Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава вторая Обручение, коронация, брак 3 страница




Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

Но в самый день выезда Марины Мнишек из Самбора 2 марта 1606 года царь Дмитрий Иванович, так и не имевший в Москве никаких сведений о походе Мнишков (кроме постоянных известий о переносе его сроков), не выдержал.

Он пишет воеводе Юрию Мнишку, наверное, наиболее резкое письмо за все время, которое они знали друг друга. Дмитрию стало очевидно, что воевода сможет прибыть только «едва после праздника Пасхи, спустя несколько недель». Раздосадованный, он дал волю своим чувствам и не стал скрывать самых тяжелых мыслей: «Сие приводит нас иногда к таковым мыслям, которые не были бы вам приятны, ежели бы мы не имели в виду вступление на наш престол и любовь пресветлейшей государыни, обрученной супруги нашей». Косвенно он дает понять, что устанавливает срок, позднее которого воеводе Юрию Мнишку вообще не имело смысла приезжать. Если бы он прибыл «по прошествии Троицына дни», что вполне могло случиться «для весьма трудных переездов и разлития вод, которые нескоро спадают», то «сумневаемся, дабы милость ваша нас в Москве застал; ибо мы с Божиею помощию скоро, по прошествии Пасхи, путь восприять намерены в лагерь, и там чрез все лето пребывать имеем». Угроза не была пустой: и царь, и воевода хорошо знали, что предстоит выполнить еще одно обязательство перед польским королем и папским престолом – относительно совместной войны против турок. Царь Дмитрий Иванович намекал, что не может отложить этого дела, иначе вина ляжет на самого воеводу Юрия Мнишка. Кроме того, «друг и сын», обычно не скупившийся на средства для поездки Мнишков и их свиты в Московское государство, стал почему-то ссылаться на невозможность боярам, которых он уже давно послал для встречи Марины Мнишек на границу, дальше доставать пропитание из-за великого голода. «Ежели они назад возвратятся, – писал царь Дмитрий Иванович, прекрасно знавший, что без его приказа они скорее действительно умрут с голода, чем покинут свою службу, – то великий стыд принуждены иметь будем» [92].

Тем временем Марина Мнишек, о которой так заботился ее супруг, отдыхала в Люблине после первых дней путешествия. Там она с отцом посетила иезуитскую коллегию, где им был устроен торжественный прием. Молодые клирики упражнялись в сочинении латинских речей и стихов, чем совершенно тронули «высоких лиц». Им повезло больше, чем монахам, ехавшим в свите Марины Мнишек. Чтобы «изъявить свою признательность» люблинским иезуитам, Марина потребовала к себе одного из них и, как записал отец Каспар Савицкий, «исповедовалась у него в том же храме, вслед за чем причастилась Св. Тайн» [93]. Следующая часть путешествия Мнишков от Слонима до Люблина, совпавшая с последними неделями поста (19 марта в Бресте отпраздновали Вербное воскресенье), должна была еще более наполнить смыслом дорожные размышления Марины на пути в Москву.



Но все же это была далеко не паломническая поездка. Мнишкам, находившимся под постоянным давлением посла Афанасия Власьева и царских гонцов, приходилось спешить – хотя бы для вида. Позднее воевода Юрий Мнишек жаловался на «господина Афанасия», «понуждающего нас перелететь к вам, не смотря, что сие и для женского пола несносно, и для меня, в рассуждении немалой моей болезни, тягостно» [94]. Как мы уже видели, Марина Мнишек умела проявлять твердость в церковных делах. Поэтому окончание Страстной недели и праздник Пасхи ее свита провела в молитвах в Слониме, а не на дороге в Москву. Попутно использовали это время для пополнения запасов, что делалось «по листам от пана канцлера литовского», то есть по приказанию Льва Сапеги [95].



Во время этого путешествия сандомирский воевода и получил отчаянное царское письмо, полное упреков (грамоты из Москвы от царя Дмитрия Ивановича достигали Мнишков примерно через десять дней). Царский тесть уже мог отчитаться о начатом походе в Московское государство, однако тон, который позволил себе его зять, не мог быть воспринят им иначе как оскорбительный. Все было так серьезно, что теперь уже сандомирский воевода писал о своем желании возвратиться назад! Царь Дмитрий Иванович это тонко почувствовал и уже 18 марта 1606 года отправил сандомирскому воеводе новое письмо, в котором не было и намека на то, что он не сможет дождаться приезда в Москву Марины. Царь писал в своей грамоте: «Опечалило нас письмо ваше, в коем вы сомневаетесь о нашей к вам благосклонности, и по-видимому имеете намерение возвратиться с дороги, не препроводя к нам светлейшей дщери вашей; мы, поелику сие было бы к вечному нашему безславию и удивлению целого света, желаем дабы вы сего не делали». «Дмитрий друг и сын» признавался в том, что писал через Денбицкого и Склинского «с некоторою досадою», но оправдывался, что всему причиной его пылкая любовь к Марине. И делал он это так обаятельно и искренне, что сандомирскому воеводе ничего не оставалось, как забыть свои обиды, читая такие, например, строки: «Однако Бог тому свидетель, любезнейший мой родитель, что сие происходило не от злого сердца, но от одной скуки и по любви к вашей дочери и дому вашему». Получив известие о выезде, писал царь, он стал совершенно счастлив и забыл все огорчения; теперь он посылает с этим письмом своего комнатного служителя Сигизмунда Казановского, который должен был подтвердить, что воеводу Юрия Мнишка ожидает самый щедрый прием: «И вам ничего иного не остается теперь ожидать от нас, как токмо признательной благодарности, радости, почитания, и награждения за прежние и теперешние издержки и труды ваши» [96].



Казановский отдал эту грамоту воеводе Юрию Мнишку на пути к владениям виленского воеводы 28 марта 1606 года, поэтому царица Марина Мнишек могла спокойно насладиться гостеприимством Николая Кшиштофа Радзивилла-Сиротки. О торжественной встрече, устроенной им в Несвиже 30-31 марта, написали и автор «Дневника Марины Мнишек», и отец Каспар Савицкий, ведший свой собственный дневник. К сожалению, монах-иезуит не мог интересоваться подробностями светских балов, он лишь бесстрастно зафиксировал то, с какими почестями провожала Марину Мнишек литовская магнатерия: «30 марта достигли города Несвижа, где воевода виленский принял в своем замке княгиню и воеводу сандомирского и два дня угощал их с большою роскошью, оказывая им всевозможное почтение» [97]. Это бесспорно свидетельствует о том, что и великий канцлер литовский Лев Сапега (по листам которого снабжался свадебный поезд Мнишков), и виленский воевода Николай Кшиштоф Радзивилл-Сиротка вполне сочувственно отнеслись ко всему делу, вероятно рассчитывая на дивиденды от поддержки Марины Мнишек. Оставляя в стороне политический план несвижского пира, можно еще вспомнить, что он стал последним торжеством в жизни Марины на ее родине. Дальше начиналась жизнь в той стране, царицей которой она так хотела стать и даже стала, но не больше, чем на несколько дней.

Было еще одно предзнаменование, которое могло бы остановить Марину Мнишек, если бы люди умели правильно прочитывать те знаки, которые потом воспринимаются не иначе как жест судьбы. 14-15 апреля, во время переправы через Днепр под Оршей, течением то и дело сносило наведенные мосты, так что люди два дня перебирались через реку. Но ведь переправа более чем двух тысяч человек (и почти такого же числа лошадей) была и в самом деле сравнима с небольшим военным предприятием. Поэтому ободряемые новыми письмами царя Дмитрия Ивановича, продолжавшего извиняться за свои упреки и славшего новые деньги на корм (на этот раз 35 тысяч злотых), участники свадебного поезда беспечно шли к московской границе, еще не зная, что ждет многих из них через какой-то месяц. 18 апреля 1606 года свадебный поезд переехал границу на реке И вате. Это «речка с наведенным мостом, – записывал автор «Дневника Марины Мнишек». – На границе никто не встретил поезда, только четыре москаля, людей знатных, которые послу Афанасию вручили грамоты и приветствовали царицу и пана воеводу» [98].

Приходилось привыкать к чужой стране, и давалось это не без труда. Отец Каспар Савицкий прочел целую проповедь, чтобы предостеречь соотечественников от неосторожного поведения, которое могло бы посеять недоразумения или, не дай бог, вражду с жителями Московского государства. Воевода Юрий Мнишек пошел еще дальше и, не надеясь укротить буйный нрав своих спутников одними увещеваниями, издал в дороге целый свод постановлений, чтобы также урегулировать возникавшие споры. Увы, бумажные правила ничего не могли поделать с жизнью. Можно представить себе жадный интерес, который обе стороны испытывали друг к другу, когда был снят запрет на свободное общение подданных Речи Посполитой и Русского государства. Не случайно встречавшие поезд Марины Мнишек четыре «боярина» с таким изумлением глядели на Каспара Савицкого, наверное, первого увиденного ими монаха-иезуита. Ему казалось, что «бояре» буквально вытаращили глаза от удивления и замучили его вопросами о том, какой он веры, какого сана и много ли еще в свите Марины Мнишек священников и монахов. Искренность и простодушие, если не умеешь ответить тем же, очень скоро кажутся назойливостью и скукой. Так и произошло с отцом Каспаром Савицким, который в конце концов прекратил беседу, не блиставшую привычным ему светским лоском и учтивостью.

Поезд Марины Мнишек вызывал неподдельное удивление у всех, кто видел его на пути от «литовского рубежа» до Смоленска, куда поляки и литовцы прибыли 21 апреля 1606 года. Уже говорилось о том, что в Московское государство приехало свыше двух тысяч человек. Но что это были за люди и как они выглядели?

До границы главным должен был считаться двор самого сандомирского воеводы Юрия Мнишка, в который вместе с рядовыми жолнерами и пехотой входило 445 человек. Двор царицы Марины Мнишек уступал ему и насчитывал 251 человек. В составе свадебного поезда выделялись еще дворы князя Константина Вишневецкого и коронного маршалка Адама Вольского, сравнимые по численности с двором Юрия Мнишка. Остальные знатные шляхтичи, в основном из числа родственников и свойственников Мнишков – Ян и Станислав Мнишки, Сигизмунд Тарло, Мартин (гофмейстер двора Марины Мнишек) и Юрий Стадницкие, Станислав Немоевский, – имели более скромную свиту. Необычный вид путешествующих шляхтичей в гусарских мундирах и сопровождавших их пеших слуг подчеркивался присутствием в поезде ксендза Франтишка Помасского, отца Каспара Савицкого и других священников. Но рядом – как обычно, под охраной посольского каравана – ехали восточные купцы с товарами. Довершали яркую картину музыканты, пугавшие встречных звуками своих труб и барабанов.

Со времени пересечения границы Московского государства поезду сандомирского воеводы Юрия Мнишка пришлось немного перестроиться. Первенствующая роль перешла к царице Марине Мнишек. Отныне все присутствовавшие в ее свите должны были понять, что именно она является центром всеобщего внимания.

В первый день в Московском государстве было отчего-то тревожно, поэтому, страшась непонятных «засад», отправили вперед несколько колясок и повозок. Царица и сопровождавшие ее женщины ехали в самом конце процессии, охраняемые гусарами и пехотой. Между тем следы приготовлений к встрече царицы были заметны. Автор «Дневника Марины Мнишек» записывал, что «на каждом ручье были приготовлены хорошие мосты, и так до самой Москвы». В селах, по русскому обычаю, проезжавших встречали священники с хлебом и солью «в знак расположения, прося о милости».

Первый ночлег в Красном, на дороге от границы к Смоленску, не понравился гостям («бедновато для первого раза»). Пришлось сандомирскому воеводе Юрию Мнишку вмешаться, чтобы увеличили содержание. Кроме того, на путешественников обрушилось весеннее ненастье, и если Марине Мнишек приготовили новую избу и давали отдельные оброки на весь двор, то всем остальным приходилось искать кров и пищу самостоятельно, а то и вовсе раскидывать палатки, утопая в грязи «почти по самые щиколотки». В следующий ночлег перед Смоленском ситуация повторилась. Только царица ни в чем не нуждалась, для нее опять приготовили новые «светелки», а остальные расставляли палатки.

Через день после того, как Марина приехала в Московское государство, состоялась первая торжественная встреча. Теперь Мнишков и всю свиту приветствовали не какие-то четыре рядовых пристава, как на границе, а двое давно ожидавших приезда царицы бояр и царских посланников – Михаил Александрович Нагой и князь Василий Михайлович Мосальский. Их сопровождала тысячная охрана, в которую также входили члены Государева двора. Все знатные москвичи пришли в избу, где остановилась царица Марина Мнишек, отдали ей царские грамоты и говорили речи, кланяясь до земли. Отдельно были отданы грамоты царя Дмитрия Ивановича воеводе Юрию Мнишку. Для царицы Марины были приготовлены 54 белые лошади. Кроме того, еще с зимы ее дожидались великолепные сани, украшенные царским гербом. Теперь, правда, они сделались совершенно ненужными.

Только с этого момента стала возрождаться надежда на повторение краковского великолепия, едва было не иссякнувшая в связи с не очень впечатляющим первым приемом свиты Мнишков при пересечении ими границы. Можно представить, с какой радостью царица с сопровождающими ее дамами пересела в присланные ей «три кареты с окнами, внутри обиты соболями, шоры бархатные». Нарядные дамы, сидевшие в комфортных каретах, теперь уже с интересом должны были рассматривать в открытые окна просторы нового отечества царицы Марины Мнишек.

Весь царицын поезд двинулся в путь под двойной охраной польских гусар и московских служилых людей. По двенадцати лучшим белым лошадям в одной упряжке издали можно было легко определить, где среди этих нескольких тысяч людей находилась карета новой московской царицы.

21 апреля царицын поезд остановился в Смоленске. Марине Мнишек предстояло еще одно испытание – встреча с ее новыми подданными, на этот раз в городе, о возвращении которого под руку Речи Посполитой мечтало не одно поколение польской шляхты. И вот теперь мечта, кажется, сбывалась. Со временем Смоленск было обещано возвратить королю Сигизмунду III. Пока же народ просто высыпал навстречу столь неожиданным гостям. Казалось, весь город встречал царицу, расположившись на стенах потрясающей своими размерами Смоленской крепости. Один из сопровождавших Марину Мнишек дворян записал позднее в своем дневнике, что «народу было до нескольких десятков тысяч, которые челом били и соболей дарили». Навстречу Марине вышло смоленское духовенство с образами Пресвятой Богородицы, «которые подавали ее величеству целовать». Кроме того, угощали хлебом и солью, к чему поляки уже начинали привыкать. Бояре, посланные царем Дмитрием Ивановичем, устроили обед для воеводы Юрия Мнишка и его близких. Царица же в это время «во дворе своем обедала».

Смоленский пир плохо повлиял на воеводу Юрия Мнишка. Он заболел, и из-за этого пришлось задержаться в Смоленске на некоторое время. Между тем свита воеводы с трудом управлялась в непривычных для нее московских избах. Пару раз едва не устроили пожар, причем один раз загорелось на кухне в доме, где останавливалась сама Марина. Но гораздо более неприятное происшествие случилось со слугой автора «Дневника Марины Мнишек». Некий пахолик запалил порох, «которым себе выжег глаза и лицо». Только потом (и не одному автору «Дневника Марины Мнишек») стало понятно: «И то, видно, было первое худое предзнаменование дальнейших наших неудач…» [99]

Недомогание пана воеводы не сказалось на обычном распорядке дня. В воскресенье 23 апреля отслужили католическую мессу. Немало смолян собралось посмотреть на невиданное зрелище. Люди толпились, ломая ограждения, и долго удивлялись звучавшей музыке.

Дорога от Смоленска до Москвы выглядела уже лучше, она была выровнена и замощена, однако даже при этом поезду царицы Марины Мнишек не удалось избежать несчастных приключений во время переправ через разлившиеся реки. Снова форсируя Днепр, потеряли нескольких слуг, утонувших в холодной весенней воде. Один из «товарищей» в роте саноцкого старосты так активно расчищал себе дорогу саблей, что отсек палец на руке своему приятелю. Все эти трагические случайности не могли не повлиять на настроение людей, остававшихся в свите Марины Мнишек. Дорога перестала казаться легкой и веселой, поляки с опаской переправлялись через многочисленные реки. К тому же начались задоры с «москвой». Инициаторами ссор выступали гости, слишком рано почувствовавшие себя хозяевами страны, которой они еще не могли узнать по-настоящему. «Так как наши сурово с “москвой” обходились, – замечал автор «Дневника Марины Мнишек», – назначили судей и записали правила. Но тех правил не исполняли…» [100]

Тем временем подготовка к встрече царицы в Москве была в самом разгаре. Царь Дмитрий Иванович не оставлял своим вниманием Мнишков, находившихся на дороге в Москву, и держал их в курсе всех приготовлений. Не доезжая Дорогобужа, царица и сандомирский воевода встретились с кравчим князем Борисом Михайловичем Лыковым, одним из самых заметных представителей аристократической молодежи, окружавшей царя. В привезенных им грамотах «царь радовался счастливому въезду пана воеводы и царицы, супруги своей, в государство свое, а также передал, что по надобности приказано обеспечить им любые удобства и что он сам с радостью ожидает их приезда». Посол Афанасий Власьев, покинувший Мнишков в Смоленске, успел доехать до Москвы и вернуться с новыми инструкциями царя Дмитрия Ивановича. Через него «царь просил, чтобы пан воевода, по меньшей мере, на ста лошадях приехал в Москву для того, чтобы устно обговорить приготовления к свадьбе и другие церемонии». Власьев, провинившийся в своем усердном стремлении заставить едва не «перелететь» царицу Марину Мнишек в Московское государство, привез новые «очень богатые подарки» от своего самодержца и немного смягчил отношение к себе. «Бриллиантовая корона и повязка на шляпу», очевидно, должны были направить мысли Марины Мнишек к будущей коронации. Не забыл супруг и о пристрастиях своей избранницы, послав ей «четыре нитки крупного восточного жемчуга, несколько десятков более мелких». В довершение пара золотых часов, «одни в баране, другие в верблюде», должна была помочь царице сосчитать часы и минуты, остававшиеся до встречи с царем Дмитрием Ивановичем.

28 апреля 1606 года царица Марина Мнишек и воевода были уже в Вязьме, где им пришлось познакомиться с православной Пасхой и принять участие в некоторых, связанных с ней обычаях. Станислав Немоевский записал, что «ее величество царица, приноравливаясь к обычаю земли, бояр, которые ее сопровождали, одарила парою крашеных яиц и вышитым платком от своей руки». Много должно было удивлять поляков. Из тюрем было выпущено немало узников, а «лучших» служилых людей «одарили очень красивым куском полотна». Но еще более поразило то, что несмотря даже на самое большое церковное торжество сопровождавшая их «москва» продолжала торопиться «и не хотела дать себе отдыха», чтобы как можно скорее исполнить царское поручение. В Вязьме воевода Юрий Мнишек, по предложению царя Дмитрия Ивановича, оставил дочь одну и вместе со своим зятем князем Константином Вишневецким и сыном Станиславом Мнишком поехал в Москву [101].

4 мая состоялся торжественный въезд в столицу сандомирского воеводы. Юрию Мнишку первому довелось испытать чувство триумфа, ожидавшее вскоре и его дочь (а заодно и привыкать к новому календарю, в соответствии с которым воевода вернулся на десять дней назад – в 25 апреля). Царь Дмитрий Иванович послал лошадей тестю и ехавшим с ним знатным родственникам. Из лошадей царской конюшни особенно выделялась одна, с богато украшенным золотым седлом, на которую сел сам «пан воевода». На подъезде к Москве Мнишка ждало несколько сюрпризов, приготовленных царем. Сначала он увидал ехавшего навстречу в гусарской одежде всадника, возглавлявшего значительный отряд из «самых знатных бояр и дворян московских», которых было «до полутора тысяч». Всадником, встречавшим польских друзей царя, был боярин Петр Федорович Басманов. Его гусарский костюм сразу должен был расположить гостей к ближайшему слуге царя. Дальше через реку Москву был наведен «диковинный мост», сделанный «изобретательно, без опор, только на одних канатах». Дальнейшая дорога в Кремль пролегала сквозь строй «всадников, довольно прилично одетых», стоявших в два ряда. Среди них встречались и «товарищи» из роты пана Матвея Домарацкого, которые давно служили царю. Да и сам царь Дмитрий Иванович, как оказалось, тайно был среди них.

В день приезда сандомирскому воеводе сначала дали отдохнуть и в знак расположения и приязни прислали богатые кушанья и напитки с царского стола. Еще один из близких к царю людей, князь Иван Хворостинин, приезжал «навестить пана воеводу и изъявить радость по случаю его приезда в государства его московские» [102].

5 мая 1606 года царица Марина Мнишек достигла Вязем и остановилась там на несколько дней. Это было символично, потому что селение Вяземы (ныне Большие Вяземы) было подмосковной резиденцией «правителя» Бориса Годунова, устроившего там свой дворец. В нем-то и должна была ожидать известий из Москвы Марина Мнишек, пока ее отец и брат окончательно обговаривали все церемониальные детали. Воевода Юрий Мнишек тем временем наслаждался великолепным царским приемом, достойным посла иностранной державы. Его торжественно проводили в Кремль, в царских палатах сандомирского воеводу встречал царь Дмитрий Иванович, сидевший «на троне в одеянии, украшенном жемчугом и драгоценными камнями, в высокой короне, со скипетром в правой руке». При этом присутствовали патриарх и весь Освященный собор, вся Боярская дума и все знатные дворяне. Воевода был допущен к царской руке и говорил речь. Его слова так растрогали царя Дмитрия Ивановича, что он, по словам одного шляхтича, присутствовавшего в воеводской свите, «плакал, как бобр» (эквивалент русского выражения – «лить слезы ручьем»). Самозваный царь не случайно дал волю своим чувствам. Сбывалась его мечта о женитьбе на польской шляхтенке. Сам факт торжественного кремлевского приема, когда воевода Юрий Мнишек целовал царскую руку и подходил под благословение московского патриарха, снимал многие подозрения и заставлял недоброжелателей спрятать свое недовольство. Но, как очень скоро окажется, ненадолго.

С этого времени царь Дмитрий Иванович погружается в какое-то экстатическое состояние веселья и свободы, причина которого очевидна – его подлинные чувства к Марине Мнишек. Он внимателен к своим гостям и изобретателен в развлечениях. Пиры, один богаче другого, сменяются представлениями и музыкой. Вот царь «угощает» гостей неизвестным им экзотическим «блюдом», принимая лапландцев, очень кстати прибывших на оленях со своими северными дарами. Вот гости наблюдают за раздачей «маслин» царским стольникам (не спутаны ли здесь маслины со сливами?). Все вместе слушают музыкантов, привезенных уже ставшим любимым шурином царя саноцким старостой Станиславом Мнишком. Станислав Мнишек и князь Константин Вишневецкий устраивают шуточные танцы перед царем. В конце вечера музыкантов щедро награждают, раздарив две тысячи злотых. Царь Дмитрий Иванович тоже много шутит, переодевается то в гусарское платье, то в московское. Гусарский костюм, как известно, он полюбил еще в Речи Посполитой, зато теперь в Москве царь имел возможность поразить всех роскошью своего парчового жупана и бархатной делии (плаща, подбитого мехом), «унизанной жемчугом и всякими украшениями». Как только веселые застолья стали приедаться (а во время одного из них воевода Юрий Мнишек даже почувствовал недомогание), решили поехать на охоту. И опять героем дня был царь, на глазах у своего тестя собственноручно убивший медведя. Точное описание этой охоты тоже сохранилось: «Там среди других зверей выпустили также медведя, которого, когда никто не смел первым с ним биться, сам царь, бросившись, убил с одного удара рогатиной, так что даже рукоятка сломалась. И саблею отсек ему голову. “Москва” радостно закричала, увидев это. Все обедали там же в шатрах» [103].

За всем этим непреходящим весельем могло даже показаться, что царь забыл о своей главной цели – приготовлениях к свадьбе с Мариной Мнишек. Но это, конечно, было не так. Даже проводя все дни в пирах, он несколько раз успел съездить к своей «матери» в кремлевский Вознесенский монастырь. Именно там должна была остановиться царица Марина по приезде в Москву. Инокине Марфе Нагой предстояло приготовить свою «дочь» к совершению таинства брака и научить ее обычаям царицыного двора. В Вяземы отсылались подарки – «8 очень богатых ожерелий, а также 8 кусков лучшей парчи». Туда же пригнали целый табун ногайских лошадей – бахматов, розданных Мариной Мнишек своим дворянам и слугам. Наконец, даже шатры, в которых царь пировал с воеводой Юрием Мнишком, отдыхая от охотничьих утех, остались на том же месте, потому что они потом пригодились царице, ночевавшей в них после выезда из Вязем. По слухам, записанным Станиславом Немоевским, царь Дмитрий Иванович лично приезжал «ночью, incognito», приветствовать свою царицу.

12 мая (2 мая по юлианскому календарю, принятому в Московском государстве) столица, подготовленная визитом сандомирского воеводы, встречала его дочь Марину Мнишек. Все было продумано до мельчайших деталей. Челядь с возами, которые могли бы испортить своим видом торжественность процессии, отправили вперед в Москву. Все готовились к приезду будущей царицы, а между тем буквально на час ее опередили послы короля Сигизмунда III Николай Олесницкий и Александр Госевский [104]. Не их ли дожидались все это время, чтобы добиться желанного тождества двух церемоний – в Кракове, где участвовал посол Афанасий Власьев, и Москве, где Речь Посполитую должны были представлять приехавшие послы? Но в тот день никакой рядовой посольский поезд не мог затмить невиданного зрелища приезда царской невесты из иноземных краев. Сам царь, как и за несколько дней до этого при встрече сандомирского воеводы, не утерпел и тайно, окруженный только десятком всадников, «подъехал к дороге, чтобы навести порядок». Царь Дмитрий Иванович следил за всеми деталями с установкой шатров, где Марину Мнишек должны были встретить от его имени, за построением гусар, алебардщиков и стрельцов. Он послал своей невесте новую карету и 12 лошадей «в яблоках». Это произвело неизгладимое впечатление на всех встречавших. Позднее глава иноземной охраны капитан Жак Маржерет вспоминал торжественный въезд Марины Мнишек в столицу в карете, запряженной ногайскими лошадьми («белые с черными пятнами, как тигры или леопарды, которые были так похожи, что нельзя было бы отличить одну от другой» [105]).

Марина давно готовила себя к этому дню и встрече со своим нареченным супругом. Ранним утром она призвала к себе отца Каспара Савицкого и первый раз исповедалась у него и причастилась. Душа ее была чиста и открыта, она покорно вручала себя судьбе и готовилась к грядущим испытаниям. Для нее было бы в тот момент большим подспорьем прочитать адресованные ей слова из письма папы Павла V, написанного 10 апреля 1606 года. Однако вряд ли папское послание успели доставить Марине Мнишек, пока она находилась на пути в Москву. Между тем папа Павел V писал именно о том, что было ей всего нужнее, – где искать силы, приехав в чужую страну к своему мужу. Обращаясь к «возлюбленной во Христе дочери Марине, великой княгине московской», папа писал: «Неоднократно мы будем впредь изъявлять твоей светлости чувства отцовской нашей любви; тебя, подобно новому растению, посаженному в вертограде Господнем, будем орошать честными благословениями, чтобы, принося ежегодно счастливый плод, ты множилась подобно виноградной лозе, осеняющей дом твой. Благословенная Господом дочь моя, да будут благословенны все сыны твои, от которых мы ожидаем, что они будут такими, какими их хочет видеть церковь и какими она вправе ожидать их от набожности родителей, то есть всегда готовыми к распространению веры христианской». Вместе с письмом к Марине Мнишек был послан отец-иезуит Андрей Лавицкий с папским благословением и другими наставлениями об «укреплении в христианской набожности» [106].

Отец Каспар Савицкий не простирался мыслью так далеко, напутствуя Марину Мнишек. Но он также просил ее влиять на царя, чтобы тот исполнил обещания, данные в Речи Посполитой. Он и сам был готов помогать в этом своей новой духовной дочери, если царица в будущем даст ему возможность бывать у нее во дворце.

Так, ободренная духовно, Марина Мнишек двинулась навстречу своей судьбе. По церемониалу ей предстояло сначала подъехать в своей карете к шатрам, приготовленным «у реки Москвы, под самым городом». У шатров Марину Мнишек встречал Государев двор: «Когда сошла царица к шатрам, там ее встретили от имени царя и обратились с благодарственными речами, принимая ее в свой столичный город и также радуясь ее счастливому, в добром здравии приезду. Там же, выехав стройно и празднично, воеводы, князья, думные бояре и весь царский двор встретили царицу с обычными для своего народа церемониями». Марину ждал еще один подарок. Это была сказочной красоты карета, описание которой оставили члены свиты польских послов, приехавших в Москву в один день с Мариной Мнишек. «Высокая большая карета», сделанная «по московскому образцу, алым золотым глазетом покрытая, внутри обитая соболями, и вся вызолоченная, и золотыми звездами испещренная; ступицы у колес покрыты листовым золотом, а спицы выкрашены лазурью. Спереди, где должен быть сундук, стояли два человека, одетые по-английски, держа в руках золотые розаны; на верху кареты золотой орел; по бокам она была разукрашена драгоценными каменьями, жемчугом и золотом». Голландец Исаак Масса углядел, что внутри кареты «лежали подушки, унизанные жемчугом». Он же рассказал о сюрпризе, приготовленном своей невесте царем Дмитрием Ивановичем, успевшим узнать в Речи Посполитой новейшую моду европейских дворов на восточную экзотику: в карете «сидел красивый маленький арап, державший на золотой цепочке обезьяну, с которой он играл». Сев в новую карету, «украшенную по бокам серебром и царскими гербами», Марина Мнишек медленно тронулась в путь, так как рядом с лошадьми шли особые возницы и держали поводья в руках. Капитан Жак Маржерет профессионально отметил, что в ее охране были «четыре отряда польской кавалерии на весьма хороших лошадях и в богатых одеждах, затем отряд гайдуков в качестве телохранителей». Казалось невероятным, что рядом вполне мирно шли гусарская рота и пехота, служившая у друзей сандомирского воеводы Юрия Мнишка, немецкие алебардщики из царской охраны и московские стрельцы. Свите польских послов особенно запомнились 300 немецких драбантов в бархатных одеждах, «каждый из них имел в руке широкую выполированную алебарду… На всех алебардах золотом высечен двуглавый орел; над орлом царская корона, а по бокам латинскими буквами: Дмитрий Иванович». Знатные паны шли в голове процессии, «а “москва” ехала перед каретой». Уже под самыми стенами Кремля, посаженные «theatrum» (ровными рядами?) люди «для совершения торжества» и по случаю «счастливого прибытия» Марины Мнишек, «затрубили и ударили в бубны». Но со стороны все это казалось долго не смолкавшим громом, затихнувшим только тогда, когда Марина Мнишек оказалась у входа в Вознесенский монастырь. Только здесь, в присутствии «матери», царь Дмитрий Иванович увидел свою невесту, оставленную в Самборе почти за два года до этого. Перед ним была уже не девочка-подросток, но дама в прекрасном платье и украшениях («Она была одета, по французскому обычаю, в платье из белого атласа, все унизанное драгоценными камнями и жемчугом», – запишет Исаак Масса), привыкшая к всеобщему вниманию. Да и Марина Мнишек могла оценить метаморфозу, произошедшую с несчастным, непризнанным никем «царевичем», превратившимся во владыку сказочной страны [107].


Дата добавления: 2014-12-30; просмотров: 19; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.015 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты