Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Quot;Таинственная смерть актрисы ". 2 страница




Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

Своего вскормленника обе женщины, казалось, любили одинаково, ребёнок же переходил от одной к другой совершенно с одинаковым равнодушным взглядом странных, не по детски вдумчивых серьёзных глаз.

Этот ребёнок со своими кормилицами занимал на пароходе две отдельных каюты первого класса. В одной из них стояла его колыбелька, в виде большой корзинки на высоких ножках, сплетённая из позолоченной проволоки, с пологом из брюссельских кружев поверх пурпурных шёлковых занавесок и с такими же красными простынками из тончайшего голландского полотна, окаймлённого широкой ручной вышивкой. Колыбелька стояла на толстом пушистом ковре, на который вечером клалась кожаная подушка и мягкий плед для кормилицы, дежурившей возле ребенка. Другая кормилица спала в соседней каюте. Всего же лорд Дженнер, "с супругой и свитой", занимал девять кают первого класса и три каюты второго класса, в которых помещались кучер, маленький грум, два лакея, горничная и прачка, едущие из Англии.

Гермина как-то спросила лорда Дженнера, не боится ли он, что постоянная перемена молока при двух кормилицах может повредить ребенку.

Лео Дженнер ответил рассеянным тоном:

-- Мало ли что может случиться в путешествии. Морская болезнь действует на женщин различно и может испортить молоко одной из кормилиц. Что же делать тогда с маленьким Львом, здоровье которого не выдержит плохого питания? Поэтому я предпочел взять с собою двух кормилиц риску остаться совсем без кормилицы. Этот ребёнок имеет большое значение не только для меня, но и для семейства моей покойной жены, наследником земельных владений которых он является.

-- Я так и думала, Лео... Но в таком случае -- заметила Гермина, -- меня удивляет, как ты решился везти такое крошечное создание через океан... Не проще ли было оставить его в Англии, у твоей матери. Которая наверное души не чает в своём внуке...

Лорд Дженнер усмехнулся загадочной, холодно-насмешливой улыбкой. Но голос его прозвучал нежно:

-- Не забудь, дитя мое, что на Мартинике другая старуха-мать ждёт не дождётся своего первого внука. Я обещал ей привезти к ней сына её дочери, и потому-то мы едем в Сен-Пьер.

Так как лорд Дженнер ежедневно проводил по несколько часов в кабинете, запершись со своим секретарём, то у Гермины оставалось много свободного времени, которое молодая женщина, не умеющая забываться над книгой или увлекаться женскими рукоделиями, положительно не знала как заполнить. Раньше ей некогда было скучать, так как в свободное от театра время она занималась приёмом поклонников, или ездила по магазинам за покупками, или, наконец, каталась по берлинскому парку, щеголяя туалетами и рысаками на зависть берлинцам. Всего этого на пароходе, конечно, не было. Правда, кокетничать и здесь было с кем, ибо среди двухсот пассажиров первого класса нашлось бы десятка два мужчин, желающих поухаживать за молодой красавицей... Однако, как ни легкомысленна была Гермина, она любила, искренно и горячо любила "своего лорда", а потому не хотела, да и не могла бы кокетничать с кем-либо другим. Кроме того, непреложный инстинкт сердца подсказывал ей, что поведение, приличное для свободной "звезды" Резиденц-театра, было бы непозволительным для женщины, называющейся, хотя и не совсем серьёзно, леди Дженнер. Поэтому легкомысленная молоденькая актриса вела себя на пароходе с тактом и достоинством.



Но "достоинство" скуки не разгоняло, скорее, пожалуй, нагоняло. Для развлечения Гермина то болтала со своей горничной, то переодевалась по три раза в день, примеряя по очереди прелестные наряды, привезённые ей лордом Дженнером из Лондона, то, наконец, подсаживалась "поговорить" к кормилицам маленького Льва, которого обыкновенно выносили погулять на палубу между "ланчем" и "динером".



Правда, разговоры эти особенным оживлением не отличались, так как маленькая "белая" кормилица, Лия Фиоратти по имени, говорила только на древнееврейском да на итальянском языках. А так как Гермина о первом и понятия не имела, а по-итальянски знала только весьма ограниченное число слов, то разговаривать с Лией было для нее довольно затруднительно. Вторая же кормилица, мулатка Дина, немного хотя и говорила по-английски и по-французски, причём акцент затруднял понимание, но зато была чрезвычайно неразговорчива и предпочитала слушать болтовню Гермины, отвечая на её расспросы односложными восклицаниями.

Однажды утром лорд Дженнер встретил Гермину прогуливавшеюся по палубе рядом с молоденькой кормилицей, на руках которой сидел прелестный ребёнок в белой шёлковой распашонке, с красной шапочкой на кудрявой головенке, и молча, серьёзно и как бы задумчиво глядел куда-то вдаль...

Это был тот час, когда Лео Дженнер занимался со своим секретарем. Поэтому его неожиданное появление приятно удивило Гермину, она радостно подбежала к нему и весело заговорила:

-- Мне так скучно без тебя, Лео... Просто места себе не нахожу. Чтобы тебе взять меня к себе в секретари? Правда, "писать я умею весьма плохо, но зато я была бы всегда с тобой и так счастлива! Право, позволь мне сидеть возле твоего письменного стола. Я словечка не пророню и буду сидеть не шевелясь.

Слушая эту болтовню, лорд Дженнер заметно прояснился. Он молча оглянулся и повелительно кивнул головой красивой мулатке, пёстрый шёлковый платок которой виднелся в глубине коридора, ведущего вниз -- в каюты первого класса.

-- Я так рада, что ты вышел из своей каюты, мой Лео. Я положительно не знаю, что делать в твоё отсутствие. Переодеваться интересно только тогда, когда ты видишь моё новое платье или прическу... Я это только сегодня объясняла моей глупенькой Луизе. Это моя камеристка, Лео. Представь себе, она уверяет, что никогда не скучала бы на моём месте. Эта Луиза ужасная дурочка... Однако, я все-таки рада, что она поехала со мной, не то мне, право, не с кем было бы слова сказать на этом пароходе...

-- Однако же ты разговариваешь с Лией? -- произнес лорд Дженнер. -- А я и не знал, что ты понимаешь по-итальянски, -- добавил он, улыбаясь. -- Или, может быть, вы болтали на древнееврейском языке?

-- Бог с тобой, Лео! С чего это тебе пришел в голову такой вздор? Где мне говорить по-древнееврейски, когда я и жаргона-то не понимаю...

-- Однако ты же еврейка? -- серьёзно произнёс лорд Дженнер. Гермина громко засмеялась.

-- Ну, какая я еврейка... Я и заповеди Моисея только в школе выучила...

-- А говоришь ли ты по-итальянски, моя Геро? -- спросил лорд Дженнер.

-- Что это тебя так интересует моё знание языков? Уж не собираешься ли ты экзаменовать меня, Лео? Увы, тебе придется поставить мне плохую отметку, особенно из языков... По-французски я ещё, туда-сюда, могу болтать как и по-английски. По-итальянски же хотя и маракую кое-что -- в консерватории нас учили итальянскому языку ради пения, -- но это мне скоро надоело и я перестала ходить в этот класс, который, по счастью, считался необязательным для учеников драматических классов... Так я и осталась при нескольких "комнатных" словах. Как раз довольно для того, чтобы в итальянской гостинице не умереть с голоду или потребовать горячей воды для умывания... Но это ещё далеко недостаточно для разговора...

Однако я видел, как ты разговаривала с Лией, и даже весьма оживлённо? -- повторил лорд Дженнер, по-видимому, равнодушно, но стальной блеск его красивых глаз выдавал внимание, с которым он ждал ответа от Гермины.

Она беззаботно пожала плечами.

-- Знаешь, Лео, ты выражаешься не совсем правильно. Не оживлённо разговаривали, а говорила кормилица, я же слушала через пятое в десятое, одно, много два слова.

-- Но все же ты понимала кое-что? -- настойчиво произнёс лорд Дженнер. -- Что же она рассказывала тебе интересного?

-- По правде сказать, Лео, я плохо поняла, что такое болтала твоя молодая кормилица. Я спросила её, любит ли она своего вскормленника. И даже эту немудрёную фразу я старательно приготовила заранее, с помощью лексикона, который нашла в пароходной библиотеке. Не знаю, что и как поняла Лия из моих слов, только она принялась рассказывать мне что-то очень длинное, какую-то историю и должно быть прежалостную, так как у нее из глаз побежали слезы и мне стало её ужасно жаль... Скажи мне, Лео, ты видно спас её от нищеты, потому что она несколько раз повторяла твоё имя с особенным выражением.

На губах лорда Дженнера мелькнула та саркастическая улыбка, которой так боялась Гермина, но на этот раз она её не заметила, так как её возлюбленный поспешно отвернулся и затем произнёс, ласково поглаживая маленькую ручку свой спутницы:

-- Да, я действительно нашел эту бедную молодую женщину в тяжёлом положении.

-- В Риме? Не правда ли? -- живо перебила Гермина. -- Она все повторяла слово: Рома... Рома...

-- Да, в Риме, -- подтвердил лорд Дженнер. -- Она жила там в доме своего отца, учёного раввина.

-- И её соблазнил кто-то... Соблазнил и бросил? -- снова перебила Гермина. -- По крайней мере, я так поняла слова о любви и об обмане... Знаешь, слово изменник -- "традиторе" -- слишком известно по операм. Помнишь, в "Аиде" поют: "Родомес, ты изменил отчизне", -- смеясь пропела Гермина гробовым голосом.

Лицо лорда Дженнера заметно просветлело.

-- Да, дитя мое, -- продолжал он. -- Бедная Лия нашла своего Родомеса, который соблазнил её и бросил с ребёнком на руках, в полной нищете. Суровый отец прогнал девушку не только за её падение, -- он, вероятно, простил бы её проступок, если бы она сошлась не... с одним из столпов Ватикана, чуть ли не с кардиналом каким-то. Я не знаю имени этого соблазнителя, которого Лия никому никогда не хотела назвать. Я жил в это время в Риме вместе с моим родственником, бароном Моором Джевидом, и моей покойной женой. Однажды вечером, когда мы проезжали по какой-то узкой улице, под колеса нашего экипажа бросилась молодая женщина с ребёнком на руках...

-- О, какой ужас! -- воскликнула Гермина. -- Бедная девушка...

-- По счастью, мой кучер вовремя сдержал лошадей. Несчастную вытащили из-под колёс в обмороке и положили к нам в коляску. Когда она пришла в себя, леди Дженнер расспросила её и оставила у себя. Ребёнок Лии умер вскоре после этого, но так как тем временем родился мой наследник, то бедная Лия и просила позволения кормить ребёнка, рождение которого стоило жизни моей жене.

Гермина восторженно глядела на своего возлюбленного.

-- Какой ты добрый, Лео! Не всякий бы поступил так, как ты. Пригреть бедную покинутую это так великодушно... Но знаешь что я тебе скажу. Мне кажется, что бедная Лия, страстно любящая твоего сынишку, терпеть не может этой своей заместительницы. По крайней мене я так поняла из её слов. Она несколько раз точно предупреждала меня не доверять этой мулатке, называя её ведьмой, колдуньей и Бог знает ещё чем, и утверждала, что она погубит мою душу...

-- А... а... -- протянул лорд Дженнер. -- Ты поняла это, Геро?

-- Скорей догадалась, Лео. По правде сказать, опять опера помогла, на этот раз "Трубадур" Верди. Помнишь, там поёт хор: "старая, страшная ведьма-цыганка"... Ну, вот эти самые слова я услыхала из уст нашей Лии. Я, конечно, объяснила себе их её ревностью к своему вскормленнику, потому что, по правде сказать, я не нахожу ничего "страшного" в бронзовой кормилице. Напротив того, эта Дина кажется мне очень добродушной и милой женщиной, хотя разговорчивостью она и не отличается. Впрочем, она, вероятно, так же хорошо понимает по-английски, как и по-итальянски.

Лорд Дженнер весело улыбнулся.

-- Ну, нет... Дина понимает по-английски и прекрасно говорит по-французски, вернее, по-креольски. Хотя тебе, пожалуй, трудно будет понять без подготовки этот диалект, которым говорит на Мартинике не только простонародье, но отчасти даже и аристократия. Я даже попрошу тебя воспользоваться свободным временем и попрактиковаться здесь, говоря с Диной на её диалекте. Это прекрасная женщина. Она была молочной сестрой моей покойной жены, воспитывалась с нею вместе и уехала за нею в Англию, где и вышла замуж за нашего управляющего. Её ребёнок остался с отцом в замке Лоовуд, так как ему исполнилось уже семь месяцев и он может обойтись без матери. Она же сама вызвалась подкармливать маленького Льва, опасаясь, что у семнадцатилетней слабенькой Лии не хватит молока.

-- Как это хорошо, Лео... Сейчас видно, что в колониях ещё осталась преданная прислуга. В нашей старой Европе примеры подобной преданности уходят в область преданий.

Лорд Дженнер улыбнулся своей загадочной улыбкой.

-- Да, только благодаря Дине я спокоен за ребёнка. По правде сказать, с одной Лией и я ночей не спал. Здоровье её из рук вон плохо. Она никак не может оправиться после несчастных родов и до сих пор плачет по ночам о бросившем её кардинале. Я и то боюсь, как бы у неё не случилось чего с сердцем, которое, по уверению докторов, свидетельствовавших её перед отплытием, весьма и весьма плохо действует.

-- Ах, бедняжка, -- добродушно заметила Гермина и через пять минут позабыла о бедной Лии.

Не вспомнила она о своем разговоре с лордом Дженнером и на другое утро, когда увидела его за первым завтраком с озабоченным и мрачным лицом, при виде которого сердце Гермины замерло.

-- Что случилось, Лео? Ты нездоров? -- с испугом вскрикнула она, вставая с места, где им ежедневно подавала кофе для лорда и шоколад для леди собственная прислуга.

Лорд Дженнер успокоительно улыбнулся.

-- Не пугайся, радость моя. Я совершенно здоров, но у нас случилось маленькое несчастье с прислугой... Видно, не в добрый час рассказывал я тебе вчера о больном сердце бедной Лии. Она скончалась сегодня ночью от разрыва сердца.

-- Ах, Боже мой, как это ужасно! -- На глазах Гермины навернулись слезы. Лорд Дженнер привлек её к себе и нежно провёл рукой по её шелковистым волосам.

-- Вошедшая сегодня утром в свою каюту Диана -- она дежурила у колыбели ребёнка и всю ночь не видела Лии -- нашла свою заместительницу ещё в постели, несмотря на довольно поздний час. Досадуя на такую леность Лии, Дина принялась её будить. Но Лия была мертва.

Гермина глядела на говорящего широко-раскрытыми испуганными глазами, перед которыми невольно опустились красивые глаза лорда Дженнера.

-- Господи, как же это... -- растерянно повторила она. -- Как же никто не заметил раньше болезни этой бедняжки?

-- Дитя мое, ты не знаешь медицины. От разрыва сердца умирают незаметно и мгновенно.

Гермина тяжело вздохнула.

-- А мы с тобой в это время шутили и смеялись... Как это ужасно!

-- Такова жизнь, Геро, -- спокойно ответил лорд Дженнер. -- В сущности жизнь и смерть -- родные сестры и никто не знает, где кончится одна и начинается другая... Не волнуйся, моя Геро, и лучше порадуйся тому, что мы оба живы и здоровы.

Гермина тихо покачала головой.

-- Ты прав, конечно... Но всё же мне жаль этой бедной девочки. И как ужасна эта смерть именно теперь, когда, благодаря твоей доброте, Лия могла надеяться на спокойствие... Точно насмешка судьбы. Да, ты был прав, Лео, взяв двух кормилиц. Видно, сам Бог внушил тебе эту предосторожность, -- задумчиво добавила Гермина.

Красивое лицо лорда Дженнера дрогнуло, точно его кольнула острая ревматическая боль. Ни слова не говоря, он опустился на стул и принялся наливать себе чашку кофе своими выхоленными, белыми, чуть-чуть дрожащими руками.

 

IX. Похороны в море

 

Не успел лорд Дженнер в сопровождении Гермины выйти на палубу после первого завтрака, как к ним подошёл капитан парохода, прося позволения переговорить с "его сиятельством" о печальном событии и о необходимости поскорее покончить с погребением тела.

По счастью, в числе пассажиров нашелся католический миссионер, который и благословил покойницу перед погребением.

Лицо лорда Дженнера омрачилось. Подумав мгновение, он ответил как-то нерешительно:

-- Сколько помнится, умершая молодая женщина была еврейкой, -- справился, нет ли среди пассажиров кого-либо из евреев, который бы почитал молитву над телом своей единоверки. Ни одного нет. Католический патер выразил согласие помолиться о покойнице.

-- А не лучше ли обойтись без духовенства? -- спросил Дженнер. Капитан ответил с глубоким убеждением:

-- Нет, ваше сиятельство, опускать мертвое тело в воду без последней молитвы не годится... Это произведет удручающее впечатление на весь экипаж, и случись затем, ни приведи Бог, буря, вся команда будет кричать, что это -- кара Господня. Священника я уже предупредил. Он молится над телом покойницы.

По уходе капитана, лорд Дженнер с досадой топнул ногой.

-- Какая глупая история, -- проговорил он про себя, но так громко, что Гермина не могла не слышать его слов. -- Очень надо звать этого католического попа!

Гермина, желая успокоить его, поспешила сказать: Но мне кажется, что ты напрасно огорчаешься за покойницу... Я думаю, что её совесть не была бы возмущена присутствием католического патера, если бы даже почувствовала его присутствие. Скорей это доставило бы удовольствие бедняжке.

-- А ты почём знаешь? -- коротко и сухо спросил лорд Дженнер.

-- Я сидела на палубе с Лией во время последней бури. Когда все дамы так перетрусили, что лежали по каютам, как мёртвые. Испугалась по правде сказать, и я, но уйти вниз не захотела. В каюте было ещё страшней, по моему... И бедная Лия так же думала должно быть. Она сидела вот на той скамейке, возле мачты, и одной рукой крепко держалась за какую-то веревку, а другой всё крестилась... Раз двадцать, по крайней мере, перекрестилась она, шепча какую-то молитву. Я даже сочла её католичкой и была удивлена, когда ты назвал её еврейкой. Может быть, она даже крестилась в угоду своему возлюбленному. Не правда ли, Лео?

Лорд Дженнер слушал болтовню Гермины со странным выражением на лице. Вдруг у него вырвалось:

-- Да... пора было...

Вслед за этими словами красивый англичанин провел рукой по побледневшему лицу и, пытливо смерив взглядом улыбающуюся Гермину, спросил с притворным равнодушием:

-- Не припомнишь ли ты, Геро, когда ты видела набожность этой... бедной Лии Бы ли с нею ребёнок?... Гермина поспешила ответить:

-- О, нет, Лео, ребёнка не было наверху. Это было в дежурство Дины. Ты же сидел тогда запершись со своим секретарём. Ещё я подивилась тому, как вы можете писать что-либо при такой ужасной "трёпке", как говорит капитан.

-- Мы и не писали, -- все так же рассеянно ответил лорд Джен-нер, -- а проверяли сметы новых построек в Сен-Пьере. Что же касается набожности Лии, то мне было бы неприятно, если бы ребёнка с колыбели стали пичкать католическими предрассудками и суевериями.

Гермина сделала серьёзное лицо, гордясь своей догадливостью, и произнесла с уморительной важностью:

-- Я понимаю... Тебе, как протестанту, неприятно было бы, если бы твоего сына вздумали обращать в католичество. Но мне кажется, что беспокоиться об этом ещё рано: ребёнок так мал, что, конечно, ещё не мог бы понимать проповедей даже самого красноречивого патера.

Лорд Дженнер молча сделал несколько шагов по палубе и затем, остановившись перед Герминой, спросил её каким-то особенным, странно изменившимся голосом:

-- Почему ты думаешь, что я протестант?

-- Да ведь ты же англичанин, Лео... А сколько я знаю, все англичане протестанты. В Берлине у нас даже особая англиканская церковь, -- прибавила она.

Лорд Дженнер улыбнулся и ответил серьёзней, чем обыкновенно говорил с Герминой:

-- Однако, твои теологические сведения не особенно велики, моя Геро... Во-первых, не все англичане протестанты; не только между простым народом, но и между лордами немало католиков. Особенно в Шотландии и Ирландии. И мои предки были с незапамятных времен приверженцами католической церкви, но это ещё не значит, чтобы нынешний лорд Дженнер не мог принадлежать к... иной религии...

-- К иной религии? -- повторила Гермина. Широко раскрыв глаза. -- Какой же, Лео? Ах, Боже мой... Неужели же магометанской? -- прибавила она с внезапным испугом. -- Ах, Лео... это было бы ужасно... Я ни за что не захочу делиться тобой с другими женщинами...

Бедняжка чуть не плакала, скорчив такую жалобную гримасу, что лорд Дженнер уже совсем откровенно рассмеялся.

-- Как будто кроме христианской и магометанской нет других культов? А еврейство ты позабыла, хотя сама еврейка?

Хорошенькое личико Гермины выразило бесконечное удивление.

-- Но ведь ты лорд, а потому не можешь...

-- А лорд Ротшильд? -- улыбаясь, перебил её красивый англичанин. -- Разве он не еврей?

-- Ах, Ротшильды не в счёт! Настоящие же лорды, как ты, либо католики, либо протестанты, и уж, конечно, в еврейство не могут переходить, -- наивно болтала Гермина.

-- А почему не могут? -- поддразнивал её лорд Дженнер. Гермина задумалась на минуту.

-- Право не знаю... Кажется, есть закон, запрещающий христианам переходить в еврейство...

-- Да, такой закон есть, но только в России, а не в Англии, где всякий может верить во что ему угодно и как угодно.

-- Да, конечно... Об этом и я слыхала, но... всё же христианин и аристократ не может сделаться жидом... -- Гермина скорчила премилую гримаску презрительного сострадания.

Лорд Дженнер покачал головой.

-- Да, крепко вкоренилось предубеждение против еврейства, когда сами евреи, в сущности, презирают свою религию... и свою нацию, -- пробормотал он так тихо, что его собеседница не могла расслышать его слов. Но она поняла по выражению его лица, что он чем-то недоволен, и страшно забеспокоилась.

-- Ты не сердись на меня, Лео, если я наговорила глупостей, -- робко начала она. -- Знаешь, я не привыкла думать о таких скучных вещах... Но ты ведь не за ум меня любишь? Не правда ли, дорогой Лео?

И снова детская беспомощность этого юного создания растрогала сухого и холодного человека. Он оглянулся и, видя, что палуба пуста в эту минуту, привлёк к себе молодую женщину.

-- Ты не права. Я люблю тебя и за этот детский ум, который не сможет научить тебя измене, обману... и религиозным спорам.

-- Ах да, Лео... Мне право всё равно, католик ты или протестант. Я люблю тебя каким ты есть, и твой бог будет моим богом, как твоя родина -- моей родиной... Только люби меня и не гони от себя...

В холодных глазах лорда Дженнера блеснул огонёк истинного чувства. Безграничное доверие и слепая любовь этой девочки трогали его больше, чем он сам ожидал, а может быть даже и желал.

"Всякая глубокая привязанность может стать цепью", -- припомнились ему слова барона Джевида. -- "Берегись, Лео... Ты слишком серьёзно увлекаешься этой девочкой. Смотри, как бы она не помешала тебе отдаваться нашим планам", -- предупреждал его старший друг накануне отъезда.

В ответ молодой англичанин досадливо пожал плечами.

-- Я не ребёнок, Джевид, и сам знаю, до какой степени могу дозволить себе увлечение... Передо мной несколько лет сравнительного спокойствия, пока подрастёт ребенок, надзор за детством которого доверен мне. В эти годы я имею полное право подумать и о себе и отдохнуть возле женщины, которая мне нравится. Разве я колебался принести свою прихоть или страсть в жертву общим интересам, когда это было нужно?. Разве не исполнил я предписания верховного совета и, женившись на нелюбимой женщине, не прожил с нею четыре бесконечных года постоянного тяжёлого притворства? Но именно этим я заслужил немного отдыха в обществе любимой женщины, которая, к тому же, уже по своей наивности не представляет ни малейшей опасности для нашего дела, даже если бы мне не удалось присоединить её к нашему союзу... Не забывай, Джевид, что Гермина всё же еврейка и уже потому имеет права, если не на наше покровительство, то по крайней мере на наше снисхождение.

Лорд Джевид Моор в свою очередь пожал плечами, отказываясь от дальнейших споров, и поспешил закончить неприятный разговор дружескими пожеланиями успеха своему молодому приятелю.

Эти пожелания припомнились теперь лорду Дженнеру. Более чем когда-либо казалось ему, что душа избранной им молодой женщины всё ещё оставалась белым листом, на котором не трудно будет начертать то или иное слово, ту или другую религию...

Приближение одного из молодых офицеров парохода прервало размышления лорда Дженнера.

-- Капитан прислал меня предупредить миледи и милорда о том, что похороны назначены через час. Но если вы пожелаете проститься с покойницей, прежде чем её зашить в саван, то я позволю себе проводить вас в больничную каюту.

Лицо лорда Дженнера исказилось мгновенной судорогой.

-- Не охотник я до церемоний прощания с покойниками, -- брезгливо ответил он, -- Да, в сущности, умершая кормилица жила у меня в качестве прислуги, а потому...

-- Позволь мне заменить тебя, Лео, -- робко произнесла Гермина. -- Я не боюсь покойников... Мне кажется, что приличия требуют присутствия одного из хозяев на похоронах женщины, умершей на нашей службе...

Лорд Дженнер едва заметно улыбнулся, видя, как хорошо Гермина разыгрывает роль леди Дженнер, и обещал явиться самолично к началу похорон бедной Лии.

С глубоким волнением вошла Гермина в небольшую каюту. Здесь на одной из двух белых постелей лежала покойница, покрытая простыней, из-под которой виднелась только тяжелая черная коса, спустившаяся до самого пола.

У изголовья закрытой фигуры стоял молодой католический миссионер с бледным лицом и тонкими почти прозрачными руками, набожно сложенными на поношенной чёрной сутане. По обе стороны патера на высоких тумбочках горели восковые свечи, красное пламя которых казалось каким-то призрачным, исчезавшим в победоносном сиянии ярких солнечных лучей, врывавшихся в каюту сквозь иллюминаторы.

Завидя леди Дженнер -- все пассажиры считали Гермину законной женой богатого лорда -- миссионер почтительно приблизился к ней.

-- Ваше сиятельство, быть может, удивитесь, видя меня возле умершей молодой женщины, которая считалась еврейкой, -- начал он, невольно понижая голос в присутствии покойницы. -- Но бедняжка не раз откровенно беседовала со мной, и я знаю, что её душа стремилась к христианству и что только внезапная смерть помешала ей присоединиться к нашей святой римской церкви. Вот почему я и считаю своей обязанностью молиться за молодую женщину, умершую без покаяния и отпущения грехов, прося Господа принять её добрую волю за доброе дело и оказать милость грешной душе, так горячо жаждавшей света веры Христовой.

Сконфуженная этим обращением патера и не зная, что ему отвечать, чтобы не выдать своего еврейства и своего фальшивого общественного положения, Гермина пробормотала несколько несвязных слов и, подойдя к койке, осторожно отвернула простыню, закрывавшую красивую бледную головку умершей.

Гермина не могла оторвать взгляда от прекрасного бледного лица мёртвой, на котором появилось выражение, какого она никогда не видала на нём при жизни: выражения полного счастья и безмятежного спокойствия. На бледных губах Лии застыла улыбка, сгладившая горькую складку в углах рта, и прозрачные закрытые веки, опушенные длинными чёрными ресницами, казалось, трепетали вместе с красноватым пламенем восковых свечей. Этот трепетный красный свет скользнул по бледному лицу, придавая ему призрачную подвижность. Жуткое чувство шелохнулось в груди Гермины... Ей начало чудиться, что это застывшее лицо постепенно оттаивает, меняя выражение. Казалось, будто тонкие мёртвые губы чуть заметно шевелятся, произнося неслышные, ей одной внятные слова. И Гермина ясно слышит: "берегись... берегись...".

-- Чего? -- неожиданно вскрикнула "леди Дженнер" и пришла в себя при виде испуганного лица подбежавшего к ней миссионера.

-- Что с вами, миледи? Вид мёртвой напугал вас? -- заботливо произнес патер.

Через силу шевеля судорожно вздрагивающими губами, Гермина с трудом произнесла сдавленным, точно чужим голосом:

-- Уверены ли вы, что она не спит? Мне сейчас казалось, что её ресницы вздрагивают, а губы шевелятся...

-- Это оптический обман, вызванный освещением, -- ответил Гермине мужской голос, по которому она узнала судового врача, бывшего её соседом за табльдотом. -- Миледи может быть спокойна. Смерть в данном случае неоспорима...

-- Смерть от паралича сердца, не так ли? -- машинально спросила Гермина, опуская простыню на лицо умершей.

-- Мы, врачи, часто даём подобное название скоропостижной смерти, хотя, по правде сказать, это довольно неточно. В сущности, всякая смерть происходит от паралича сердца, причины которого бывают весьма разнообразны... Определить настоящую причину смерти, т. е. причину, произведшую паралич сердца, можно только путём вскрытия.

Простившись с покойницей, Гермина вышла на палубу и опустившись на первую попавшуюся скамейку, попросила капитана придти за ней, когда покойницу будут опускать в море.

-- Не лучше ли вам избежать этого зрелища, миледи, -- сочувственно произнёс капитан, глядя на побледневшее личико красивой молодой леди. -- Наши морские похороны волнуют даже нас, старых моряков, а тем более молодую леди...

-- Нет, нет... Я хочу видеть... Пожалуйста, предупредите меня и лорда Дженнера, конечно, -- повторила Гермина.

Через полчаса из больничной каюты два матроса вынесли на палубу какой-то длинный, неопределённой формы свёрток, обёрнутый в большой английский флаг.

Для того, чтобы покойник не сделался немедленной добычей морских хищников, его сначала обертывают сулемованной простыней, а затем зашивают в несколько войлоков, пропитанных сильно действующим ядовитым составом, острый запах которого сохраняется даже и в воде, отгоняя акул от тела. Этот войлочный гроб заворачивают в родной флаг усопшего, после чего привязывают к нижнему концу войлочного "гроба" тяжёлый слиток какого-нибудь металла или просто кусок камня, составляющего балласт, за неимением на купеческих пароходах ядер.


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 19; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2020 год. (0.022 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты