Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава вторая Обручение, коронация, брак 2 страница




Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

Впереди были танцы. После обеда придворный маршалок короля и оба гетмана Речи Посполитой распоряжались, чтобы для этого очистили место. И снова «король с царицей открыли танцы», в которых Сигизмунду III и Марине Мнишек «прислуживали» главные вельможи, в том числе канцлер Лев Сапега, а также торжествующий отец – сандомирский воевода Юрий Мнишек. Следующим, по знаку короля, должен был танцевать с царицей Мариной Мнишек московский посол Афанасий Власьев. Но он по-прежнему боялся дотронуться рукой до своей новой повелительницы: посол «из уважения к ней не согласился и говорил, что не достоин того, чтобы прикасаться к царице». Марина забыла о своем неучтивом кавалере и начала веселиться сама. Она продолжала танцевать и не стеснялась радоваться так, как могла радоваться молодая шляхтенка на королевском балу, где ей по праву принадлежала роль «королевы» и где на нее все обращали внимание. Ближе всего в этот вечер «московской царице» казалась королевна Анна, которая с церемонии обручения взяла на себя обязанности матери Марины Мнишек да и вполне подходила на эту роль. Царица Марина танцевала и с нею, и с королевичем (во время последнего танца из других присутствующих девиц только какая-то Осветимская решилась танцевать в паре с хелминским каштеляном). «Королевна и царица, возвращаясь от танцев на свои места, низко кланялись королю (царица кланялась ниже, чем королевна), а затем, придя на свои места, кланялись одна другой, садились в одно место». Конечно, если бы было возможно, эти танцы продолжались бы бесконечно. Ничего более яркого не происходило (да, наверное, и не произойдет) в жизни Марины Мнишек. И как же сурово распорядится ею судьба за то, что она, подданная польского короля, будет со временем считать себя его ровней!

Но все это будет потом, через несколько лет, а пока торжество движется положенным ему кругом от зенита к закату. В дело снова вступил сандомирский воевода Юрий Мнишек, он еще раз проявил родительскую волю и решил поблагодарить короля Сигизмунда III. Воевода обратился к дочери: «Марина, поди сюда, пади к ногам его величества, нашего милостивого государя, моего и твоего благодетеля, и благодари его за столь великие благодеяния и прочее…» Юрий Мнишек заставил дочь забыть, что она уже московская царица, и они оба «бросились к ногам его величества». Король оценил пылкий жест, но, в отличие от воеводы Юрия Мнишка, не забыл этикет: он встал, когда к нему подошла Марина Мнишек, потом поднял ее от своих ног, снял свою шляпу и снова надел ее, чтобы сказать речь.



Что нового мог он сказать ей в этот момент? Король Сигизмунд III еще раз поздравлял Марину Мнишек со вступлением в брак, с приобретением нового звания. Король внушал ей, «чтобы она своего мужа (так он выразился), чудесно данного ей Богом, вела к соседской любви и дружбе для блага этого королевства». Марину Мнишек, следовательно, ждала высокая миссия, значение которой король попытался объяснить ей: «Если тамошние люди (подлинные слова короля) прежде сохраняли с коронными землями согласие и доброе соседство, когда не были связаны с королевством никаким кровным союзом, то при этом союзе любовь и доброе соседство должны быть еще больше». В королевских словах Марина Мнишек должна была найти опору мыслям о деятельной любви к своему оставляемому отечеству и семье, благословившей ее на такой подвиг: «…Чтобы она не забывала, что воспитана в королевстве, что здесь Бог возвеличил ее настоящим достоинством, что здесь ее родители и близкие и дальние родственники, что она должна заботиться о сохранении доброго соседства между этими государствами и вести своего супруга, чтобы он своим дружелюбием, добрым соседством и готовностью оказывать услуги вознаграждал все то, что с любовью сделано ему нами, этим королевством и твоим отцом…» Король Сигизмунд III нашел самые проникновенные слова, говоря Марине Мнишек о необходимости помнить о страхе Божьем и чтить своих родителей, он убеждал ее, что «своему потомству, если Бог даст ей его, чего король желал ей», она должна была «внушать любовь к польским обычаям и вести его к хорошей дружбе с польским народом». Заключительная часть речи подействовала на Марину Мнишек особенно сильно. Когда король, сняв шляпу, перекрестил дочь сандомирского воеводы, будущая царица «заплакала и опять с отцом упала к ногам его величества».



Московский посол Афанасий Власьев вынужден был все это терпеливо сносить. Он попытался было возмутиться падениями царицы Марины к ногам короля Сигизмунда III еще во время танцев, но ему быстро объяснили, что, пока они находятся в Польском королевстве, Марина остается подданной короля. Зато «посол внимательно слушал, когда король говорил к царице». А что еще ему оставалось? Никакие его усилия оберегать государеву честь во время всей церемонии были просто не приняты, над ним то смеялись, то раздражались его поведением, короче, лицо, представлявшее московского царя, всего лишь терпели. У кого и был праздник в этот день, так это у хорошо повеселившегося и вдоволь натанцевавшегося короля, у Мнишков и их родственников, поразивших воображение всего Кракова небывалым действом.



В самом конце Марину Мнишек проводили к ее больной матери. Здесь, в женских покоях дворца, она выслушала еще «прекрасные наставления» королевны Анны. Когда король уехал, стали прощаться с послом (он просто «вышел в другую комнату», когда царицу увели для встречи с матерью). До порога дома Афанасия Власьева провожал воевода Юрий Мнишек, а дальше он поручил отвезти его до посольской квартиры своим друзьям. В знак особого почтения Афанасию Власьеву дали королевскую карету и сопровождение из королевских секретарей. Сам он, как показалось очевидцу, был «доволен внимательностью к нему», но ему пришлось закрыть глаза на следствия невоздержанности в застолье некоторых его спутников. Они «напились» и неприятно поразили соседей за столом тем, что «ели очень грязно, хватали кушанья руками из блюд». В свою очередь у потерявших бдительность дворян из русского посольства обнаружились свои поводы предъявлять претензии, «потому что наши негодяи, – писал один из присутствовавших на свадьбе Марины Мнишек поляков, – поотрезывали у них ножи, покрали у них лисьи шапки и две, кажется, шапочки, усаженные жемчугом, но посол приказал своим молчать» [73]. Видно, каждый в этот день веселился как мог, а послу предстояло выступить миротворцем и успокаивать своих спутников, ставших жертвами досадного воровства на пиру у сандомирского воеводы.

На следующий день, 23 ноября, посол Афанасий Власьев участвовал еще в одной церемонии, но теперь предусмотренной привычными дипломатическими порядками. Он был «в ответе» после первых приемов у короля Сигизмунда III 14 и 18 ноября. На Вавеле как будто уже не помнили о вчерашних тостах и веселье, равно как и о «московской царице». Начались обычные прения по поводу пропуска царского титула, а на самый главный вопрос в тогдашних отношениях Московского государства и Речи Посполитой – о союзе против турок – было обещано всего лишь «вести дальнейшие переговоры». Все это означало не слишком большое доверие короля, несмотря на только что прошедшую церемонию свадьбы Марины Мнишек.

Через день после свадебных торжеств, 24 ноября, Афанасий Власьев снова приехал в дом к сандомирскому воеводе Юрию Мнишку. Автор «Дневника Марины Мнишек» (видимо, это был шляхтич Авраам Рожнятовский, с этого времени фиксировавший ее историю) записывал, что «посол посетил дочь воеводы как царицу и государыню свою» [74]. Особенно радоваться этому посещению должны были ближайшие родственники Марины, которым были вручены подарки от царя Дмитрия Ивановича. Московский царь особенно почтил своего шурина саноцкого старосту Станислава Мнишка, прислав ему «саблю и меч, оправленные в золото и украшенные каменьями», а кроме того золотой кубок и дорогой нож. (Все-таки Борису Годунову удалось утвердить особую роль шурина при русском царском дворе.) Брату Марины Мнишек достались также дорогие собольи меха, «три черно-бурых лисицы» и «кречеты с золотым колокольчиком» (может, в воспоминание о прежних охотах в окрестностях Самбора?). «Достаточно соболей и жемчугов» было отдано матери и бабке «царицы».

Десять дней провела Марина Мнишек в Кракове. Еще раз ей суждено было стать предметом общего внимания, когда несколько дней спустя состоялась церемония награждения кардинала Бернарда Мацеевского кардинальской шляпой, или талером. Родственник Мнишков, недавно проводивший обряд бракосочетания Марины, был назначен чрезвычайным папским легатом (посланником). В приходской церкви нунций Клавдий Рангони (тоже один из главных сторонников московского царя Дмитрия Ивановича в Речи Посполитой) отслужил молебен и, по свидетельству отца Каспара Савицкого, «обнародовал отпущение грехов для всех верующих и молящихся о благосостоянии дочери воеводы Сандомирского». Присутствующая в этот момент в церкви Марина Мнишек, которую уже называли «великой княгиней Московской», воспринималась окружающими «точно королева». Кстати, и сама она, судя по записи в книге почетных гостей краковского Ягеллонского университета, уже подписывалась как «Марина, царица Московская». Для нее было специально освобождено место в церкви, и там, где она стояла, устроен балдахин. Все сенаторы Речи Посполитой, даже ее отец сандомирский воевода Юрий Мнишек, сидели «в некотором отдалении» от нее. Перед самой Мариной, как записал отец Каспар Савицкий, «на разостланном на земле ковре стояли знатные дамы и девицы, а несколько далее разные придворные, старосты и другие сановники». Ощущение всеобщего внимания было новым для Марины Мнишек. Но она быстро справилась с чувствами и вполне соответствовала своему царскому сану. Все это не могло не вызвать интереса окружающих. Вот только реакция на демонстративное представление жены царя Дмитрия была противоречивой: «Многие от столь пышного великолепия (которое, однако, некоторые не без основания почитали необходимым) ожидали важных последствий» [75].

На проводы Марины Мнишек 3 декабря 1605 года опять собралось немало краковской публики, заинтригованной всей этой историей. Множество людей, по свидетельству очевидца, «заполнили все вокруг такою плотною толпою, что едва можно было разглядеть отдельного человека» [76]. Марину Мнишек увозили в Прондик Белый (Промник – в латинской форме) – пригородное имение краковских кардиналов, в том числе Бернарда Мацеевского. Там она пробудет до двадцатых чисел января следующего, 1606 года. Официальная причина ее отъезда была названа Нери Джиральди в письме к тосканскому герцогу: «Дабы не находиться при свадьбе короля по причине порядка первенства шествий на этих церемониалах» [77]. На самом деле эти два месяца были нужны ее отцу воеводе Юрию Мнишку, чтобы завершить приготовления к поездке в Московское государство.

Свадьба короля Сигизмунда III, женившегося вторым браком на эрцгерцогине Констанции Австрийской, не могла не интересовать Марину Мнишек. Но ее новый статус накладывал известные ограничения. В отличие от московского посла, вернувшегося после проводов царицы в Краков, у Марины Мнишек не было полноценного права представлять Московское государство. Да и сам царь Дмитрий Иванович требовал через своего секретаря Яна Бучинского, чтобы после обручения царица придерживалась определенных правил. Это никак нельзя было совместить с участием в свадебных торжествах короля. В любом случае русская «царица» оказалась нежелательной персоной на королевской свадьбе, и второго триумфа судьба ей не подарила. Можно предположить также, что в головах гостей стали бы возникать неуместные сравнения Марины Мнишек и Констанции Австрийской. И кто знает, кому принадлежало бы первенство в таком споре? Одним словом, Марине пришлось довольствоваться рассказами своего отца, бывшего среди гостей на свадьбе у Сигизмунда III и наблюдавшего торжественный въезд королевской невесты в Краков.

Посол Афанасий Власьев представлял московского царя и на этом празднестве. Изображение русского посольства попало даже на так называемый «Стокгольмский свиток» – картину художника Б. Гебхарда, хранящуюся в Королевском замке в Варшаве. А. В. Лаврентьев, недавно опубликовавший фрагмент свитка с посольством Афанасия Власьева, справедливо заметил: «Посланник был вторично востребован, но уже не в качестве “заместителя жениха”, а официального представителя огромной державы». Все это давало Сигизмунду III «редкую возможность наглядно продемонстрировать многочисленным, в том числе и зарубежным, гостям степень своего влияния на московский трон» [78]. По окончании свадебных торжеств Афанасий Власьев покинул гостеприимный Краков 18 декабря 1605 года. Пришел черед выполнить самую ответственную часть его миссии: привезти царицу Марину Мнишек в Москву.

Царь Дмитрий Иванович быстро получил через «дворянина Липницкого» известие о состоявшемся обручении и, дождавшись подтверждения от посла, отправил новые подарки своей царице, а также треть всех денег, обещанных ранее воеводе Юрию Мнишку (отдельно деньги для подъема в дорогу были даны брату Марины – Станиславу Мнишку). В грамоте сандомирскому воеводе, отосланной 22 декабря 1605 года, «пресветлейший и непобедимейший монарх», император Дмитрий Иванович выражал свою «радость» и «удовольствие» по поводу совершившегося обручения. Он называл Марину Мнишек «наияснейшей императрицей», женой и приглашал своего тестя с гостями на церемонию в Москву, «дабы милость ваша… к нам поспешили с любезными и благоприятными гостьми, несмотря ни на какие расходы». Отправляя обратно курьера Липницкого, «Дмитрий друг и сын» (так по латыни подписано письмо) также написал письмо королю и известил об этом сандомирского воеводу [79].

Даже получив известие о состоявшемся венчании, царь Дмитрий Иванович не успокоился и торопил сандомирского воеводу с выездом из Кракова, чтобы довершить все дело свадьбы церемонией в Успенском соборе в Москве. В этот момент и начались знаменитые трения между тестем и зятем. Воевода Юрий Мнишек отговаривался тем, что не может получить денег и расплатиться с долгами купцам и самому королю, живет «с великим иждивением, с бесславием того недостатка, до которого теперь дошел, с подозрением людским, с потерею времени и, наконец, по причине такого огорчения, с ущербом своего здоровья». Он так «нуждался», что даже забыл поблагодарить своего благодетеля за подарки, переданные московским послом, и только в Рождество, 25 декабря 1605 года, исправил свою оплошность.

Вскоре, 3 января 1606 года, сандомирский воевода был утешен, он получил 300 тысяч злотых, еще 50 тысяч полагалось его сыну Станиславу Мнишку. Прибыли и новые подарки для Марины Мнишек, один дороже другого. Среди них украшение с образами Иисуса и Марии и их золотыми инициалами, «усыпанное алмазами». В свите Марины Мнишек сделали перечень присланным подаркам и скрупулезно подсчитали число алмазов; «с обеих сторон» их оказалось 96. Еще больше – «136 штук бриллиантов» насчитали на цепи из червонного золота. Царь Дмитрий Иванович не скупился и слал золото целыми слитками. Ему хотелось не просто поразить воображение Марины Мнишек, но скрасить ей тяготы предстоящего долгого путешествия. Присланные драгоценности и утварь должны были напоминать Марине о ее избраннике, которого она не видела уже почти полтора года (огромный срок в жизни молодой девушки). Поэтому среди подарков были «четки жемчужные» (на этот раз был отобран ровный жемчуг, «наподобие большого гороха») и украшенные жемчугом же «браслет с алмазами» и «золотой ларчик». Царь посылал своей жене бриллиантовый перстень и еще утварь, сделанную из золота. Каждый раз в дороге, останавливаясь для обеда, Марина Мнишек и ее отец могли использовать «таз и рукомойник золотые с искусными изображениями», любоваться на столе золотыми блюдами и тарелками, гиацинтовыми бокалом и солонкой [80].

Когда эти подарки царя Дмитрия Ивановича уже были на пути в Речь Посполитую, ему пришел ответный «рождественский подарок» – письмо сандомирского воеводы, полное не только процитированных жалоб на свое отчаянное положение, но и содержащее упрек в компрометирующем поведении московского самодержца! Подозрение воеводы вызвала несчастная дочь Бориса Годунова – Ксения, в которой он усмотрел чуть ли не соперницу своей дочери Марине. Сандомирский воевода просил царя Дмитрия Ивановича не давать повода для слухов, распространявшихся в Московском государстве и Речи Посполитой его недоброжелателями о том, что Ксения Годунова взята во дворец и является якобы наложницей царя. «И поелику известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, – писал Юрий Мнишек, – то благоволите, ваше царское величество, вняв совету благоразумных с сей стороны людей, от себя ее отдалить». Оговорка о том, что «люди самую малейшую в государях погрешность обыкновенно примечают и подозрение наводят», лишь усугубляла обвинительный подтекст предложения тестя (он верил в государеву «неосторожность» – точное слово, употребленное сандомирским воеводой). Разочаровало царя Дмитрия Ивановича и то, что Мнишек отказывался поддерживать сторону зятя в его прениях о титуле с польским королем. Юрий Мнишек отговаривался тем, что не мог, ради миссии дочери, рисковать отношениями с королем Сигизмундом III: «Я отдал дочь свою в замужство вашему царскому величеству и надеюсь через сие получить не только для своего дому, но и для всего отечества большую славу; какое для меня будет огорчение прийти в немилость у его величества короля, надеющегося верной от вашего царского величества дружбы!» [81]

За царя Дмитрия Ивановича в этой получившейся заочной переписке ответил его секретарь Ян Бучинский, не без вызова напомнивший 27 декабря 1605 года сандомирскому воеводе о том, что действия Речи Посполитой могут толкнуть московского царя в объятия ее заклятого врага шведского короля Карла: «Титулы же одному токмо обыкновению подлежат, и я опасаюсь, дабы в пользе всего христианства и отечества урон не воспоследовал; понеже не гоняясь за титулами, всею Москвою давно бы Карл завладел» [82]. Молодой, недоучившийся секретарь самозванца поучал сенатора Речи Посполитой! Но на стороне Яна Бучинского была особая доверенность московского царя, возложившего на него ведение самых деликатных дел. Поэтому Ян Бучинский платил патрону своей преданностью и без сомнений называл Дмитрия Ивановича цесарем, а Марину Мнишек «ее цесарской милостью». Он уверял, что не проходит и часа (и так до самого позднего вечера), чтобы «цесарь» Дмитрий Иванович не вспоминал про пана воеводу и его дочь – «цесареву». Он ручался в том, что их ожидают с радостью, и просил их выехать как можно скорее, несмотря ни на какие расходы. Да и сам царь Дмитрий Иванович, amicus et filius («друг и сын»), писал о том же 8 января 1606 года, попутно извещая о посылке своих послов к королю.

14 января 1606 года гонец Иван Безобразов привез царские грамоты королю Сигизмунду III и сандомирскому воеводе Юрию Мнишку. Никто и не знал тогда, что у скромного гонца была тайная миссия от бояр Голицыных и Шуйских. Марина Мнишек еще не приехала в Москву, а стрелы боярских интриг уже долетели до Кракова. Известие об этом сохранилось лишь в записках гетмана Станислава Жолкевского «О Московской войне». По его сведениям, гонец передал в Кракове литовскому канцлеру Льву Сапеге «поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных… что они думают, каким бы образом свергнуть его (самозванца), желая уж лучше вести дело так, чтобы в этом государстве царствовал королевич Владислав» [83]. Неизвестно, посвятил ли король в это дело сандомирского воеводу или решил не тревожить семью Мнишков, занятую предотъездной суетой. Во всяком случае для Сигизмунда III было выгоднее, чтобы воевода – напомним, его должник – получил неограниченный кредит в Московском государстве.

Но имя королевича Владислава – как возможного претендента на московский престол – прозвучало. В первый, но, как мы увидим, не последний раз. Сведения, полученные от гонца Ивана Безобразова, позволили королю лучше оценить те опасности, которые могли подстерегать его подданных, путешествующих в свите Марины Мнишек в Московское государство, и не откликаться на формальное приглашение, сделанное ему царем Дмитрием Ивановичем. Вместо себя представлять Речь Посполитую король пошлет малогощского каштеляна Николая Олесницкого (женатого на Малгожате Тарло, сестре матери Марины Мнишек) и велижского старосту Александра Госевского (врага «москвы», посвященного в тайну миссии Ивана Безобразова). Московский гонец получил нейтральный ответ короля, из которого трудно было определить, что же на самом деле думал Сигизмунд III о неожиданно открывшемся плане новой унии государств, но уже не при посредничестве сомнительного «царика» и его подданной Марины Мнишек, а с помощью передачи престола в Московском государстве королевичу Владиславу. Король Сигизмунд III тайно передал гонцу Ивану Безобразову: «Что ж касается до королевича Владислава, то король не является властолюбцем и желал бы сына своего склонить к такой же умеренности». Видно было, что король Сигизмунд III не доверял никому и решил посмотреть, как будут развиваться события.

15 января 1606 года посол Афанасий Власьев, поджидавший приезда царицы Марины Мнишек в Слониме, встретился с посланцем воеводы Юрия Мнишка и узнал, что в очередной раз их отъезд отложен: «что вы, по своему договору, з дочерью своею, с великою государынею нашею цесаревою из двора не выехали». Сандомирский воевода в своем «листе» писал, что выедет 8 января, но потом не сдержал и это обещание. Посла обижало и то, что ему не сообщали, по какой точно дороге поедет царица. В результате он написал ответную грамоту, полную укоров за промедление: «И яз, вычетчи ваш лист, не токмо что серцем и душею скорблю и плачю о том, что все делаетца не по тому, как вы со мною договорились и как к цесарскому величеству, по вашему договору, писано; и великому государю нашему, его цесарскому величеству, в том великая кручина, и чаю, надо мною за то велит опалу свою и казнь учинити, что вы долго замешкались и к его цесарскому величеству с великою государынею нашею цесаревою не едете и прямые ведомости цесарскому величеству от вас нет, как великая государыня наша цесарева на рубеж и к Москве будет». Посол Афанасий Власьев торопил приезд царицы Марины Мнишек, требовал отставить «всякие причины и вымолки», чтобы «цесарева» ехала прямой дорогой, никуда не заезжала и не жалела лошадей. Такая спешка была вызвана желанием поспеть с приездом в Москву «кончее за неделю до масленицы» [84], до которой оставалось еще пять с половиной недель. Власьев понимал, что ему надо успеть исполнить свою миссию до начала Великого поста, во время которого невозможны были никакие брачные и коронационные торжества в Москве. Но, видимо, понимал это и сандомирский воевода Юрий Мнишек, оттягивавший отъезд в надежде все-таки получить от папского престола давно запрошенное разрешение на исполнение Мариной Мнишек некоторых православных обрядов.

Кроме затруднений с отъездом царицы Марины Мнишек ничто не омрачало отношений царя Дмитрия Ивановича со своими родственниками. Но и эту неприятную миссию – торопить их с поездкой в Москву – царь поручал своим слугам. А те обозначали для семьи Мнишков степень «кручины» их новообретенного сына и зятя. Посол Афанасий Власьев переслал в Москву «шлюбный перстень», полученный от Марины Мнишек при обручении (об этом его зачем-то спрашивал воевода Юрий Мнишек), а также «парсону» – очевидно, портрет царицы. Все это были уже весомые признаки того, что дело идет к коронации Марины в Москве. Поэтому 23 января, едва только получив заверение воеводы Юрия Мнишка о непременном выезде из Кракова 8 января (на самом деле этот срок сдвинулся позже еще на две недели), царь Дмитрий Иванович написал благосклонное письмо тестю и уведомил его об отправке бояр для встречи их на границе. В царской грамоте, написанной по-польски, Марина Мнишек называлась уже женою: «Уведомившись о благополучном выезде к нам пресветлейшей цесаревы, супруги нашей, не только мы чрез то великую радость получили, Господа Бога прося, дабы в том путешествии ее благословил; но также послали ясневельможных бояр наших: Михайла Александровича Нагово, наместника Велико-Пермского и Костромскаго, князя Василья Михайловича Мосальского, дворецкого нашего, великого губернатора Северской земли и наместника Нижнего Новгорода, дабы на границах государств наших государыню цесареву, именем нашим, поздравили и приняли, а потом с надлежащим почтением в престольный град наш препроводили»27. Выбор бояр для встречи царицы Марины Мнишек не случаен. Один из них – «родственник» матери царя Дмитрия Ивановича, а другой – его ближайший сторонник, названный «губернатором Северской земли» – той самой, которую предполагалось передать в совместное владение королю Сигизмунду III и воеводе Юрию Мнишку. Для большего почтения сенатора Речи Посполитой Юрия Мнишка, его друзей и родственников боярам даны были наместнические титулы, с которыми обычно они отправляли дипломатические поручения.

Однако боярам Михаилу Нагому и князю Василию Мосальскому еще долго пришлось дожидаться приезда Мнишков в Московское государство. Царица Марина вместе со своим «двором» выехала из Прондика 26 января. Путь ее лежал сначала в родной Самбор. В это время сандомирский воевода Юрий Мнишек завершал свои дела в Кракове, где 28 января получил от секретаря царя Дмитрия Ивановича Яна Бучинского очередной вклад в 6 тысяч золотых дублонов [85]. Ян Бучинский добился наконец официального королевского согласия на проводы Марины Мнишек в Москву. В «ответе» из королевской канцелярии на просьбу царя Дмитрия Ивановича, выданном Яну Бучинскому в январе 1606 года, говорилось: «О том, что государь его милость великий хочет у короля его милости, чтоб поволил пану воеводе сендомирскому дочь свою девицу Марину в жену государю его милости, и велел бы отпровадить ее до государя его милости; и король его милость, с любви и милости своей братцкие к великому государю его милости не токмо что поволил, но еще сам собою и с королевичем Владиславом, сыном своим любимым, и с королевною шведцкою, сестрою своею радость ей милости панны воеводенки сендомирской украсить [изволил]» [86]. В публикацию этого ответа в «Собрании государственных грамот и договоров» вкралась неточность, из-за которой всю фразу можно понять как желание короля вместе с королевичем украсить своим присутствием в будущем свадьбу («радость») царя Дмитрия Ивановича и Марины Мнишек в Москве. Однако в польском тексте прямо упоминается акт венчания Марины Мнишек, состоявшийся в ноябре 1605 года, на котором и присутствовал Сигизмунд. Для сандомирского воеводы, которому в «ответе» из королевской канцелярии обещалась полнейшая поддержка («о чем толко ласки королевской ищет, или о чем побьет челом, то все получит»), настала пора действовать, и он поспешил вслед за дочерью в Самбор.

1 февраля, на праздник Сретения, Юрий Мнишек вместе с Мариной Мнишек были у обедни в Дембовицах. Отец Каспар Савицкий в своем дневнике оставил свидетельство о самостоятельном, если не сказать своенравном, поведении русской царицы (он, впрочем, очень корректно с точки зрения Речи Посполитой называет ее без царского титула лишь «великой княгиней Московской»). Марина Мнишек, в отличие от своего отца, не пошла на исповедь к отцу-иезуиту Каспару Савицкому, а «предпочла исповедоваться у священника светского, что случилось совершенно вопреки общему ожиданию». Потом выяснилось, что в этом жесте не было ничего обидного для специально назначенного в Москву представителя иезуитов. Просто самой Марине Мнишек хотелось сохранить прежние доверительные отношения с отцами-бернардинцами. Их она, как писал сам отец Савицкий, «преимущественно желала иметь в своей свите». Видимо, ей было нелегко сразу переменить свою жизнь и она пыталась держаться за то, что связывало ее с таким близким и дорогим прошлым. «С самого детства, вместе со всем своим семейством, – замечал отец Каспар Савицкий, – она привыкла в делах духовных обращаться к бернардинцам. Некоторые из них были назначены, чтобы присоединиться в путешествие» [87].

К 10-11 февраля царица Марина Мнишек и ее отец вернулись в Самбор, и опять начались долгие сборы и проводы, так сильно беспокоившие царя Дмитрия Ивановича. Он слал одну грамоту за другой. К сандомирскому воеводе, по записям «Дневника Марины Мнишек», приезжали «пан Дембицкий, Склиньский, пан Горский», не считая обычных московских гонцов, привозивших письма. Наконец в дело вступил сам посол Афанасий Власьев, вернувшийся с дороги, из Слонима в Самбор, чтобы лично сопроводить царицу Марину Мнишек в Москву. Он передал «приказание царя и его великие сетования по поводу задержки» [88]. Но даже послу еще пришлось подождать дней десять, прежде чем 2 марта 1606 года наконец-то произошло то событие, которого уже заждался царь Дмитрий Иванович. «Воевода с царицей» пустились в «московскую дорогу». Конечно, они были недовольны распутицей, тем, что некоторым из «близких панов», собравшихся в Москву вместе с Мнишками, пришлось нагонять их уже по дороге. Их путь лежал из Самбора в Люблин, где они пробыли с 8 по 14 марта, потом в Слоним, куда они приехали на Страстной неделе 24 марта и где отпраздновали католическую Пасху 26 марта, после чего двинулись дальше к Несвижу, где 30-31 марта были гостями виленского воеводы Николая Кшиштофа Радзивилла-Сиротки [89].

В Люблине царица Марина Мнишек с отцом получили письмо царя Дмитрия Ивановича, написанное еще 28 февраля 1606 года. «Пресветлейший и непобедимейший монарх» звал своих родственников, желая, чтобы они «по требованию нашему, а обещанию своему, в сей мясоед к нам прибыть могли». Но царь Дмитрий Иванович уже не надеялся, что осуществится первоначальный план приезда Марины Мнишек до начала Великого поста. Он предупреждал об опасностях дальнейшего промедления: «ибо потом умедля, опасный к нам приезд ваш будет; и ежели Смоленск прежде Пасхи миновать изволите, то легко усмотрите». Поэтому он соглашался с воеводой Юрием Мнишком, предлагавшим, в качестве компромисса, побыть где-то недалеко от Москвы во время православного Великого поста. Для этих целей царь Дмитрий Иванович распорядился приготовить «для государыни цесаревой и приятелей» двор в Борисове (рядом с Можайском), всего в восемнадцати милях от Москвы (в одной польской миле считали пять верст). Кроме того, «Дмитрий, друг и сын», извещал тестя, что отправил ему деньги для отдачи королю (об ожидании уплаты этого долга сам король Сигизмунд III писал царю Дмитрию Ивановичу), а также еще «несколько десятков тысяч» на проезд [90]. «Пять тысяч червонных злотых» были тогда же, 28 февраля 1606 года, посланы с секретарем Яном Бучинским для отдачи «наияснейшей панне» Марине. Царский секретарь, выехавший из Москвы, получил наказ оказывать «всевозможные услуги» Марине Мнишек, «сохраняя честь величества нашего во всем и наблюдая, дабы везде по наказу нашему, как на месте пребывания, так и в пути поступаемо было». Царь Дмитрий Иванович опять поручил неприятные дела другим, заставив своего секретаря в известной мере «надавить» на воеводу Юрия Мнишка и напомнить ему, «дабы поспешал и не дожидался, пока путь испортится; ибо ежели застигнет его распутица на дороге, то никак не удобно будет ему от Смоленска сюда приехать». Одновременно Дмитрий отправил еще письмо своему шурину саноцкому старосте Станиславу Мнишку, приезда которого ожидал прежде остальных («потому что нас не столько беспокоить будет медление господина воеводы, когда вас будем иметь у себя»). Станислава Мнишка царь также просил поторопить отца, чтобы тот успел приехать по зимнему пути, желая предотвратить возможные препятствия, «в рассуждении вод и других беспокойств для государыни цесаревы» [91].


Дата добавления: 2014-12-30; просмотров: 16; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.014 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты