснять, но может сдаться, (дальше полстрочки зачеркнуто) что мы долго с тобой не увидимся".

Фандорин подошел к окну и приложил записку к стеклу, чтобы прочесть зачеркнутое.

– Не трудитесь, я уже разобрала, – сказала за спиной дрогнувшим голосом Зинаида Дмитриевна. – Там написано: «что эта встреча будет последней».

Коллежский асессор взъерошил мокрые, только что причесанные волосы. Так, получается, Соболев знал, что ему угрожает опасность? И герцог об этом тоже знал? Вон оно что… Он обернулся к графине:

– Я сейчас ничего не могу вам сказать, мадам, но обещаю, что выясню все обстоятельства. – И посмотрев в полные смятения глаза Зинаиды Дмитриевны, добавил. – Разумеется, со всей возможной д‑деликатностью.

 

* * *

 

Едва графиня ушла, Эраст Петрович сел за стол и по обыкновению, желая сосредоточиться, занялся каллиграфическим упражнением – стал писать иероглиф «спокойствие». Однако на третьем листке, когда до совершенства было еще очень далеко, в дверь снова постучали – резко, требовательно.

Маса пугливо оглянулся на своего священнодействующего господина, на цыпочках просеменил к двери, открыл.

Там стояла Екатерина Александровна Головина, золотоволосая возлюбленная покойного Ахиллеса. Она пылала гневом и оттого казалась еще более прекрасной.

– Вы исчезли! – воскликнула барышня вместо приветствия. – Я жду, схожу с ума от неизвестности. Что вы выяснили, Фандорин? Я сообщила вам такие важные сведения, а вы сидите тут, рисуете! Я требую объяснений!

– Сударыня, – резко перебил ее коллежский асессор. – Это я у вас требую объяснений. Извольте‑ка сесть.

Взял нежданную гостью за руку, подвел к креслу и усадил. Себе придвинул стул.

– Вы сообщили мне меньше, чем знали. Что затевал Соболев? Почему он опасался за свою жизнь? Что т‑такого опасного было в его поездке? Зачем ему понадобилось столько денег? К чему вообще вся эта таинственность? И, наконец, из‑за чего вы рассорились? Из‑за ваших, Екатерина Александровна, недомолвок я неправильно оценил ситуацию, в результате чего п‑погиб один очень хороший человек. И несколько нехороших, у которых тем не менее тоже была душа.

Головина опустила голову. На ее нежном лице отразилась целая гамма сильных и, видно, не очень‑то согласующихся между собой чувств. Начала она с признания:

– Да, я солгала, что не знаю, чем был увлечен Мишель. Он считал, что Россия гибнет, и хотел ее спасти. В последнее время он только и говорил, что о Царьграде, о немецкой угрозе, о великой России… А месяц назад, во время нашей последней встречи, вдруг заговорил о Бонапарте и предложил мне стать его Жозефиной… Я пришла в ужас. Мы с ним всегда придерживались различных взглядов. Он верил в историческую миссию славянства и в какой‑то особенный русский путь, я же считала и считаю, то России нужны не Дарданеллы, а просвещение и конституция. – Екатерина Александровна не справилась с голосом и раздраженно взмахнула кулачком, словно помогая себе проскочить трудное место. – Когда он помянул Жозефину, я испугалась. Испугалась, что Мишель, словно бесстрашный мотылек, сгорит в том жарком огне, к которому манит его честолюбие… А еще больше испугалась, что он добьется своего. Он мог бы. Он такой целеустремленный, сильный, удачливый… Был. Во что бы он превратился, получив возможность вершить судьбами миллионов? Страшно подумать. Это был бы уже не Мишель, а кто‑то совсем другой.

– И вы донесли на него? – резко спросил Эраст Петрович.

Головина в ужасе отшатнулась:

– Как вы могли такое подумать? Нет, я просто сказала: выбирай – или я, или то, что ты затеваешь. Я знала, каков будет ответ… – Она зло вытерла слезы. – Но мне и в голову не приходило, что всё закончится таким скверным и пошлым фарсом. Будущего Бонапарта убьют из‑за пачки ассигнаций… Сказано в Библии – «будут постыжены гордые».

Она замахала руками – мол, всё, больше не могу, и заплакала навзрыд, уже не сдерживаясь.

Подождав пока минует пик рыданий, Фандорин вполголоса произнес:

– Похоже, д‑дело здесь вовсе не в ассигнациях.

– А в чем? – всхлипнула Екатерина Александровна. – Ведь его все‑таки убили, да? Я почему‑то верю, что вы докопаетесь до истины. Поклянитесь, что расскажете мне всю правду о его смерти.

Эраст Петрович сконфуженно отвернулся, подумав о том, что женщины несравненно лучше мужчин – преданнее, искреннее, цельнее. Разумеется, если по‑настоящему любят.

– Да‑да, непременно, – пробормотал он, твердо зная, что никогда и ни за что не расскажет Екатерине Александровне всей правды о смерти ее возлюбленного.

Тут разговор пришлось оборвать, потому что за Фандориным явился посыльный от генерал‑губернатора.

 

* * *

 

– Как содержимое сейфа, ваше превосходительство? – спросил коллежский асессор. – Обнаружили что‑нибудь интересное?

– Массу, – с довольным видом ответил обер‑полицеймейстер. – Картина темных делишек покойного в значительной мере прояснилась. Надо будет еще поколдовать с расшифровкой денежных записей. Со многих цветков наша пчелка нектар собирала, не только с Миши Маленького. А что у вас?

– Да есть кое‑что, – скромно ответил Фандорин.

Разговор происходил в генерал‑губернаторском кабинете. Самого Долгорукого, однако же, пока не было – по словам секретаря, его сиятельство заканчивали обед.

Наконец появился Владимир Андреевич. Вошел с видом загадочным и значительным, сел, официально откашлялся.

– Господа, по телеграфу получен ответ из Петербурга на мой подробный рапорт. Как видите, дело было сочтено настолько важным, что обошлось без проволочек. В данном случае я – всего лишь передаточное звено. Вот что пишет граф Толстов: «Милостивый государь Владимир Андреевич, в ответ на Вашу депешу довожу до Вашего сведения, что капитан Певцов, действительно, состоит при шефе Жандармского корпуса и в настоящее время находится в Москве с особым заданием. В частности, капитану предписывалось негласно изъять портфель, в котором могли содержаться документы, представляющие государственную важность. Следствие по делу о кончине генерал‑адъютанта М.Д.Соболева Высочайше предписано считать законченным, о чем будет отправлено соответствующее определение и Евгению Осиповичу. Чиновника особых поручений Фандорина за самоуправство – привлечение к секретному расследованию частного лица, что повлекло за собой гибель вышеозначенного лица – Высочайшим же указанием велено от должности отстранить и поместить под домашний арест вплоть до особого распоряжения. Министр внутренних дел Д.А.Толстов».

Князь сокрушенно развел руками и молвил потрясенному Фандорину:

– Вот, голубчик, как оно повернулось. Ну да начальству видней.

Побледнев, Эраст Петрович медленно поднялся. Нет, не строгая, но, в сущности, справедливая монаршая кара заставила похолодеть его сердце. Хуже всего было то, что позорно провалилась версия, выдвинутая им с таким апломбом. Принять тайного правительственного агента за главного злодея! Какая постыдная ошибка!

– Мы тут с Евгением Осиповичем потолкуем, а вы уж, не обессудьте, ступайте к себе в гостиницу, да отдыхайте, – сочувственно сказал Долгорукой. – И не вешайте носа. Вы мне пришлись по сердцу, я за вас перед Петербургом похлопочу.

Коллежский асессор понуро направился к выходу. У самых дверей его окликнул Караченцев.

– Так что вы там обнаружили, в записной книжке? – спросил генерал и незаметно подмигнул – мол, ничего, перемелется – мука будет.

Помолчав, Эраст Петрович ответил:

– Ничего интересного, ваше п‑превосходительство.

 

* * *

 

В гостинице Фандорин прямо с порога объявил:

– Маса, я обесчещен и помещен под арест. Из‑за меня погиб Грушин. Это раз. У меня больше нет идей. Это два. Жизнь кончена. Это три.

Эраст Петрович дошел до постели, не раздеваясь, рухнул на подушку и тут же уснул.

 

Глава двенадцатая,


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.03 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты