Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Великие Учителя прошлого. Философы древней Греции о воспитании и образовании.




Читайте также:
  1. III ДВА УЧИТЕЛЯ ПОЗНАНИЯ: БХАЙРАВИ БРАХМАНИ И ТОТАПУРИ
  2. III. Два учителя познания: Бхайрави Брахмани и Тотапури
  3. IV. О существе и значении сочинений Гете об органическом образовании.
  4. Автор работы «Странник» не только практик-сновидящий и одновременно психолог, но и живой носитель одной древней русской линии духовных, мистических знаний.
  5. Великие географические открытия
  6. Великие географические открытия и колониальные захваты в конце XV - первой половине XVI в.
  7. Великие державы
  8. Великие души, добившиеся предельного совершенства, достигают Меня, и не принимают новое рождение переходящее и полное страданий.
  9. Великие философы лишь формулировали свое мировоззрение

Сократ (469-399 до н. э).

Сократ -один из крупнейших философов Древней Греции.. Его наследие представляет интерес для истории образования в четырех аспектах.

1. Сократ был одним из основоположников рационализма.

Он хотел осмыслить разумом жизнь. Сократ полагал, что знание и самопознание – главные пути к правильному поведению и добродетели. Изначально человек добр. Но из-за не знания себя и не знания, что есть добро, - человек под отрицательным влиянием окружающих приходит к заблуждению. Зло совершается от непонимания, что такое истинное благо, по недоразумению, из-за неведения. Добродетель есть знание. Стоит только научить человека, и он будет добродетельным. Храбр тот, кто знает, что такое храбрость и как нужно вести себя среди опасности. Благочестив тот, кто знает, как нужно относиться к богам. Справедлив тот, кто знает, что он должен делать людям. Прекрасное - то, что разумно и что имеет смысл.

Единственно верное направление усилий человека – познание. Главный недостаток демократической полисной жизни - правление некомпетентных должностных лиц. Народное собрание – это превращение путем голосования лошадей в ослов.

Изречение, начертанное на дельфийском храме: «Познай самого себя», взволновало Сократа и послужило толчком к его философствованию.

Познать себя и жизнь нельзя через органы чувств, а можно только отвлеченной мыслью, философски. Существуют божественные понятия. Например, существует прекрасное, как понятие, независимо от прекрасной лошади или прекрасной книги. Понятие «прекрасное» - то, что предшествует этим предметам и придает им смысл.

Истинное познание, познание понятий доступно только немногим мудрецам, философам, потому, что философ стоит между богом и людьми. Человеку невозможно быть мудрым во всем, обычный человек имеет не знания, а мнения. Есть поверхностные мнения, а есть истинные.

Принцип, провозглашенный Сократом: «Я знаю, что я ничего не знаю»- принцип уничижительно скромный в отношении к знанию богов и критически-ироничный в отношении к человеческому познанию. Идея воспитания добродетели через сообщение знания о ней стала на долгое время принципом вербальной педагогики, сохранившимся в практике семейного воспитания и в работе школьных учителей.



2. Сократ вошел в историю как особый тип Учителя.Он учил в свободных беседах желающих, обращающихся к нему по собственной инициативе. Все источники подчеркивают бескорыстие Сократа, который, по примеру старых философов, не брал от своих учеников возна­граждения за занятия с ними и приобретал, таким образом, вну­треннюю и внешнюю независимость ценой почти нищенского суще­ствования, хотя он вовсе не был аскетом и охотно принимал при случае участие в маленьких пирушках своих ближайших друзей.

Сократ предъявлял к своим последовате­лям очень тяжелые требования: отказ от воли родителей, от власти господствующих воззрений, в некоторых случаях от привычного уклада жизни. Главная задача его деятельности, как он сам это объяснял в воспоминаниях Платона, сводилась к тому, чтобы вызвать к жизни лучшие, сокровенные душевные силы собеседника на основе внимательного изучения его склонностей и способностей. Вызов этих сил Сократ считал «вторым рожде­нием» и то учительское искусство, которое должно было помо­гать этому второму рождению, называл «повивальным искусством», намекая на занятия своей матери. Популярность его была очень велика, в основном, у наиболее привилегированных граждан. Сам Сократ придавал большое значение своей учительской миссии, считая свои обязанности в этой обла­сти более важными, чем обязанности родителей.



В этом отношении любопытна страница из «Защиты Сократа на суде» Ксенофонта.

На заявление обвинителя Мелета, что он знает тех, кого Сократ уговорил слушаться его больше, чем родителей — философ отве­чает:

«Согласен, — сказал Сократ, — в вопросе о воспитании: во­прос этот, как все знают, меня интересует. Однако относительно здоровья люди больше слушаются врачей, чем родителей, в на­родном собрании, как известно, все афиняне слушаются больше разумных ораторов, чем родственников. Да ведь и при выборах в стратеги, не отдаете ли вы предпочтение перед отцами и братьями, и, клянусь Зевсом, даже перед самими собой тем, кого считаете главными специалистами в военном деле».

«Да, — заметил Мелет, — потому, что этого требуют обществен­ный интерес и обычай».

«В таком случае, — продолжал Сократ, — не кажется ли тебе странным еще вот что: во всех действиях лучшие специалисты пользуются не только равноправием, но и предпочтением, а я за то, что меня считают некоторые специалистом в таком полезном для людей искусстве, как воспитание, подвергаюсь с твоей стороны преследованию в уголовном преступлении». (2, с.352)

Учительская деятельность для Сократа была дороже жизни.

В минуты смертельной опасности, в своей защитительной речи перед судом, когда перед Сократом стояла дилемма — или жизнь вне этой деятельности, или смерть, он вполне сознательно избрал последний выход. Сократ вошел в историю образования как подлинный Учитель не только потому, что имел многочисленных и известных учеников, но и потому, что его мысли дошли до нас благодаря уважению, любви и памяти его учеников: Ксенофонта и Платона. Самый главный герой, самый непременный персонаж и самый яркий образ диалогов Платона – Сократ, в уста которого Платон вложил свои мысли, как продолжение мыслей Учителя.



3. Сократ был не только Учителем, но в реальной жизни раскрыл процесс пайдеи, являя собою образ античного философа, который был ориентиром в образовании молодежи. Показателен в этом отношении диалог «Пир».

Речь Алкивиада, которой заканчивается пир, раскрывает образ философа – Учителя в лице Сократа. Для Алкивиада Сократ предстает и как старший друг, и как Учитель, и как человек, явивший образец бесстрашия, мудрости, который, став выше телесного влечения, смог воочию показать приоритет духовного начала.

Алкивиад рассказывает:

«Более всего, по-моему, он похож на тех силенов, какие бывают в мастерских ваятелей и которых художники изображают с какой-нибудь дудкой или флейтой в руке. Если раскрыть такого силена, то внутри у него оказываются изваяния богов. Так вот, Сократ похож, по-моему, на сатира Марсия. Что ты сходен с силенами внешне, Сократ, этого ты, пожалуй, и сам не станешь оспаривать. А что ты похож на них и в остальном, об этом послушай. Скажи, ты дерзкий человек или нет? Если ты не ответишь утвердительно, у меня найдутся свидетели. Далее, разве ты не флейтист? Флейтист, и притом куда более достойный удивления, чем Марсий. Тот завораживал людей силой своих уст, с помощью инструмента, как, впрочем, и ныне еще любой, кто играет его напевы. Так вот, только напевы Марсия, играет ли их хороший флейтист или плохая флейтистка, одинаково увлекают слушателей и, благодаря тому, что они сами божественны, обнаруживают тех, кто испытывает потребность в богах и таинствах. Ты же ничем не отличаешься от Марсия, только достигаешь того же самого без всяких инструментов, одними речами. Когда мы, например, слушаем речь какого-нибудь другого оратора, даже очень хорошего, это никого из нас, правду сказать, не волнует. А, слушая тебя или твои речи в чужом, хотя бы и очень плохом, пересказе, все мы, мужчины, и женщины, и юноши, бываем потрясены и увлечены. Под клятвой рассказал бы вам, что я испытывал, да и теперь еще испытываю, от его речей. Когда я слушаю его, сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем у беснующихся корибантов, а из глаз моих от его речей льются слезы, то же самое, как я вижу, происходит и со многими другими. Слушая Перикла и других превосходных ораторов, я находил, что они хорошо говорят, но ничего подобного не испытывал, душа у меня не приходила в смятение, негодуя на рабскую мою жизнь. А этот Марсий приводил меня часто в такое состояние, что мне казалось — нельзя больше жить так, как я живу. И ты, Сократ, не скажешь, что это неправда. Да я и сейчас отлично знаю, что стоит лишь мне начать его слушать, как я не выдержу и впаду в такое же состояние. Ведь он заставит меня признать, что при всех моих недостатках я пренебрегаю самим собою и занимаюсь делами афинян. Поэтому я нарочно не слушаю его и пускаюсь от него, как от сирен, наутек, иначе я до самой старости не отойду от него. И только перед ним одним испытываю я то, чего вот уж никто бы за мною не заподозрил,— чувство стыда. Я стыжусь только его, ибо сознаю, что ничем не могу опровергнуть его наставлений, а стоит мне покинуть его, соблазняюсь почестями, которые оказывает мне большинство. Да, да, я пускаюсь от него наутек, удираю, а когда вижу его, мне совестно, потому что я ведь был с ним согласен. И порою мне даже хочется, чтобы его вообще не стало на свете, хотя, с другой стороны, отлично знаю, что, случись это, я горевал бы гораздо больше.Одним словом, я и сам не ведаю, как мне относиться к этому человеку. Вот какое действие оказывает на меня и на многих других звуками своей флейты этот сатир. Послушайте теперь, как похож он на то, с чем я сравнил его, и какой удивительной силой он обладает. Поверьте, никто из вас не знает его, но я, раз уж начал, покажу вам, каков он. Вы видите, что Сократ любит красивых, всегда норовит побыть с ними, восхищается ими, и в то же время ничего-де ему не известно и ни в чем он не смыслит. Не похож ли он этим на силена? Похож, и еще как! Ведь он только напускает на себя такой вид, поэтому он и похож на полое изваяние силена. А если его раскрыть, дорогие сотрапезники, сколько рассудительности найдете вы у него внутри! Да будет вам известно, что ему совершенно неважно, красив человек или нет (вы даже не представляете себе, до какой степени это безразлично ему), богат ли и обладает ли каким-нибудь другим преимуществом, которое превозносит толпа.Все эти ценности он ни во что не ставит, считая, что и мы сами — ничто, но он этого не говорит, нет, он всю свою жизнь морочит людей притворным самоуничижением.

Не знаю, доводилось ли кому-либо видеть таящиеся в нем изваяния, когда он раскрывался по-настоящему, а мне как-то раз довелось, и они показались мне такими божественными, золотыми, прекрасными и удивительными, что я решил сделать вскорости все, чего Сократ ни потребует. Полагая, что он зарится на цветущую мою красоту; я счел ее счастливым даром и великой своей удачей: ведь благодаря ей я мог бы, уступив Сократу, услыхать от него все, что он знает. Вот какого я был о своей красоте невероятного мнения. С такими-то мыслями я однажды и отпустил провожатого, без кото­рого я до той поры не встречался с Сократом, и остался с ним с глазу на глаз. Итак, друзья, мы оказались наедине, и я ждал, что вот-вот он заговорит со мной так, как говорят без свидетелей влюбленные с теми, в кого они влюблены, и радовался заранее. Но ничего подобного не случилось; проведя со мной день в обычных беседах, он удалился. После этого я пригласил его поупражняться вместе в гимнастике и упражнялся с ним вместе, надеясь тут чего-то добиться. И, упражняясь, он часто боролся со мной, когда никого поблизости не было. И что же? На том все и кончилось. Ничего таким путем не достигнув, я решил пойти на него приступом и не отступать от начатого, а узнать, наконец, в чем тут дело. И вот я приглашаю его поужинать со мной - ну прямо как влюбленный, готовящий ловушку любимому. Хотя и эту просьбу выполнил он не сразу, но, в конце концов, все-таки принял мое приглашение. Когда он явился в первый раз, то после ужина пожелал уйти, и я, застеснявшись, тогда отпустил его. Залучив его к себе во второй раз, я после ужина болтал с ним до поздней ночи, а когда он собрался уходить, я сослался на поздний час и заставил его остаться. Итак, друзья, когда светильник погас и слуги вышли, я решился не хитрить с ним больше и сказать о своих намерениях без обиняков.

— Ты спишь, Сократ?— спросил я, потормошив его.

— Нет еще,— отвечал он.

— Ты знаешь, что я задумал?

— Что же?— спросил он.

— Мне кажется,— отвечал я,— что ты единственный достойный меня поклонник, и, по-моему, ты не решаешься заговорить об этом со мной. Что же до меня, то, на мой взгляд, было бы величайшей глупостью отказать тебе в этом: ведь я не отказал бы тебе, нуждайся ты в моем имуществе или в моих друзьях. Для меня нет ничего важнее, чем достичь как можно большего совершенства, а тут, я думаю, мне никто не сумеет помочь лучше тебя.Вот почему, откажи я такому человеку, я гораздо больше стыдился бы людей умных, чем стыдился бы глупой толпы, ему уступив.

На это он ответил с обычным своим лукавством:

— Дорогой мой Алкивиад, ты, видно, и в самом деле не глуп, если то, что ты сказал обо мне,— правда, и во мне действительно скрыта какая-то сила, которая способна сделать тебя благороднее, — то есть если ты усмотрел во мне какую-то удивительную красоту, совершенно отличную от твоей миловидности. Так вот, если, увидев ее, ты стараешься вступить со мною в общение и обменять красоту на красоту,— значит, ты хочешь получить куда большую, чем я, выгоду, приобрести настоящую красоту ценой кажущейся и задумал поистине выменять медь на золото. Но, приглядись ко мне получше, милейший, чтобы от тебя не укрылось мое ничтожество. Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза начинают уже терять свою зоркость, а тебе до этого еще далеко.

На это я ответил ему:

— Ну что ж, я, во всяком случае, сказал то, что думал. А уж ты сам решай, как будет, по-твоему, лучше и мне и тебе.

— Вот это, сказал он, правильно. И впредь мы будем сначала советоваться, а потом уже поступать так как нам покажется лучше, и в этом деле, и во всех остальных.

Я не мог ни сердиться на него, ни отказаться от его общества, а способа привязать его к себе у меня не было. Ведь я же прекрасно знал, что подкупить его деньгами еще невозможнее, чем ранить Аякса мечом|, а когда я пустил в ход то, на чем единственно надеялся поймать его, он ускользнул от меня. Я был беспомощен и растерян, он покорил меня так, как никто никогда не покорял. Все это произошло еще до того, как нам довелось отправиться с ним в поход на Потидею и вместе там столоваться. Начну с того, что выносливостью он превосходил не только меня, но и вообще всех. Когда мы оказывались отрезаны и поневоле, как это бывает в походах, голодали, никто не мог сравниться с ним выдержкой. Зато, когда всего бывало вдоволь, он один бывал способен всем насладиться; до выпивки он не был охотник, но уж когда его принуждали пить, оставлял всех позади, и, что самое удивительное, никто никогда не видел Сократа пьяным. Это, кстати сказать, наверно, и сейчас подтвердится. Точно так же и зимний холод — а зимы там жестокие — он переносил удивительно стойко, и однажды, когда стояла страшная стужа и другие либо вообще не выходили наружу, либо выходили, напялив на себя невесть сколько одежды и обуви, обмотав ноги войлоком и овчинами, он выходил в такую погоду в обычном своем плаще и босиком шагал по льду легче, чем другие обувшись. И воины косо глядели на него, думая, что он глумится над ними. А хотите знать, каков он в бою? Тут тоже нужно отдать ему должное. В той битве, за которую меня наградили военачальники, спас меня не кто иной, как Сократ, не захотев бросить меня, раненого, он вынес с поля боя и мое оружие, и меня самого. Я и тогда, Сократ, требовал от военачальников, чтобы они присудили награду тебе, - тут ты не можешь ни упрекнуть меня, ни сказать, что я лгу,— но они, считаясь с моим высоким положением, хотели присудить ее мне, а ты сам еще сильней, чем они, ратовал за то, чтобы наградили меня, а не тебя.

Особенно же стоило посмотреть на Сократа, друзья, когда наше войско, обратившись в бегство, отступало от Делия. Я был тогда в коннице, а он в тяжелой пехоте. Он уходил вместе с Лахетом, когда наши уже разбрелись. И вот я встречаю обоих и, едва их завидев, призываю их не падать духом и говорю, что не брошу их. Вот тут-то Сократ и показал мне себя с еще лучшей стороны, чем в Потидее,— сам я был в меньшей опасности, потому что ехал верхом. Насколько, прежде всего! было у него больше самообладания, чем у Лахет. Кроме того, мне казалось, что и там, так же как здесь, он шагал, говоря твоими, Аристофан, словами, «чинно глядя то влево, то вправо», то есть спокойно посматривал на друзей и на врагов, так что даже издали каждому было ясно, что этот человек, если его тронут, сумеет постоять за себя, и поэтому оба они благополучно завершили отход. Ведь тех, кто так себя держит, в войне обычно не трогают, преследуют тех, кто бежит без оглядки.

В похвальном слове Сократу можно назвать и много других удивительных его качеств. Но иное можно, вероятно, сказать и о ком-либо другом, а вот то, что он не похож ни на кого из людей, древних или ныне здравствующих,— это самое поразительное. А Сократ и в повадке своей, и в речах настолько своеобычен, что ни среди древних, ни среди ныне живущих не найдешь человека, хотя бы отдаленно похожего на него» (4, с.126-132).

Этот монолог Алкивиада, во-первых, позволяет увидеть представление об идеале, бытующее в кругу выдающихся граждан Афин. Ведь речь Алкивиада – панегирик Сократу. Философ Платона, представленный в образе его любимого учителя – Сократа, далек от аскетизма. Он занимается спортом - гимнастикой, не отказывается от пирушек, может хорошо выпить, при этом, не пьянея, наслаждается зрелищем красивых молодых юношей. Он занят не только отвлеченным умозрением. Он настоящий гражданин. Когда надо, идет воевать, проявляя чудеса выдержки, выносливости, непритязательности, смелости. Он выносит с поля боя Алкивиада, но отказывается от наград. Его нельзя купить, потому, что он безразличен к материальным ценностям. Не отвергает их, не обличает, а просто не заботится о них, не привязывается к ним. Он мудрец, который видит в мире многое, неподвластное обычным людям. И люди как завороженные флейтой, не могут оторваться от его речей, где он показывает им то, что они не видят. Алкивиад ищет свой путь становления, своего совершенствования. Он понимает, что только Сократ, повергающий его в глубокий стыд, может ему помочь. Но процесс этот болезненный. Порою ему кажется, что лучше бы Сократ умер. И в тоже время, он понимает, что он не может без Учителя, что он готов ему все отдать, лишь бы иметь счастье общения, духовной близости. В принципе, это и есть идеальная модель отношений Учитель – ученик, когда между ними происходит Встреча. Во-вторых, в диалоге раскрывается содержание понятия подлинной дружбы, где есть и безграничное уважение к другу и чувство понимания, которое всегда ищут в дружбе, и радость оттого, что друг не бросил на поле боя. В-третьих, в данном монологе показываются отношения, которые построены на духовной основе и никакие провокации со стороны зова плоти, как бы принятые в этой эстетически телесной культуре не срабатывают. В то же время отношение Алкивиада к Сократу - как ученика к Учителю- философу, это тот тип отношений, который зародился именно в культуре древности. Философия это высшая точка в развитии античной культуры. Это вершина человеческих возможностей, предел человеческого бытия. Никогда и ни в одной культуре статус философа не был так высок. И Сократ, которого окружали на площади известнейшие люди, стремясь услышать его мнение, суждение, совет, яркое подтверждение этому.

Платон в своей «Апологии Сократа» передает это словами речи Сократа: «...Даже если вы меня те­перь отпустите... и при этом скажете: Сократ, мы... отпускаем тебя с тем, однако, условием, чтобы ты более не проводил время в этом исследовании и не занимался философией, если же впредь будешь уличен в этом деле, то умрешь», если бы вы отпустили меня на этом условии, я сказал бы вам: «Я вас, афиняне, люблю и обожаю, но повиноваться буду более богу, чем вам, и пока дышу и в силах, не перестану заниматься философией. Ибо так мне повелевает бог — будьте уверены в этом, и, я думаю, что для всех во всем городе, нет больше блага, как это мое служение богу. Ведь я только и делаю то, что хожу и убеждаю вас, и молодых и старых, не забо­титься ни о теле, ни о деньгах, прежде всего и так сильно, как за­ботиться о душе, чтобы она была как можно лучше. И я мог бы сказать вам сверх того: «Афиняне, ...отпустите меня, или не отпустите, — посту­пать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне пред­стояло умереть десять раз» (3,с. 83-84).

4. Сократ вошел в историю как собеседник. Всю свою жизнь Сократ проводил в беседах с людьми. Кто–то из них считал себя его учеником, как Платон или Алкивиад, кто–то нет. Беседы эти благодаря Платону получили названия диалоги, в педагогической литературе было много написано о принципах и схемах сократического диалога.

Суть схемы сводилась к тому, чтобы, прежде всего, разрушить систему ложных представлений и связанных с нею суждений в сознании ученика, привести его к выводу, что он ничего не знает, а дальше, сломив, таким образом, его пред­взятость, на расчищенной почве построить систему новых пред­ставлений, каждый этап развития которой возникал бы в созна­нии ученика как нечто объективно неизбежное. Отсюда и вытекала та особенность бесед Сократа, кото­рая так поражала уже его современников: беседы эти начи­нались обыкновенно с указания на простейшие жизненные случаи, на самые обычные из окружающих нас предметов. «Если бы кто-нибудь захотел прислушаться к разговорам Со­крата, — говорит Алкивиад в платоновском «Пире», — они по­казались бы ему крайне смешными; слова и обороты, в ко­торые облечены они снаружи, походят на шкуру бесстыд­ного сатира. Он говорит о вьючных ослах, о каких-то мед­никах, сапожниках, кожевниках; по видимому он всегда твердит одно и то же, так что всякому ненаблюдательному и недале­кому человеку его разговоры легко могли бы показаться крайне смешными» (3,с.132).

Традиционно главным достижением Сократа считают майористику - диалектический спор, подводящий к истине посредством продуманных наставником вопросов - так называемого сократовского метода. Но происходило ли рождение истины у собеседника или это было принятие истины известной Сократу? Не подводил ли Сократ слушателя, посредством иронии, шока от тупика собственных рассуждений, к ошеломленному согласию с ним? Вот, что писал по этому поводу С. Аверинцев:

«Но что такое платоновский Сократ? Это идеал радикально недиалогического человека, который не может быть внутренне окликнут, задет и сдвинут с места словом собеседника, который в пылу спора остается всецело непроницаемым, неуязвимым, недо­стижимым для всякого иного «я», а потому в состоянии манипулировать партнерами в беседе, двигать ими как ве­щами, сам никем не движимый. Такой образ — гениальный литературный коррелят эллинских философских концеп­ций самодовлеющей сущности… Греческий муд­рец тем совершеннее, чем меньше он нуждается, в ком бы то ни было другом... Вот что стоит за образом Сократа, этого «недиалогического» руко­водителя диалогов.

Но ум, не подвластный чужому окликанию, высвободив­шийся из «диалогической ситуации», создавший дистанцию между собой и другим «я», получает невиданные доселе воз­можности для подглядывания и наблюдения за другими и за самим собой «со стороны», для объектной характеристики и классификации чужих «я». Те же диалоги Платона являют пример такой тонкости в воспроизведении речевых повадок каждого персонажа, то, что в терминах греческой риторической теории именуется этопеей» (1, с.49-50).Итак, беседы Сократа были принципиально недиалогичны. Но его популярность, стремление поговорить с ним, узнать его мнение, услышать совет, описанные Платоном не вызывают сомнения. Так же как не вызывает сомнение его стремление научить людей добродетели. Сила его желания изменить людей, вера в них были столь сильными, что уличный собеседник, он оставил блестящих учеников, которые, как Платон и Ксенофонт, всю жизнь писали о нем, разговаривали с ним в своих произведениях, развивали его мысли.

Литература.

1. Аверинцев С. С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность».//Образ античности.- СПб.: Азбука – классик, 2004.

2. Ксенофонт. Защита Сократа на суде.//Сократические сочинения. Киропедия. – М.,: Ладомир, 2003.

3. Платон. Апология Сократа//Собр. Соч. в 4-х т. - М.: Мысль, 1990.

4. Платон. Пир//Собр.соч.в 4-х т. - М.: Мысль, 1990.

Вопросы и задания.

1. Объясните, как вы понимаете, почему принцип Сократа «знать, значит изменяться» оказался столь устойчивым в педагогике.

2. Сократ беседовал с взрослыми людьми. Как, на ваш взгляд, он понимал образование?

3. Сравните идеал человека Гомеровской Греции, Спарты, Афин периода классики и образ – идеал Сократа.

4. Опишите, опираясь на текст, особенности Сократа как Учителя. В чем его отличие от наших современных представлений об учителе?

 

Платон – (428-347 г. до н. э)

Платон - величайший древнегреческий философ, которого сами греки называли божественным. Он родился в самый разгар Пелопонесской войны, губительной для демократических Афин. Платон принадлежал к одному из самых знатных, аристократических и богатых родов в Афинах, получил блестящее образование. Когда Платону было 20 лет, он встретился с Сократом. Восемь лет продолжалась их дружба. Общение с Сократом определило мировоззрение Платона. Сократ – главное действующее лицо его диалогов, в его уста вкладывал Платон свои ведущие идеи.

Платон верил в возможность исправления мира силою разума.

А. Лосев так описывает пять актов драмы жизни Платона. «Первый акт - смерть Сократа. Второй - первая поездка в Сицилию ко двору сицилийского диктатора Дионисия старшего. Платон хотел, как философ воздействовать на диктатора, но в результате интриг был продан в рабство. Его выкупили друзья. Третий акт – новая поездка ко двору Дионисия младшего. Платон оказывается в паутине интриг и коварства и с трудом ему удается уехать. Четвертый акт – третья поездка в Сицилию для вразумления Дионисия младшего. Платон был выслан из дворца на территорию наемных войск и был составлен заговор об его убийстве. Ему с трудом удалось бежать. Так была продемонстрирована тщетность идеи воздействия философа на правителя. Пятый акт – Платон создает утопический проект идеального государства и мудрых законов (« Государство», «Законы»)»

Понимание педагогических идей Платона не возможно без анализа его философских и социально политических взглядов.

- Платон полагал, что прекрасный, материальный Космос управляется законами, лежащими вне него, за его пределами. «Космос есть живое существо, наделенное душой и умом и родился он поистине с помощью божественного провидения» (Тимей).

- «Мир идей» Платон рассматривает выше Космоса. Это надкосмический мир. Увидеть идею можно не физическим зрением, а через умозрение, созерцание. Мир идей находится вне времени, он покоится в вечности. Каждой вещи соответствует умопостигаемая идея, так как «идеи, недоступные нашим ощущениям и постигаемые одним лишь умом, безусловно, существуют сами по себе». (Тимей).

- Самая высшая идея – это абстрактное благо, тождественное абсолютной красоте. Совершенствование человека направлено к познанию высшей идеи блага.

- Есть высший Бог, сотворивший все. Платон называет его «Творцом и родителем этой Вселенной», «демиургом, построившим Космос», «Отцом, родителем Вселенной», «вечно сущим». «Конечно, творца и родителя этой Вселенной нелегко отыскать, а, если мы его найдем, о нем нельзя будет рассказывать» (Тимей).

- Бог благ. Он добр. «Тот, кто устроил Вселенную был благ. А тот, кто благ, никогда и ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи чужд зависти, он пожелал, чтобы вещи стали как можно более подобны ему самому. Невозможно ныне и было невозможно издревле, чтобы тот, кто есть высшее благо, произвел нечто, что не было прекраснейшим» (Тимей, с. 433)

- Бог сотворил душу первенствующей и старейшей по своему рождению и совершенству…Душа имела три части: ту – сущность которой неделима и вечно тождественна, ту, которая претерпевает разделение в телах и третьею - созданную путем смешения первых двух.

- Бог создал божественный род: звезды – вечно сущие божественные существа и остальных богов и их потомков. «Бог (Отец) передоверил новым богам изваять смертные тела, а после осуществлять правление и возможно лучше и совершеннее вести смертное существо, чтобы оно не стало само для себя причиной зла». «Они приняли из рук его бессмертное начало души и заключили в смертное тело. Они приладили к нему еще один смертный вид души, вложив в него опасные и зависящие от необходимости состояния: для начала удовольствие, эту сильнейшую приманку зла, затем страдание, отпугивающее нас от блага. А в придачу двух неразумных советниц – дерзость и боязнь, и, наконец, гнев, который не внемлет уговорам и надежду, которая не в меру легко внемлет обольщеньям. Все это они смешали с неразумными ощущениями и с готовой на все любовью и так завершили по законам необходимости смертный род души» (Тимей, с.444)

- Смысл воспитания и совершенствования человека в обретении им способности к умозрению и умопостижению высших вечных идей. Но способны к этому лишь те, кто готов силою разума подавить хаос обуревающих человека страстей. Образование - становление себя и управление собой. Воспитание помогает человеку контролировать рассудком свое поведение. «Если души будут над страстями властвовать, жизнь будет справедлива, если окажутся в их власти, то несправедлива. Тот, кто проживет отмеренный ему срок должным образом, возвратится в обитель соименной ему звезды и будет вести блаженную, обычную для него жизнь, а тот, кто этого не сумеет во втором рождении сменит свою природу на женскую. Если же он и тогда не перестанет творить зло, ему придется каждый раз перерождаться в такую животную природу, которая будет соответствовать его порочному складу.» ( Тимейс.444). Рассудок должен побеждать вожделения. «Каждый должен напрягать свои силы, дабы с помощью воспитания, упражнений и занятий избегнуть порока и обрести то, что ему противоположно, жить сообразно с рассудком, в одно и то же время осуществляя руководство собой и оказываясь себе послушным» ( Тимей,с.453). «Главнейший вид нашей души должно мыслить себе как демона, приставленного к каждому из нас богом. Это тот вид, который обитает на вершине нашего тела и устремляет нас от земли к родному небу как небесное, а не земное порождение. Голову, являющую собою наш корень, божество простерло туда, где изначально была рождена душа… Правда, у того, кто погряз в вожделениях или тщеславии и самозабвенно им служит, все мысли могут быть только смертные. И он не упустит случая приумножить в себе смертное начало. Но, если человек отдается любви к учению, стремится к истинно разумному и упражняет соответствующие способности.., он, прикоснувшись к истине, обретает бессмертие» (Тимей, с. 497).

- Пути приобщения мудреца к миру идей изложены Платоном в его «Пире».

Для уразумения этих путей нужно учесть то значение, какое имеет идея красоты в общей системе мировоззрения Платона: эта красота в ее земном воплощении благодаря остроте человече­ского зрения является мостом, соединяющим человека с далеким миром идей:

«Тот, кто желает правильным путем придти к этой цели, должен уже с ранних лет иметь дело с прекрасными телами и, преж­де всего, если только он правильно руководит, любить одно су­щество и оплодотворять его прекрасными речами; затем он дол­жен сообразить, что красота, находящаяся в одном каком-нибудь теле, сродни той красоте, которая находится во всех других телах, и, если бы ему пришлось преследовать конкретную красоту, то было бы большою ошибкой не считать ее одной и той же во всех внешних проявлениях. Когда же он дойдет до такого понимания, он должен полюбить всякие прекрасные формы, а страсть к одному человеку бросить, презирая ее и считая за мелочь. И тогда уже он должен душевную красоту ценить гораздо выше, нежели красоту телесную, и тогда тот, кто был бы одарен хорошей душой и даже не обладал бы значительными физическими достоинствами, мог бы привлечь его любовь и заботы. Таким пу­тем он по необходимости придет к созерцанию красоты, которая состоит в исполнении своих обязанностей и соблюдении требований и законов, и тогда он уразумеет, что прекрасное везде тождественно... И от рассмотрения этих занятий идеальный руководитель поведет своего воспитанника к наукам, чтобы он узрел также и красоту познаний, и, смотря на красоту во всей ее широте, не был бы рабом какой-нибудь отдельной красоты, но чтобы он устремлял свои взоры в бесконечную даль всего прекрасного и, созерцая ее, производил бы в изобилии прекрасные речи и мысли в неизмеримом стремлении к мудрости, пока, наконец, окрепши и усовершенство­вавшись здесь, не узрел бы единой науки, которая есть наука о всеединой красоте» (Платон. Пир, С.121-122).

- В основе учения о познании лежит утверждение, что, по существу, всякое приобретение новых знаний является лишь процессом воспоминания того, что человеческая душа знала в эпоху своего до земного бытия. К этой мысли Платон возвращается неоднократно, но, может быть, нигде эта мысль не нашла такого отточенного выражения, как в «Меноне»:

«Если душа, будучи бессмертною... все видела и здесь и в преисподней, так что нет вещи, которой бы она не знала, то неудивительно, что в ней есть возможность припоми­нать и добродетель и другое, что ей известно было прежде. Ведь так как в природе все имеет сродство, и душа знала все вещи, то ничто не препятствует ей, припомнив только одно, а такое припоминание люди называют наукой, — отыскивать и прочее, лишь бы человек был мужествен и не утомлялся исследованиями. Да и в самом деле, исследование есть совершенное воспоминание» ( Менон, с.589).

- Платон вводит два понятия: «истинного мнения» и «представления». Последнее уже приближается к сущности истинного знания, но не является еще таковым, поскольку имеет дело с тем, что ка­жется, а не с тем, что есть в действительности.

Мнение может колебаться, знание всегда верно самому себе.

Мнение доступно всем людям, знание только богам, а из лю­дей — лишь небольшому числу избранных.

Мнение внушает и заставляет верить.

Знание убеждает и ведет к истинному созерцанию.

«Истинное знание» по Платону - есть постижение мира идей.

 

Диалоги «Протагор» и «Горгий»

 

Диалог «Протагор» относится к концу 90-х годов IV века. Протагор (480/V-410/V) - один из основателей софистики. По мнению древних «самый неискренний, но и самый острый из софистов» В диалоге «Протагор» Платон пытается понять смысл и возможности обучения и образования. Для Платона (от его лица говорит Сократ) обучение может носить характер ремесленного натаскивания. В результате такого обучения человек приобретает навыки, техники. Это могут быть наиболее общие умения, как, например, при обучении «учителя грамоты, игры на кифаре или гимнастики, когда учатся «не как будущему своему мастерству, а лишь ради образования, как это подобаетчастному лицу и свободному человеку» (с.421). Платон удачно использует слово «подобает», то есть отвечает каким – то общепринятым нормам в обществе. Но это обучение никак не касается ни души человека, ни его добродетели. Человек овладевает ремеслом: читать, играть на кифаре и быстро бегать, потому что это требуется от всех. Есть более профессиональное обучение – «врача, флейтиста, зодчего». Платон называет это мастерством. Но то, чему учит софист, по мнению Платона совсем другое. Сам Протагор заявляет, что он учит «как всем управлять и наилучшим образом говорить». Такие задачи, по мнению Платона, требуют обучения добродетели. Иначе как может всем управлять человек, не обладающий добродетелью. Ученик, который идет учиться к софисту, в таком случае, предоставляет учителю «попечение о своей душе», он «вверяет свою душу» учителю. Добродетель включает: справедливость, рассудительность и благочестие. Между Сократом и Протагором возникает спор, является ли добродетель врожденным качеством или же ей нужно обучать.

Протагор полагает, что добродетель врожденное качество, от природы, присущее всем людям, независимо от рода занятий. Врожденность добродетели Протагор доказывает также тем, что добродетель постоянно признают все люди, так что объявляющий себя, например, несправедливым принимается за сумасшедшего (с.432). И если существуют наказания за преступления, то это как раз и указывает на то, что добродетели врожденны, но, кроме того, их еще нужно вос­питывать и им нужно обучать; если бы это было не так, то не за что было бы наказывать и бесполезно было бы обучать добродетели (с.433). А если у хороших родителей вырастают плохие дети, то это то же доказа­тельство того, что способности врожденны, но в разной мере и их нужно воспитывать, хотя опять-таки умело. Сократ утверждает, что «гражданские добродетели связаны с чем-то единым и необходимым. Если только существует это единое и если это не плотницкое, не кузнечное и не гончарное ремесло, но справедливость, рассу­дительность и благочестие — одним словом, то, что я называю человеческой добродетелью, и если это есть, то, чему все должны быть причастны, если так обстоит дело по самой природе, а между тем хорошие люди учат своих сыновей всему, только не этому, суди сам, как чудно все получается у хороших людей. Но, если возможно учить добродетели и развивать ее, неужели эти люди начнут учить своих сыновей лишь тем вещам, неведение которых не карается смертной казнью, между тем как их детям, если они не научены добродетели и не воспитаны в ней, угрожает смерть, изгнание и, кроме того, потеря имущества — словом, полное разорение дома? Неужто же они не станут учить их этому со всей возможной заботливостью?» (с.434).

Платон говорит, о возможности воспитания добродетели при преподавании школьных предметов, то есть фактически утверждает идею воспитывающего обучения. «Каким бы не было обучение детей дома и в школах, обязательно должно быть, воспитание добродетели». Но так как для Сократа в основе всего лежит знание, вопрос стоит не о воспитании, а об обучении добродетели. «Пока родители живы, они с малолетства учат и вразумляют своих детей и делают это до самой своей смерти. Чуть только ребенок начинает понимать сло­ва, и кормилица, и мать, и наставник, и отец бьются над тем, чтобы он стал как можно лучше, уча его и показывая ему при всяком деле и слове, что справед­ливо, а что несправедливо, что прекрасно, а что гадко, что благочестиво, а что нечестиво, что можно делать, а чего нельзя. И хорошо, если ребенок добровольно слушается; если же нет, то его, словно кривое, согнув­шееся деревцо, выпрямляют угрозами и побоями.

А потом, когда посылают детей к учителям, велят учителю гораздо больше заботиться о благонравии детей, чем о грамоте и игре на кифаре. Учители об этом и заботятся; когда дети усвоили буквы и могут пони­мать написанное, как до той поры понимали с голоса, они ставят перед ними творения хороших поэтов, чтобы те их читали, и заставляют детей заучивать их — а там много наставлений и поучительных рассказов, содержащих похвалы и прославления древних доблест­ных мужей, - и ребенок, соревнуясь, подражает этим мужам и стремится на них походить.

И кифаристы, со своей стороны, заботятся об их рассудительности и о том, чтобы молодежь не бес­чинствовала; к тому же, когда те научатся играть на кифаре, они учат их творениям хороших поэтов-песно­творцев, согласуя слова с ладом кифары, и застав­ляют души мальчиков свыкаться с гармонией и рит­мом, чтобы они стали более чуткими, соразмерными, гармоничными, чтобы были пригодны для речей и для деятельности: ведь вся жизнь человеческая нуждается в ритме и гармонии.

Кроме того, посылают мальчиков к учителю гим­настики, чтобы крепость тела содействовала правильному мышлению, и не приходилось бы из-за телесных недостатков робеть на войне и в прочих делах.

Так поступают особенно те, у кого больше возможностей, а больше возможностей у тех, кто богаче. Их сыновья, начав ходить к учителям с самого раннего возраста, позже всех перестают учиться» (с.436).

А. Ф. Лосев комментирует так результат всей беседы: «Вначале Со­крат имел в виду добродетель как нечто идейное и подчеркивал низко­пробность чисто технических приемов ее воспитания у софистов. Ко­нечно, такой высокой добродетели нельзя было достигнуть выучкой командовать другими и красиво говорить; когда собеседники пришли в конце концов к выводу, что добродетель есть высшее знание, то естест­венно, что Сократ признал возможность научить такой добродетели, потому что сам он всегда только и занимался таким воспитанием людей. Протагор не хочет обучать добродетели как некоей разновидности духовного знания, чего он и раньше не делал.

Только при таком понимании итога беседы, о котором говорит Со­крат, и можно уяснить себе основную идею «Протагора» и ее структурное развитие. (Лосев А. Ф. Критические замечания к диалогу/Платон. Соб. соч. в четырех томах. - М., 1990. - Т.1. - с. 785).

Диалог «Горгий» написан, предположительно, в 80-е годы IV века до нашей эры.

Для современного исследования истории образования этот диалог представляет несомненный интерес, так как в нем рассматриваются вечные и в то же время вновь актуальные вопросы об ориентации на успех и удовольствия ценой любой несправедливости, о воздаянии за зло после смерти, о роли искусств и учителей в воспитании души.

Композиционно диалог представляет собой беседу Сократа с софистами: Горгием, его учеником Полом и Калликлом.

Сократ (а устами Сократа говорит о своих взглядах Платон) выступает как философ, для которого ответ на главный вопрос - как надо жить? – звучит: заниматься философией. А это значит ориентироваться на благо, а не на удовольствия. Софист, как философ и как оратор, должен учить тому, что справедливо и что не справедливо. Он должен делать людей лучше, ориентировать их на благо. В этом цель его деятельности. Ведь к нему обращаются граждане, которые хотят участвовать в общественных делах. На самом деле, говорит Сократ, софисты стремятся к тому, чтобы доставить удовольствие ученикам, не заботясь об их нравственности.

Они имеют некоторую сноровку в ораторском искусстве и угодливо обучают ему людей, а так как красноречие имеет большую внушающую силу, оно может привести к злу. Проблема эта соотносима с переживаемым сегодня манипулированием людьми со стороны «С.М.И». В античности роль «С.М.И.», как мы показали выше, выполняли праздники, игры, соревнования, театр, общение на Агоре и выступления ораторов. Оценивая те или иные передачи не по их ценностной направленности и характеру воспитывающего воздействия, а по рейтингу в опросах, мы делаем как раз то, о чем говорил Платон, смешиваем цель (нравственное, интеллектуальное и эстетическое воспитание населения) со средством (сиюминутный успех у зрителя, развращение его дешевой попсой). Платона предостерегает, что внушающая сила ораторского искусства столь же мощна, сколь и деструктивна.

Рассмотрим, как Платон говорит о разведении целей и средств любой деятельности: Сократ. Как тебе кажется, действуя, люди желают того, что делают, или же того, ради чего они что-то делают? Вот, например, те, кому врачи дают лекарство, они, по-твоему, желают именно того, что делают,— пить отвратительное на вкус лекарство, или же дру­гого — быть здоровыми, ради чего и пьют?

Пол. Ясно, что быть здоровыми.

Сократ. И во всем остальном разве иначе? Если Человек что-нибудь делает ради какой-то цели, ведь не того он хочет, что делает, а того ради чего делает» (с.501)

Теперь рассмотрим понимание Платоном сущности и назначения ораторского искусства: «Сократ. Вот Горгий утверждает, что его искусство- источник большего блага. А что это за благо?

«Горгий. Способность убеждать словом и судей в суде, и советников в Совете, и народ в Народном соб­рании, да и во всяком ином собрании граждан. Владея такою силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, а что до нашего дельца, окажет­ся, что он не для себя наживает деньги, а для друго­го — для тебя, владеющего словом и уменьем убеждать толпу. Я говорю о таком убеждении, Сократ, ко­торое действует в судах и других сборищах (как я только сейчас сказал), а его предмет — справедливое и несправедливое».

«Сократ. Какое же убеждение создается красноречием в судах и других сборищах о делах справедливых и несправедливых. То, из которого возникает вера без знания или из которого знание?

Горгий. Ясно, Сократ, что из которого вера.

Сократ. Значит, красноречие — это мастер убеждения, внушающего веру в справедливое и несправед­ливое, а не поучающего, что справедливо, а что нет.

Горгий. Так оно и есть.

Сократ. Значит, оратор в судах и других сбори­щах не поучает, что справедливо, а что нет, но лишь внушает веру, и только. Ну конечно, ведь толпа не могла бы постигнуть столь важные вещи за такое ма­лое время» (с.486-487).

Г оргий. Если бы ты знал все до конца, Сократ! Ведь оно собрало и держит в своих руках, можно сказать, силы всех [искусств]! Сейчас я приведу тебе очень убедительное доказательство.

Мне часто случалось вместе с братом и другими врачами посещать больных, которые либо не хотели пить лекарство, либо никак не давались врачу делать разрез или прижигание, и вот врач оказывался бесси­лен их убедить, а я убеждал, и не иным каким искусст­вом, а одним только красноречием. Далее, я утверждаю, что если бы в какой угодно город прибыли оратор и врач и если бы в Народном собрании или в любом ином собрании зашел спор, кого из двоих выбрать врачом, то на врача никто бы и смотреть не стал, а выбрали бы того, кто владеет словом,— стоило бы ему только пожелать. И в состязании с любым другим зна­током своего дела оратор тоже одержал бы верх, по­тому что успешнее, чем любой другой, убедил бы со­бравшихся выбрать его и потому что не существует предмета, о котором оратор не сказал бы перед тол­пою убедительнее, чем любой из знатоков своего дела. Вот какова сила моего искусства» (с.488). Далее Платон с возмущением пишет о цинизме оратора.

«Сократ. Стало быть, невежда найдет среди невежд больше доверия, чем знаток: ведь оратор найдет больше доверия, чем врач. Так выходит или как-нибудь по-иному?

Горгий. Выходит так — в этом случае.

Сократ. Но и в остальных случаях перед любым иным искусством оратор и ораторское искусство поль­зуются таким же преимуществом. Знать существо дела красноречию нет никакой нужды, надо только отыскать какое-то средство убеждения, чтобы казаться невеждам большим знатоком, чем истинные знатоки.

Горгий. Не правда ли, Сократ, какое замечатель­ное удобство: из всех искусств изучаешь одно только это и, однако ж, нисколько не уступаешь мастерам лю­бого дела!

Сократ. В справедливом и не­справедливом, безобразном и прекрасном, добром и злом оратор так же несведущ, как в здоровье и в предметах остальных искусств, то есть существа дела не знает — что такое добро и что зло, прекрасное или безобразное, справедливое или несправедливое,— но и тут владеет средством убеждения и потому, сам невежда, кажется другим невеждам большим знатоком, чем настоящий знаток?!» (с.492)

Платон устами Сократа упрекает софистов в безразличии к проблемам справедливости, в «сноровке» ведения спора и угодничестве перед публикой.

«Сократ. Что я понимаю под красноречием, ты теперь слы­шал: это как бы поварская сноровка не для тела, а для души» (с.498).

Для Платона обучение софистики – это обучение справедливости и добродетели. Ученик в результате обучения должен стать хорошим. Тогда он может заниматься государственными делами и обращаться к толпе. Таким подлинным Учителем для Платона является Сократ.

«Если и красноречие двойственно, то одна его часть должна быть самою угодливостью, постыдным заискиванием перед народом, а другая — прекрасным попечением о душах сограж­дан, чтобы они стали как можно лучше, бесстраш­ной защитой самого лучшего, нравится это слушателям или не нравится.

Речи достойного человека всегда направлены к высшему благу, он никогда не станет говорить наобум, но всегда держит в уме какой-то образец» ( с.499).

«Обходиться как должно с людьми - значит соблюдать справедливость, а с богами — благочестие. А кто соблюдает справедливость и благочестие, тот непременно справедлив и благочестив.— Да.— И непременно мужествен вдобавок. Воз­держный человек не станет ни гнаться за тем, что не должно, ни уклоняться от того, что должно.

Такою мне представляется цель, которую надо ви­деть перед собой в течение жизни,и ради нее не щадить сил — ни своих, ни своего города,— чтобы спра­ведливость и воздержность стали спутницами каждого, кто ищет счастья. Мудрецы учат, Калликл, что небо и землю, богов и людей объединяют общение, дружба, порядочность, воздержность и высшая справедливость; по этой причи­не они и зовут нашу Вселенную «космосом», а не «бес­порядком», друг мой, и не «бесчинством». -

Я не согласен, Калликл, что самое позорное на свете — несправедливо терпеть пощечины, или попасть «в руки мучителей, или оказаться обворованным; нет, вламываться в мой дом — словом, чинить любую несправедливость против меня или моего имущества и позорнее, и хуже для того, кто ее чинит, чем для меня, потерпевшего» (с.552-553). Этика Платона становится камертонной христианской этике, которая родится через триста лет. Последователи Платона станут мыслителями наиболее близкими к христианству.

«Сократ. Конечно, жить — сладко. Но человеку истинно мужественному такие заботы не к лицу, не надо ему думать, как бы прожить подольше, не надо цепляться за жизнь, но, положившись в этом на божество и поверив женщинам, что от своей судьбы никому не уйти, надо искать способ провести дни и годы, которые ему предстоят, самым достойным образом?

Калликл. Да.

Сократ. А если мы проявляем заботу о своем го­роде и согражданах, не должны ли мы стремиться к тому же — чтобы сделать сограждан как можно лучше. А теперь, любезный мой, раз ты сам не­давно принялся за государственные дела и раз сты­дишь меня за то, что я к этим делам равнодушен, и зовешь последовать твоему примеру, не испытать ли нам друг друга? «Что, стал ли в прежние времена кто-нибудь из афинян лучше благодаря Калликлу? Есть ли хоть один человек, иноземец или афинский гражданин, раб или свободный, безразлично, который прежде был бы дурным — несправедливым, распущен­ным и безрассудным, а Калликл превратил бы его в человека достойного?» (с.561).

Платон в конце диалога вновь обращается к теме казни Сократа, как и в «Апологии Сократа» показывая, что Сократ подлинный Учитель- философ, проживший достойную жизнь и достойно принявший смерть.

«Сократ. Да, Калликл, если человек располагает тем единственным средством защиты, которое ты за ним признал,- если он защитил себя тем, что никогда и ни в чем не был несправедлив — ни перед людьми, ни перед богами, ни на словах, ни на деле; мы с тобою не раз согласились, что эта помощь — самая лучшая, какую человек способен себе оказать. Вот если бы кто-нибудь меня уличил, что я не могу доставить себе и другим такой помощи, мне было бы стыдно. Но если бы причиною моей гибели оказалась неискушенность в льстивом красно­речии, можешь быть уверен, я бы встретил смерть легко и спокойно. Ведь сама по себе смерть никого не страшит, разве что человека совсем безрассудного и трусливого, потому что величайшее из всех зол — это когда душа приходит в Аид обремененной множеством несправедли­вых поступков» (с.569).

В диалоге звучит тема посмертного воздаяния. Сократ излагает рассказ о том, что ждет людей после смерти.

«Сократ. Смерть, на мой взгляд, не что иное, как разделение двух вещей - души и тела, и когда они, таким образом, разделятся, каждая сохра­няет почти то же состояние, какое было при жизни человека. Тело сохраняет и природные свойства, и все следы лечения и недугов: например, если кто при жизни был крупный — от природы ли, или от обильной пищи, или от того и другого вместе,— его тело и после смерти останется крупным, если тучный — останется тучным и так дальше. Если кто носил длинные волосы, они будут длинными и у трупа, а если был негодяем и его драли плетьми, и тело было мечено следами уда­ров — рубцами от бича или иных каких-нибудь ран, их можно увидеть и на трупе, эти метки. И если человек при жизни сломал или вывихнул руку или ногу, это заметно и на мертвом теле. Одним словом, все или почти все признаки, какие тело приобрело при жизни, заметны некоторое время и после смерти. То же самое, как мне кажется, происходит и с душою, Калликл. Когда душа освободится от тела и обнажится, делаются заметны все природные ее свойства и все следы, которые оставило в душе человека каждое из его дел.

И вот умершие приходят к судье, те, что из Азии,— к Радаманту, и Радамант останавливает их и рассматривает душу каждого, не зная, кто перед ним, и часто, глядя на Великого царя или иного какого-нибудь царя или властителя, обнаруживает, что нет здорового места в этой душе, что вся она иссечена би­чом и покрыта рубцами от ложных клятв и несправедливых поступков,— рубцами, которые всякий раз от­печатывало на ней поведение этого человека,— вся искривлена ложью и бахвальством, и нет в ней ничего прямого, потому что она никогда не знала истины. Он видит, что своеволие, роскошь, высокомерие и невоздержность в поступках наполнили душу беспорядком и безобразием, и, убедившись в этом, с позором отсылает ее прямо в темницу, где ее ожидают муки, которых она заслуживает.

Кара от богов и от людей оказывается на благо тем, кто совершает проступки, которые можно искупить, но и здесь, и в Аиде они должны пройти через боль и страдания: иным способом невозможно очистить себя от несправедливости и порочности. Придя в Тартар, виновный терпит то, чего заслужил. Иногда, однако ж, судья видит иную душу, которая жила благочестиво и в согласии с прав­дой, — душу простого мужа или еще какого-нибудь человека, но чаще всего, поверь мне, Калликл, это бывает душа философа, который всю свою жизнь зани­мался собственными делами, не мешаясь попусту в чужие. Радамант отдает ему дань восхищения и посы­лает на Острова блаженных. Равнодушный к тому, что ценит большинство людей,— к почестям и наградам,— я ищу только истину и стараюсь действительно стать как можно лучше, чтобы так жить, а когда придет смерть, так умереть» (с.571). Сократ говорит о суде богов и людей при жизни и после смерти. Но не только на стыд и страх перед людьми и богами указывает Сократ. В его монологах уже звучат мотивы вины и ответственности перед самим собой, перед собой как философом, которому открылась истина, и ее знание определяет выбор его пути.

Диалог заканчивается совами: «Давай же изберем в наставники то суждение, которое открылось нам сегодня и которое показывает, что этот путь в жизни наилучший; давай жить и умирать, утверждаясь в справедливости и во всякой иной добродетели» (с.574).

«Академия» Платона.

Вернувшись в Афины после долгих лет странствий, Платон купил на северо-западной окраине города сад с домом, где основал философскую школу и поселился там.

Афиняне называли сады, рощи и старинный гимнасий этого живописного уголка Академией. Там-то и воз­никла знаменитая философская школа Платона, просуществовавшая до самого конца антично­сти.

Подходя к Академии, путник встречал изображение Артемиды - «Лучшей и прекраснейшей» и храм Диониса-Освободителя, а неподалеку могилы Перикла и Фрасибула, вождей демократии. Каждого, кто шел из Афин через пригород Керамик в Академию, охватывал трепет, ибо вся дорога была обрамлена каменными стелами, воздвигнутыми в честь выдающихся храбрецов, сражавшихся за свободу Афин на суше и на море. Философия и воспоминания о вели­ких предках всегда соседствовали здесь, придавая отте­нок особой значительности платоновской школе.

Что же представляла собою платоновская Академия? Это был союз мудрецов, служивших Аполлону и музам. Недаром сам дом Платона назывался «домом муз», «Мусейоном». Главой школы, или схолархом, был Платон. Но он еще при жизни назначил своим преемником пле­мянника Спевсиппа, сына своей сестры Потопы.

С именем каждого нового схоларха в дальнейшем связывались разные периоды в развитии школы, и она получала название Академии первой (или Древней), вто­рой (или Средней), третьей (или Новой) и т. д.

Перед входом каждого встречала надпись: «Негео­метр да не войдет». Она указывала на великое уважение Платона и его соотечественников к математике вообще, и к геометрии в частности, как науке о самых прекрас­ных мысленных фигурах. Недаром в Древней Академии главное внимание уделялось математике и астрономии. И в этом нельзя не увидеть воздействия почитаемых Платоном пифагорейцев.

Занятия были двух типов: более об­щие, для широкого круга слушателей, и специальные, для узкого кружка посвященных в тайны философии. Занятия проходили по строгому распорядку. По утрам всех обитателей Академии поднимал мощный звук осо­бого «будильника», изобретенного самим Платоном. В Академии были установлены солнечные часы — гно­мон. Как и следовало, занятия математикой в платонов­ской школе привели к увлечению прикладной механикой, особенно когда в Академии подолгу жил Евдокс, знаме­нитый астроном.

По примеру пифагорейцев, живших издавна строгими общинами аскетического типа, ученики спали мало, бодр­ствуя и размышляя в тишине. Они устраивали совмест­ные трапезы, воздерживались от мяса, возбуждающего сильные чувственные страсти, питались овощами, фрукта­ми и молоком; ста­рались жить чистыми помыслами. На обеды в Академию иной раз приглашались друзья Платона, но скромность совместной трапезы оставалась неизменной. Вначале Платон беседовал, прогуливаясь под деревь­ями в роще Академа, а затем в своем доме, где устроил святилище муз и так называемую экседру, залу для за­нятий. Со времени Платона его собственный дом и сад афиняне тоже стали привычно именовать Академией, как и всю местность, где находилась философская школа. Через сотни лет, в I веке до н. э., римский диктатор Сулла, окружив Афины, вырубил старинный сад плато­новской Академии для постройки осадных машин. Но де­ревья выросли снова, и прекрасный тенистый сад просу­ществовал до конца античности.

Чтобы содержать в порядке дом и сад, следить за трапезами, кухней, жертвоприношениями, нужны были специальные служители, хотя весь обиход был достаточ­но скромным. На каждый день месяца из числа слуша­телей назначались «архонт», или глава учеников, а так­же «приноситель священных жертв» и «служитель муз». Наряду с учителями преподавали их помощники из чис­ла оканчивающих и уже опытных учеников. Здесь зани­мались не только философией, математикой и астроно­мией, но и литературой, изучали законодательства раз­ных государств, естественные науки, в том числе ботани­ку. Некоторые из учеников особенно увлекались изучением природы и ее законов, в числе таковых был Аристо­тель (384 — 322 гг.), двадцать лет, проведший в платонов­ской Академии и только в сорок лет, зрелым ученым, уже после смерти Платона, получивший возможность открыть свою собственную школу — Ликей.

Многие годы до этого момента Аристотель с разре­шения Платона вел занятия в стенах Академии. Платоновская Академия впервые в античности с успе­хом объединила в своих стенах разнообразные науки, большое количество слушателей, привела в систему и вы­работала строгие методы преподавания. Среди учеников Платона в Академии были даровитые люди, которые в дальнейшем с увлечением занимались не только фи­лософией, но и активной государственной деятельностью.

У Платона сложился свой круг друзей, почитателей, учеников. Но его пути и пути его сотоварищей по ученическим годам у Сократа разошлись. У каждого из них была своя судьба.

Никто из них не хотел иметь для себя иного наставника, тем более вышедшего из сво­ей же среды. Каждый чувствовал себя вполне самостоя­тельным и сложившимся человеком. С Ксенофонтом у Платона давно началось соперни­чество на почве близости к Сократу. Правда, Ксенофонт еще до смерти Сократа уехал в Малую Азию. Вернувшись в Грецию, он стал знаменитым писателем, автором увлекательных книг о Кире Старшем, о совре­менных ему исторических событиях конца афинской де­мократии, полных драматизма. Философские увлечения юности послужили ему основой для сочинений, где без­раздельно господствовал образ Сократа, мудрого настав­ника и образцового человека. Ксенофонт ревностно отно­сился к памяти учителя и не мог стерпеть того, что Пла­тон как бы присвоил себе приоритет главного арбитра во всех фактах, связанных с биографией их общего друга. Ксенофонт написал не только «Воспоминания о Сократе», но и сочинения, которым он с умыслом дал те же самые названия, что и Платон,— «Пир» и «Апология Сокра­та». Платоновское «Государство» и ксенофонтовское «Воспитание Кира» тоже написаны антагонистами. Недаром Платон в «Законах» счел выдумкой воспитание Ки­ра по Ксенофонту. Соперничество здесь было налицо. И чрезвычайно примечательно, что Платон и Ксенофонт, оба, вспоминая о Сократе, нигде никогда не упоминают друг о друге.

Любопытен и такой факт. У Платона нигде нет ни­какого упоминания о великом философе-материалисте Демокрите, который был ровесником Сократа и умер в 370 году, то есть когда Платон был в расцвете творче­ских сил. Он написал более семидесяти сочинений и был «первым энциклопедическим умом среди греков» философом, математиком, физиком, теоретиком музыки и поэзии, физиологом, медиком. Уважая идеи и личность друг друга, эти соперники никог­да не опускались до взаимного порицания, насмешек или бранной критики. Они вежливо молчали, делая вид, что каждый из них является единственным глашатаем исти­ны» (по материалам А.Лосев, А.А.Тахо – Годи. Платон// Платон. Аристотель).


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 7; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.062 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты