Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



IV. Китай 10 страница. С подавленным криком она отпрянула назад, но тут же вновь обрела свою угрюмую дерзость.




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

– Куда ты идешь, Анна?

С подавленным криком она отпрянула назад, но тут же вновь обрела свою угрюмую дерзость.

– Это мое личное дело.

– Ты не скажешь мне?

– Нет.

Фрэнсис почему-то успокоился и взглянул на все иначе: бесполезно удерживать ее насильно.

– Ты решила уйти от нас, Анна. Это очевидно. И что бы я ни сказал тебя нельзя заставить изменить твое намерение.

Она сказала с горечью:

– Вы поймали меня сейчас. Но в следующий раз вам это не удастся.

– Тебе не придется ждать следующего раза, Анна, – он вынул ключ из кармана и отпер калитку. – Иди, ты свободна.

Фрэнсис почувствовал, что она вздрогнула от изумленья, и почти ощутил на себе взгляд ее сумрачных горячих глаз. Потом, без слова прощания или благодарности, Анна прижала к себе узел и бросилась бежать. Ее бегущая фигура скоро затерялась в толпе на дороге.

Он стоял с непокрытой головой, и толпа непрерывно текла мимо него. Теперь исход превратился в беспорядочное бегство.

Вдруг крики сделались громче, и священник увидел в качающемся блеске факелов группу всадников. Они быстро приближались, прокладывая себе дорогу сквозь медленный поток пеших, задерживавший их. Когда они поравнялись с калиткой, один из всадников осадил своего взмыленного коня. В свете факела отец Чисхолм увидел полное невероятной злобы, похожее на череп лицо с узкими щелками глаз и низким покатым лбом. Всадник выкрикнул полное ненависти оскорбление и угрожающе поднял руку с оружием. Фрэнсис не шевельнулся. Его полная неподвижность, безразличная и отрешенная, по-видимому, привела того в замешательство. Мгновение он колебался, а сзади раздались настойчивые крики: "Вперед, вперед, Ваи… в Доуэнлай… они догоняют!"

С каким-то странным фатализмом Ваи опустил руку, сжимавшую оружие. Пришпоривая своего маленького конька, он наклонился в седле и злобно плюнул в лицо священнику. Ночь поглотила его.

На следующее утро, ясное и солнечное, колокола миссии весело зазвонили. Фу по собственному почину забрался на колокольню. Он раскачивал длинную веревку, взмахивая от восторга жиденькой бородкой. Большинство беженцев готовы были отправляться но домам, на всех лицах было ликование, и они ждали только напутственного слова священника. Все дети были во дворе, они смеялись и прыгали. За ними присматривали Марта и Мария- Вероника, ухитрившиеся сгладить свои разногласия настолько, чтобы стоять на расстоянии не более шести футов друг от друга. Даже Клотильда играла с детьми и была веселее всех, она подбрасывала мяч, бегала с малышами и негромко смеялась. Полли, выпрямившись, сидела на своем любимом месте в огороде и разматывала новый клубок шерсти с таким видом, будто ее жизнь всегда течет гладко и спокойно.



Когда отец Чисхолм медленно спустился по ступенькам крыльца, его радостно встретил Иосиф со своим пухлым младенцем на руках.

– Все кончилось, господин. Наян победил. Новый генерал – замечательный человек. В Байтане больше не будет воины. Он это обещает. Для всех нас наступил мир, – он нежно, торжествующе подбросил малыша. – Моему маленькому Джошуа не придется сражаться, он не увидит ни слез, ни крови. Мир! Мир!

Сердце священника почему-то сжалось от невыносимой печали. Он ласково ущипнул крошечную щечку ребенка, мягкую и золотистую, подавил вздох и улыбнулся. Все они бежали к нему – его дети, его люди, которых он любил, которых он спас, предав свои самые дорогие убеждения.



 

 

Конец января принес Байтаню первые пышные плоды победы. И для Фрэнсиса было большим облегчением, что тетя Полли избавлена от их лицезрения. Она уехала в Англию неделю тому назад и хотя расставание было тяжелым, он знал в глубине души, что для нее лучше уехать.

В это утро, когда Фрэнсис шел в амбулаторию, он размышлял о протяженности рисовой очереди. Вчера она растянулась во всю длину стены миссии. Вай в ярости от понесенного поражения спалил весь хлеб до последнего колоска на много миль вокруг. Сладкий картофель уродился плохо. Рисовые поля, обработанные одними женщинами, (мужчины и буйволы были забраны в армию) дали меньше половины обычного урожая. Всего было мало, и все было очень дорого. В городе цена на консервы выросла в пять раз. Цены ежедневно повышались.

Отец Чисхолм поспешно прошел в переполненное людьми здание. Все три сестры были там. У каждой была деревянная мерка и покрытый черным лаком ларь с рисом. Они были поглощены бесконечным зачерпыванием трех унций зерна, которое ссыпали в подставляемые миски. Он постоял, наблюдая. Его люди были терпеливы, они хранили полное молчание, но движение сухих зернышек наполняло комнату непрерывным шелестящим звуком. Потом Фрэнсис тихо сказал Марии-Веронике:

– Мы больше не можем так продолжать. Завтра мы должны уменьшить паек вдвое.

Хорошо, – она кивнула в знак согласия.

Напряжение последних недель отразилось на ней. Он подумал, что преподобная мать необычайно бледна. Она же не отводила глаз от ларя с рисом. Фрэнсис несколько раз прошел к наружной двери и обратно и пересчитал людей. Наконец, с облегчением увидев, что очередь редеет, он снова пересек двор и спустился в подвал, где хранились их запасы, чтобы пересчитать их. К счастью, два месяца тому назад он сделал заказ господину Чиа, и тот был добросовестно доставлен. Но запас риса и сладкого картофеля, которые у них употреблялись в большом количестве, был угрожающе мал. Отец Чисхолм стоял в раздумье. Хотя цены и были непомерно высоки, все же в Байтане пока еще можно было купить продовольствие. Внезапно он решился и впервые за всю историю миссии отправил телеграмму Миссионерскому Обществу с просьбой о вспомоществовании ввиду их критического положения.



Неделю спустя он получил ответную телеграмму:

 

"Выделение каких-либо денежных сумм для вас совершенно невозможно. Пожалуйста, не забывайте, что мы воюем. У вас войны нет и, следовательно, вы находитесь в чрезвычайно благоприятных условиях. Я поглощен работой в Красном Кресте. Наилучшие пожелания.

Ансельм Мили".

 

С лицом лишенным всякого выражения Фрэнсис скомкал зеленый клочок бумаги. В этот день он собрал все имевшиеся в миссии деньги и пошел в город. Но теперь было слишком поздно – уже ничего нельзя было купить. Рынок зерна был закрыт. В самых больших магазинах было выставлено ничтожное количество скоропортящихся продуктов: несколько дынь, редиска и мелкие речные рыбешки. Расстроенный, Фрэнсис зашел в миссию на Улице Фонарей, где долго разговаривал с доктором Фиске.

Потом, на обратном пути, он посетил дом господина Чиа, который принял его, как всегда, радушно. Они выпили чаю в маленькой конторе с решетками на окнах, пропахшей пряностями, мускусом и кедром.

– Да, – серьезно согласился господин Чиа, когда они всесторонне обсудили вопрос о нехватке продовольствия. – Это, конечно, причинит нам некоторые небольшие затруднения. Господин Пао отправился в Чжэкоу, чтобы получить известные гарантии от нового правительства.

– Есть у него какие-нибудь шансы на успех?

– О, все шансы на успех у него есть. Но, – добавил мандарин, – гарантии ведь не продукты, – и впервые в его словах Фрэнсис услышал что-то очень похожее на цинизм.

– Говорили, что в зернохранилище лежит много тонн запасного зерна.

– Генерал Наян взял с собой все до последнего бушеля[56]. Он выкачал из города все продовольствие.

– Но не может же он, – сказал Фрэнсис, хмурясь, – смотреть, как народ умирает с голода. Он ведь обещал людям всякие блага, если они будут воевать на его стороне.

– А теперь он деликатно выразил мнение, что некоторое незначительное сокращение населения может послужить на благо общества.

Они замолчали. Отец Чисхолм размышлял.

– Хорошо еще, что у доктора Фиске будут большие запасы. Ему обещали доставить их из миссии в Пекине три джонки провианта.

– А-а!

– Вы сомневаетесь?

Господин Чиа ответил, кротко улыбаясь:

– От Пекина до Байтаня две тысячи ли. А по дороге множество голодных людей. По моему недостойному мнению, мой весьма уважаемый друг, мы должны быть готовы к шести месяцам тягчайших лишений. Такие вещи случаются в Китае. Но какое это имеет значение? Мы можем исчезнуть – Китай останется.

На следующее утро отец Чисхолм был вынужден отказать всем пришедшим за рисом. Это причинило ему глубокую боль, но он вынужден был закрыть двери миссии. Он велел Иосифу написать объявление, что в случаях крайней нужды нужно сообщить свое имя в привратницкой, – он лично займется этими случаями. Вернувшись в дом, Фрэнсис принялся вырабатывать план нормирования продуктов для миссии. Со следующей недели он ввел его в действие. Дети сначала недоумевали, потом капризничали и, наконец, впали в какую-то растерянную понурость. Они стали сонными и после каждой еды просили добавки. Больше всего дети, по-видимому, страдали от недостатка сахара и крахмалистых веществ. Они заметно теряли в весе.

Из методистой миссии ничего не сообщали об ожидавшемся грузе продовольствия. Джонки должны были бы прибыть уже три недели тому назад, и тревога доктора Фиске была так сильна, что он уже не мог скрывать ее. Его общественная рисовая кухня была уже больше месяца закрыта. В Байтане люди еле таскали ноги и погружались в тяжелую апатию. Их лица потухли, движения стали замедленными. А потом началось и постепенно все усиливалось бесконечное переселение, древнее, как сам Китай. Мужчины и женщины с детьми безмолвно покидали город и направлялись на юг. Когда отец Чисхолм заметил этот симптом, сердце похолодело у него в груди. Ужасное видение стало преследовать его – он видел свою маленькую общину, изнуренную, ослабевшую, впавшую в окончательное бессилие, умирающую с голода. Глядя на медленную процессию, разворачивающуюся перед его глазами, Фрэнсис быстро понял, что надо делать. Как в дни чумы, он вызвал Иосифа, поговорил с ним и спешно отправил его со срочным поручением. На следующее утро после отъезда Иосифа отец Чисхолм пришел в столовую и приказал выдать детям по лишней порции риса. В кладовой оставался последний ящик винных ягод[57].

Он прошел вдоль длинного стола, оделяя каждого ребенка липкими, сладкими комочками. Этот признак улучшения питания всех приободрил. Но Марта, кося одним глазом на почти пустую кладовку, а другим на отца Чисхолма, растерянно пробормотала:

– Вы что-то узнали, отец? Что-то случилось, я уверена.

– Вы узнаете все в субботу, Марта. А пока передайте, пожалуйста, преподобной матери, что мы будем выдавать лишнюю порцию риса всю эту неделю.

Марта пошла выполнять его приказание, но нигде не могла найти преподобную мать. Это было странно. Весь этот день Мария- Вероника не показывалась. Она пропустила урок плетения корзин, который всегда бывал по средам. В три часа ее не смогли найти. Может быть, это было просто оплошностью. Однако вскоре после пяти Мария-Вероника пришла, как всегда, на дежурство в столовую. Она была бледна и спокойна и не дала никаких объяснений по поводу своего отсутствия.

Но в эту ночь Марта и Клотильда проснулись от странных звуков, доносившихся, несомненно, из комнаты Марии-Вероники. На следующее утро они испуганно перешептывались в углу прачечной, смотря в окно на преподобную мать, проходившую через двор. Она шла прямо, полная достоинства, но гораздо медленнее, чем всегда.

– Она, наконец, сломилась, – слова, казалось, застревали у Марты в горле. – Пресвятая Дева! Вы слышали, Клотильда, как она плакала ночью?

Клотильда стояла, крутя в руках конец простыни.

– Может быть, она узнала о крупном поражении немцев, о котором мы еще не слыхали?

– Да, да… это что-то ужасное, – лицо Марты вдруг сморщилось. – Если бы она не была проклятой немкой, мне, право, было бы жаль ее.

– Я никогда раньше не видала ее плачущей, – задумчиво сказала Клотильда, продолжая теребить простыню. – Она гордая женщина. Ей должно быть вдвойне тяжело.

– Гордыня до добра не доводит. Пожалела бы она нас, если бы мы сдались первыми? И все-таки я должна согласиться… Ба! Давайте-ка продолжим глаженье.

Рано утром в воскресенье маленькая кавалькада, спустившись с гор, приблизилась к миссии.

Предупрежденный Иосифом о ее прибытии, отец Чисхолм поспешил к привратницкой, чтобы встретить Лиучи и его трех спутников, которые прибыли из деревни Лиу. Он сжал руки старого пастуха так, словно никак не мог выпустить их.

– Вот это истинная доброта. Милосердный Бог благословит вас за нее.

Лиучи улыбался, простодушно радуясь теплому приему.

– Мы бы приехали раньше, но нам пришлось долго собирать пони.

С ними было около тридцати низеньких лохматых горных пони, но не оседланных, с большими двойными корзинами, прикрепленными ремнями к их спинам. Пони с удовольствием жевали сено, которое для них набросали. На сердце у священника стало легче. Он заставил мужчин закусить тем, что жена Иосифа уже приготовила в привратницкой и сказал им, что после еды они должны отдохнуть. Потом Фрэнсис нашел в бельевой преподобную мать, где она молчаливо выдавала недельный запас белья – простыни, скатерти, полотенца – Марте, Клотильде и одной из старших учениц. Отец Чисхолм больше не пытался скрыть свое удовлетворение.

– Я должен подготовить вас к перемене. Так как нам грозит голод, мы отправляемся в деревню Лиу. Там, уверяю вас, вы найдете настоящее изобилие… – он улыбнулся. – А вы, сестра Марта, прежде чем вы вернетесь, вы узнаете там множество способов приготовления баранины. Я знаю, вам там понравится. А что касается детей… это будет для них чудесными каникулами.

Сначала они были совершенно ошеломлены. Потом Марта и Клотильда заулыбались, поняв, что это нарушит монотонность их жизни, – их уже влекло и захватывало предстоящее приключение.

– Вы уж, конечно, думаете, что мы соберемся за пять минут, – добродушно проворчала Марта, впервые за много недель поглядывая на преподобную мать, словно ища ее одобрения.

Это был первый слабый жест, зовущий к примирению, но Мария- Вероника, стоящая рядом, не сделала ответного жеста.

– Да, вы должны поторапливаться, – отец Чисхолм говорил почти весело. – Малышей упакуют в корзинки, а другие будут поочередно ехать верхом и идти пешком. Ночи сейчас теплые и хорошие. Лиучи позаботится о вас. Если вы сегодня выедете, то через неделю уже будете в деревне.

Клотильда хихикнула:

– Мы будем похожи на какое-то египетское племя. Священник кивнул:

– Я дам Иосифу корзину моих голубей. Каждый вечер он должен выпускать одного, чтобы я получал сведения о вашем путешествии

– Как! – воскликнули одновременно Марта и Клотильда. – Разве вы не едете с нами?

– Я, может, приеду попозже, – Фрэнсис почувствовал себя счастливым оттого, что нужен им. – Но понимаете, кто-то же должен оставаться в миссии. Преподобная мать и вы обе будете пионерами.

Мария-Вероника медленно сказала:

– Я не могу поехать.

Сначала он подумал, что она все еще продолжает старую распрю и не хочет ехать с этими двумя, но взглянув в ее лицо, понял, что это что-то другое. Он сказал убеждающе:

– Это будет очень приятная поездка. Перемена пойдет вам на пользу.

Она покачала головой.

– Я должна буду, и очень скоро, предпринять более далекое путешествие.

Наступила длительная пауза. Потом, стоя очень тихо, она сказала без всякого выражения:

– Я должна возвратиться в Германию… чтобы распорядиться передачей нашему… ордену… моего имения, – она смотрела вдаль. – Мой брат убит в бою.

И до этого молчание было глубоким, теперь же стояла мертвая тишина. Ее нарушила Клотильда, разразившись неистовыми слезами. Потом Марта, словно зверь, пойманный в ловушку, невольно опустила голову в сочувствии. Отец Чисхолм в глубокой печали переводил взгляд с одной на другую. Потом он молча ушел.

Через две недели после прибытия путников в Лиу наступил день отъезда Марии-Вероники. Он все еще не мог в это поверить. По последним сведениям, полученным из деревни с голубиной почтой, дети были примитивно, но удобно размещены и ошалели от избытка здоровья и жизнерадостности на чистом горном воздухе. Отец Чисхолм имел все основания поздравить себя со своей находчивостью. Однако, когда они шли рядом с Марией-Вероникой к ступенькам причала, предшествуемые двумя носильщиками, которые несли ее багаж на длинных, положенных на плечи шестах, он чувствовал отчаянное одиночество.

Пока укладывали ее вещи в сампан, они стояли на пристани. Сзади них лежал город с его приглушенно-унылым ропотом. Перед ними на середине реки стояла готовая к отплытию джонка. Серовато- коричневая вода, плещущаяся в ее борта, сливалась вдали с серым горизонтом. Фрэнсис не мог найти слов, чтобы выразить свои чувства. Она так много значила для него, эта необыкновенная женщина, с его помощью, ободрением, дружбой.

Перед ними лежало будущее, которому не видно было конца, будущее, заполненное их общим трудом. А теперь она уходила от него, неожиданно, чуть не украдкой, уходила в дымку тьмы и тумана. Он, наконец, вздохнул и с усилием улыбнулся ей:

– Хоть моя страна и воюет с вашей, помните… я не враг вам…

Эти сдержанные слова, и то, что не было сказано, но скрывалось за ними, было так похоже на него, так напоминало ей все, чем она в нем восхищалась, что это поколебало ее решимость быть сильной. Она смотрела на его худощавую фигуру, худое лицо и редеющие волосы, и слезы затуманили ее прекрасные глаза.

– Мой дорогой… дорогой друг… я никогда не забуду вас, – она сжала ему руку и быстро вошла в маленькую лодчонку, которая должна была доставить ее на джонку. Он стоял на месте, опираясь на свой старый зонтик из шотландки, сощурив глаза от блеска воды, пока джонка не превратилась в пятнышко, уплывающее, исчезающее за краем неба.

Без ведома Марии-Вероники он сунул в ее багаж маленькую старинную статуэтку испанской мадонны, которую ему подарил отец Тэррент. Это была единственная ценная вещь, принадлежавшая ему. Мария-Вероника часто восхищалась ею. Он повернулся и медленно побрел домой. В саду, который она насадила и который так любила, Фрэнсис остановился, благодарный за мир и тишину, царившие здесь. Воздух был полон аромата лилий. Старый Фу, садовник, его единственный товарищ в покинутой миссии, подрезал кусты азалий, нежно ощупывая их руками. Фрэнсис почувствовал, что смертельно устал после всего, что ему пришлось пережить за последнее время. Еще одна глава его жизни закончилась: впервые он смутно почувствовал, что стареет. Фрэнсис сел на скамейку под индийской смоковницей, чьи вертикальные ветви укоренившись в земле, образовали шатер, и оперся локтями на сосновый стол, который тут поставила Мария-Вероника. Старый Фу, подрезая азалии, притворился, что не видит его, когда минуту спустя он опустил голову на руки.

 

 

Широкие листья индийской смоковницы по-прежнему укрывали его под своей тенью, когда он, сидя за садовым столом, перелистывал страницы своего дневника. Но руки, листавшие его, покрылись набухшими венами и слегка дрожали (ему это казалось странным обманом чувств). Конечно, старый Фу больше не наблюдал за ним, разве что сквозь какую-нибудь щелочку в небе. Вместо него два молодых садовника склонились над клумбой с азалиями, а отец Чжоу, его китайский священник – маленький, мягкий и скромный – шагал со своим молитвенником на почтительном расстоянии от него, следя за ним с сыновней любовью теплыми карими глазами. Августовское солнце пронизывало усадьбу миссии сухим светом, подобным искрящемуся золотому вину. С площадки для игр доносились счастливые крики играющих детей, возвещающие ему, что уже одиннадцать часов. Его дети или, вернее, поправился он с усмешкой, дети его детей…

Как несправедливо обошлось с ним время, пронеслось так быстро, нагромождая на него год за годом быстрее, чем он успевал распорядиться ими. Веселое красное лицо, пухлое и улыбающееся, всплыло перед ним над полным стаканом молока и нарушило его виденья. Отец Чисхолм притворно нахмурился, когда мать Мерси Мария приблизилась к нему, досадуя на это новое напоминание о его возрасте… опять ее хитрости и уловки и это нянченье…

Ему всего шестьдесят семь… ну, допустим, в следующем месяце будет шестьдесят восемь… это же пустяки… да он поздоровее многих молодых.

– Я же вам говорил, чтобы вы не носили мне эту гадость.

Она улыбнулась успокаивающе, – энергичная, суетливая, покровительственная.

– Вам необходимо это, отец, если вы упорствуете и собираетесь предпринять это длинное и ненужное путешествие, – она помолчала. – Я не понимаю, почему отец Чжоу и доктор Фиске не могут поехать одни?

– Не понимаете?

– Правда, не понимаю.

– Это весьма прискорбно, дорогая сестра, значит, ваш разум слабеет.

Она снисходительно рассмеялась и попыталась уговорить его.

– Я скажу Джошуа, что вы решили не ехать, да?

– Скажите ему, чтобы через час пони были готовы. Мерси Мария удалилась, сокрушенно качая головой. Отец Чисхолм снова улыбнулся, он испытывал сдержанный триумф человека, поставившего на своем. Потом старый священник стал пить свое молоко – теперь, когда она ушла, незачем было делать гримасу – и снова принялся неторопливо перечитывать свой дневник. В последнее время у него вошло в привычку вызывать перед собой воспоминания, перевертывая наугад потершиеся, с загнутыми уголками страницы.

В это утро первой датой, почему-то открывшейся ему, был октябрь 1917.

"Несмотря на то, что жизнь в Байтане стала легче, рис уродился хорошо, и мои милые малыши благополучно вернулись из Лиу, все последнее время я чувствую себя очень подавленным; однако, сегодня совершенно незначительное происшествие до нелепости обрадовало меня.

Я уезжал на четыре дня на ежегодную конференцию, которую папский префект счел нужным проводить в Сэньсяне. Сидя в своем медвежьем углу, я воображал, что мне не грозят подобные "пикники". В самом деле, мы, миссионеры, разбросаны так далеко друг от друга и нас так мало – всего лишь отец Сюретт, бедный преемник Тибодо, три китайских священника из Чжэкоу и отец Ван Дуин, голландец из Ракаи, – что, казалось бы, не стоит по такому поводу пускаться в долгое путешествие по реке. Но надо было "обменяться мнениями". И, естественно, я несдержанно высказался против "агрессивных методов обращения в христианство", рассердился и процитировал слова кузена господина Пао: "Вы, миссионеры, приходите к нам со своим Евангелием, а уходите с нашей землей".

Я впал в немилость у отца Сюретта, шумного священника, радующегося силе своих мускулов, которые он использовал для разрушения всех милых маленьких буддийских святынь, что были расположены на двадцать ли вокруг Сэньсяна, и который к тому же претендует на поразительный рекорд – он произносит пятьдесят тысяч благочестивых восклицаний за день!.

Когда я возвращался домой, меня одолело раскаяние. Как часто приходилось мне писать в этом дневнике: "Опять не сдержался. Дорогой Господи, помоги мне обуздать мой язык!" И они там в Сэньсяне считают меня страшным чудаком! Чтобы наказать себя, я отказался от каюты. Рядом со мной на палубе был человек с клеткой первоклассных крыс, которых он постепенно съедал на обед у меня на глазах. Вдобавок шел сильный дождь, на меня низвергались целые потоки воды, и мне, как я того и заслуживал, было отчаянно плохо. Потом, когда ни жив ни мертв, я сошел с судна в Байтане, я обнаружил на мокрой пустой пристани старую женщину, ожидавшую меня. Она подошла ко мне и, я увидел, что это была моя давняя приятельница, старая матушка Хсу, та самая, которая варила у нас во дворе бобы в жестянке из-под сгущенного молока. Она самая бедная, самая захудалая из моих прихожан. К моему удивлению, при виде меня ее лицо просветлело. Старушка быстро рассказала мне, что ей так не хватало меня, что она простояла тут на дожде последние три дня, ожидая моего приезда. Она преподнесла мне шесть маленьких церемониальных пирожных из рисовой муки и сахара, – не для еды, такие пирожные они кладут перед изображениями Будды, (подобные же реликвии и разрушает отец Сюретт). Трогательный жест… Какая это все-таки радость, когда знаешь, что хоть одному человеку ты дорог и необходим.

Май 1918. В это чудесное утро моя первая партия молодых колонистов отправилась в Лиу. Всего их двадцать четыре. Я могу добавить, что их по двенадцать человек обоего пола. Их отъезд сопровождался громадным энтузиазмом и множеством многозначительных замечаний и практических указаний нашей доброй матери Мерси Марии. Хоть я был страшно против ее приезда – все вспоминал Марию-Веронику и делал мрачные сравнения – она оказалась хорошей, умелой, жизнерадостной особой, к тому же для благочестивой монахини она изумительно разбирается во всем, что требуется молодоженам.

Старая Мэг Пэкстон, торговка рыбой из Кэннелгейта, бывало утешала меня и говорила, что я не такой уж дурак, каким кажусь; и я очень горд тем, что меня осенило заселить Лиу лучшей продукцией миссии святого Андрея. Здесь просто не хватает работы для моих становящихся взрослыми молодых людей. Было бы непростительной глупостью, если бы, вытащив их из канавы и дав им образование, мы снова с самыми благими намерениями толкнули бы их обратно. А Лиу тоже пойдет на пользу вливание свежей крови. Там обширные земли, живительный климат. Когда населения будет достаточно много, я дам им туда молодого священника. Ансельм должен будет прислать мне его – пока он этого не сделает, я прожужжу ему все уши своими приставаниями… Я устал сегодня и от волнений и от всех этих церемоний – эти массовые браки не шутка, а китайское церемониальное красноречие разрушает голосовые связки. Может быть, моя подавленность просто следствие физической усталости – мне очень нужно отдохнуть, я немного выдохся.

Фиске уехали в свой обычный шестимесячный отпуск. Они поехали к сыну, который теперь обосновался в Вирджинии. Мне не хватает их.

Как мне повезло, что у меня такие милые и деликатные соседи, я полностью осознал, узнав их заместителя, достопочтенного Эзру Солкинза. Шанфу Эзра не то и не другое. Это крупный человек с неизменно сияющей физиономией, сокрушительным рукопожатием и улыбкой, похожей на тающий жир. Раздавливая мои пальцы, он заорал: "Я сделаю все, чтобы помочь вам, брат, решительно все".

Фиске будут моими почетными гостями в Лиу. Но не Эзра… Не прошло бы и минуты, как он заклеил бы могилу отца Рибьеру бумажками с надписями: "Брат, спасен ли ты?" О, чтоб!..

Я ворчлив и раздражителен, это все этот пирог со сливами, который Мерси Мария заставила меня съесть за свадебным завтраком…

Я был по-настоящему счастлив, получив длинное письмо, датированное 10-м июня 1922 г., от матери Марии-Вероники. После долгих превратностей судьбы, тягот войны и унижений перемирия она, наконец, вознаграждена назначением на пост игуменьи Сикстинского монастыря в Риме. Это прекрасный старый монастырь их ордена, расположенный на высоком склоне между Корсо и Квириналом[58] и возвышающийся над Сапорелли и прелестной церковью святых Апостолов. Это очень большой пост, но она вполне достойна его. Мария-Вероника кажется довольной, умиротворенной… От ее письма на меня так повеяло благоуханием священного города – эта фраза вполне подошла бы Ансельму, который всегда был предметом моей нежной любви, – что я дерзнул составить некий план. В один прекрасный день, наконец, я получу уже дважды откладывавшийся отпуск для лечения, что тогда может мне воспрепятствовать съездить в Рим, вдоволь побродить по мозаичным полам святого Петра и в придачу повидать мать Марию-Веронику? Когда в апреле я писал Ансельму, поздравляя его с назначением ректором кафедрального собора в Тайнкасле, он в своем ответе заверил меня, что в ближайшие полгода я получу в помощь еще одного священника и что еще до конца этого года мне будет предоставлен отпуск, "в котором я так нуждаюсь".

Нелепая дрожь сотрясает мои выгоревшие на солнце кости, когда я думаю, что меня может ожидать такое счастье. Довольно! Я должен начать копить деньги, чтобы купить себе приличный костюм. Что подумает добрая настоятельница монастыря, если у безвестного коллеги, претендующего на знакомство с ней, сзади на штанах окажется заплата?..

17 сентября 1923. Просто с ума сойти! Сегодня приехал мой новый священник. Наконец-то у меня есть товарищ по работе. Это так хорошо, что просто не верится, что это правда. Хотя поначалу объемистые послания Ансельма вселяли в меня надежду, что это будет молодой крепкий шотландец (предпочтительно, чтобы он был веснушчатый и с соломенными волосами), последние его сообщения подготовили меня к тому, что новым отцом будет китаец из Пекинского колледжа. Мое извращенное чувство юмора побудило меня утаить от сестер приближающуюся развязку. Они целыми неделями готовились ухаживать за юным миссионером, приехавшим с родины, – Клотильда и Марта мечтали о чем-нибудь галльском с бородой, а бедная мать Мерси Мария молилась о том, чтобы он был ирландцем. Надо было видеть ее честное ирландское лицо, когда она влетела в мою комнату, вся багровая от ужаса.

– Новый отец – китаец!

Но отец Чжоу оказался замечательным человеком. Он не только спокоен и приятен, но в нем чувствуется необычайно напряженная внутренняя жизнь, что вообще является отличительной чертой китайцев. Во время моих редких паломничеств в Сэньсян я встречал нескольких китайских священников, и они всегда меня поражали. Если бы я не боялся быть напыщенным, я бы сказал, что хорошие китайские священники, по-видимому, сочетают в себе мудрость Конфуция с добродетелью и силой Христа.

И теперь в будущем месяце я еду в Рим… мой первый отпуск за девятнадцать лет. Я снова как холиуэллский школьник в конце семестра, колотящий по парте и распевающий:


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 2; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.026 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты