Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



УШЩСВУЧ ППФГУ, ИЛИ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ 1 страница

Читайте также:
  1. D. Қолқа доғасынан 1 страница
  2. D. Қолқа доғасынан 2 страница
  3. D. Қолқа доғасынан 3 страница
  4. D. Қолқа доғасынан 4 страница
  5. D. Қолқа доғасынан 5 страница
  6. D. Қолқа доғасынан 6 страница
  7. D. Қолқа доғасынан 7 страница
  8. D. Қолқа доғасынан 8 страница
  9. D. Қолқа доғасынан 9 страница
  10. Hand-outs 1 страница

 

Еда, Это все, что я способен увидеть, услышать, унюхать, и все, о чем я могу думать на многолюдном и шумном вокзале, где простоял в своей рубашке из чистого хлопка и американских джинсах последние два часа. Если долго не кушать, голод попросту съеживается и умирает. Но если очень долго не кушать – например, как я, со вчерашнего полудня, – мозг начинает выкидывать забавные штуки. Глаза утверждают, будто бы люди вокруг только и делают, что едят и пьют. Нюх обостряется, как у собаки, причем ноздри выслеживают исключительно ароматы чужой пищи. Свежеприготовленные джалеби,[93]пури, качори[94]… Голова кружится! Даже при мысли о чем‑нибудь незамысловатом, чего я никогда не любил, хотя бы о сваренном вкрутую яйце, рот переполняется слюной. Шарю в кармане: осталась только счастливая монетка. Правда, лишившись в течение ночи целого состояния, трудно верить в удачу. Облизываю пересохшие губы. Как же убить голод? Избавиться, что ли, от наручных часов за тарелку лепешек с бобами? И тут мой взгляд падает на рекламный щит возле привокзальной столовой. Надпись очень простая: «До М – один километр». Теперь я знаю, где раздобыть еду. Причем бесплатно.

Покинув станцию, пускаюсь на поиски большого красного М. Раз или два поворачиваю не туда, расспрашиваю владельцев местных палаток и наконец обнаруживаю нужную букву в самом сердце роскошной рыночной площади. Нарядные официанты «Макдоналдса» подозрительно косятся на меня, однако выставить не решаются. Нельзя прогонять посетителя в американских джинсах, каким бы помятым тот ни выглядел. Занимаю позицию возле деревянного мусорного ведра с откидной крышкой. Когда никто не смотрит, проворно запускаю руку вовнутрь и достаю как можно больше симпатичных коричневых пакетиков. Потом старательно умываюсь в туалете и выхожу на улицу.

Что же, первая попытка удалась. Присев на скамейку, с радостью набрасываюсь на полуобглоданные кости цыпленка, надкушенный бургер с овощами, жареную картошку и полбаночки «Севен‑ап». Любой малолетний бродяжка должен уметь питаться отбросами, без этого быстро протянешь ноги. Знавал я нескольких парней, которые только и потребляли, что вкусные объедки, оставленные в кондиционируемых вагонах «Раджхани экспресс». Были еще и другие – те обожали пиццу «Пепперони», умудряясь найти за вечер семь или восемь отличных кусков, брошенных в мусорный бак возле «Пиццы‑хат». Однако и первые, и вторые сходились на том, что легче всего прокормиться на свадьбе. Салим был настоящим докой по этой части. Все просто. Главное – опрятно одеться и надеть приличные туфли. Мешаешься с толпой гостей; родственники невесты полагают, что ты близкий друг жениха, другая сторона думает с точностью наоборот, а ты уплетаешь угощение за обе щеки. Выпиваешь десять или пятнадцать бутылочек газировки, объедаешься закусками, наслаждаешься широчайшим выбором десертов. Если повезет, можно стянуть несколько нержавеющих приборов. Салим натаскал себе почти целый столовый набор. К сожалению, мой друг оставил эту полезную привычку после одной неприятной сцены в Нариман‑Пойнт, когда на свадьбе завязалась крупная потасовка. В драке парню щедро влетело и с той, и с другой стороны.



 

Утолив голод, я отправляюсь изучать окрестности. Прогуливаюсь по многолюдным переулкам, полным рикшей, коров и пешеходов. Любуюсь затейливыми, в старинном стиле, решетками хавели.[95]Упиваюсь волнами ароматов, проистекающих из дверей придорожных лавок, в которых торгуют кебабом, и дхаб[96]для строгих вегетарианцев. Морщу нос, почуяв запахи, исходящие из открытых сточных канав и дубилен. Читаю гигантские плакаты, расклеенные на каждом клочке свободного места: они призывают смотреть новые фильмы, а также голосовать за старых политиков. На моих глазах дряхлые, сморщенные ремесленники в допотопных лачугах корпят над мрамором, выводя причудливые узоры, а молодые продавцы торгуют мобильными телефонами в отлично кондиционируемых демонстрационных залах. Оказывается, богачи в Агре словно две капли воды похожи на своих делийских и мумбайских собратьев, проживающих в домах из мрамора и плексигласа с охраной и сигнализацией. Да и трущобы здесь такие же. Знакомые груды ржавых листов железа безуспешно прикидываются домами; голые ребятишки с распухшими животами плещутся в грязи вместе со свиньями, в то время как усталые матери моют посуду в канавах.



Извилистая пыльная дорога неожиданно выводит к реке. Вода в ней грязная, желтовато‑зеленого цвета. Пересохшие берега ясно указывают на то, что дождливый сезон пока не наступил. На беспокойных волнах крутятся щепки и прочий мусор. Окажись я где‑нибудь еще, наверняка проследил бы взглядом за тем, куда они поплывут, наклонился бы прочитать отметку об уровне воды и вытянул бы шею, высматривая труп какого‑нибудь бродяги, качающийся среди водорослей и пластиковых бутылок. Но только не здесь и не сегодня. Мои глаза приковывает к себе противоположный берег. А там, вырастая из квадратного основания, вздымается блистающий белоснежный купол с плавно изогнутыми, слегка заостренными арками. С четырех сторон к нему примыкают прямые, точно стрелы, минареты. Облитое лучами солнца строение сияет на фоне бирюзового неба подобно луне из слоновой кости, подобно безупречному, но хрупкому алмазу, – нездешняя, неземная картина подлинного изящества. От этой красоты сжимается сердце, перехватывает дыхание и всякие слова замирают в горле.

Спустя целую вечность я обращаюсь к первому попавшемуся прохожему:

– Простите, не могли бы вы сказать, что там за белое здание на том берегу?

Мужчина средних лет глядит на меня как на полного психа.

– Ара, если ты не знаешь, тогда зачем вообще приехал в Агру? Это же Тадж‑Махал!

Тадж‑Махал. Восьмое чудо света. Я слышал о нем, а вот на картинках видеть не довелось. Облака, проплывая по небу, отбрасывают на гладкий мрамор летучие тени, и я готов бесконечно смотреть, как он играючи меняет свой цвет от нежно‑сливочного до бледной охры и алебастра. Недавняя утрата полусотни тысяч рупий, заботы о ночлеге и пище, страх перед полицией – все вдруг теряет значение перед лицом чистейшего совершенства. Решено: если мне и нужно сегодня что‑нибудь сделать, так это полюбоваться на Тадж‑Махал. Как можно ближе.

Тридцать минут быстрой ходьбы вдоль набережной – и вот передо мной огромные ворота из красного песчаника. Надпись на крупном белом щите гласит: «Стоимость посещения Тадж‑Махала: для индийцев – двадцать рупий, для иностранцев – двадцать долларов. Понедельник выходной. По пятницам – бесплатно». Кошусь на циферблат «Касио»: пятница, двенадцатое июня. Похоже, нынче мой день.

Пройдя через металлодетектор, миную внешний двор из того же красного песчаника с арочными воротами – и Тадж‑Махал предстает мне во всей красоте и великолепии, ослепительно искрясь в послеполуденной дымке. Осматриваю декоративный сад, фонтаны, широкие дорожки, зеркальный пруд, на глади которого качается прозрачное отражение купола… И только теперь замечаю вокруг себя несметные толпы туристов – молодых и старых, богатых и бедных, местных жителей и иноземцев. Повсюду щелкают яркие вспышки фотоаппаратов, гудят неумолчные голоса, и полисмены со строгими лицами пытаются поддерживать порядок.

Примерно через полчаса бесцельного брожения по Тадж‑Махалу я натыкаюсь на группу богатых западных туристов с биноклями и видеокамерами, внимательно слушающих пожилого гида, и как бы случайно подхожу ближе. Указывая на мраморный купол, экскурсовод говорит хрипловатым голосом:

– После того как мы обсудили архитектурные особенности внешнего двора, в котором только что побывали, позвольте немного рассказать вам об истории Тадж‑Махала.

Однажды в тысяча шестьсот седьмом году принц Хуррам из царственной династии Моголов прогуливался по делийскому рынку, когда вдруг заметил в маленькой палатке юную девушку, продававшую шелк и бусы. Завороженный ее красотой, молодой человек влюбился с первого взгляда. Однако прошло пять лет, прежде чем они смогли пожениться, Свадьбу сыграли в одна тысяча шестьсот двенадцатом году, когда невесте исполнилось девятнадцать, а жениху – двадцать лет. На самом деле красавицу звали Арждуманд Баку Бегум, но будущий император дал ей новое имя – Мумтаз‑Махал. Мумтаз Бегум приходилась племянницей Ноорджахан, жене Джахангира, которая, в свою очередь, доводилась племянницей персидской шахине Билгис Бегум. За восемнадцать лет брака супруги произвели на свет четырнадцать детей. Мумтаз неразлучно сопровождала мужа во всех его странствиях и боевых походах, была верной подругой и мудрой советницей, побуждала оказывать милосердие слабым и нуждающимся. Семнадцатого июня тысяча шестьсот тридцатого года она скончалась от родовых мук в Бурханпуре, всего лишь через три года после того, как принц Кхуррам взошел на престол империи Великих Моголов под именем Шах‑Джахана. Уже на смертном одре Мумтаз убедила супруга дать ей четыре клятвы. Во‑первых, он должен был воздвигнуть памятник, достойный ее красоты; во‑вторых, никогда не жениться; в‑третьих, оказывать их детям ласку и доброту; и в‑четвертых, каждый год навещать ее гробницу. Кончина дорогой жены безнадежно разбила императору сердце. Говорят, его волосы побелели за одну ночь. Великая любовь заставила Шах‑Джахана заняться возведением самой прекрасной гробницы в мире. Строительство началось в тысяча шестьсот тридцать первом году и длилось в течение следующих двадцати двух лет. В работе принимали участие более двадцати тысяч мастеровых и самых искусных художников из Персии, Оттоманской империи, даже из далекой Европы, и вот перед вами удивительный плод их труда. Пленительный Тадж‑Махал, который Рабиндранат Тагор назвал однажды «слезой на лице вечности».

Девушка в мини‑брючках поднимает руку;

– Простите, а кто такой Тагор?

– О, это знаменитый индийский поэт, получивший Нобелевскую премию. Можно сказать, наш собственный Уильям Уордсуорт.

– Уильям‑кто? – переспрашивает туристка.

– Не обращайте внимания. Как я уже говорил, архитектурный комплекс Тадж‑Махала состоит из пяти основных элементов. И это: Darvaza (главные ворота), Bageecha (декоративный сад), Masjid, или мечеть, Naqqar Khana (гостиница для путешественников) и наконец – Rauza, то есть главный мавзолей. Усыпальница располагается внутри Тадж‑Махала, через минуту мы ее увидим. Я также покажу вам девяносто девять имен Аллаха, начертанных на поминальном камне Мумтаз, и писчий прибор – отличительный знак мужчины‑правителя – на камне Шах‑Джахана. Согласно обычаю моголов, это всего лишь кенотафии, другими словами, копии настоящих гробов, которые лежат под землей на тех же местах, в сыром и ничем не украшенном склепе. Площадь мавзолея – пятьдесят семь квадратных метров. Высота центрального внутреннего купола – двадцать четыре целых и четыре десятых метра, диаметр составляет семнадцать целых и семь десятых метра, зато наружная оболочка вокруг него достигает высоты в шестьдесят один метр, а с четырех сторон вздымаются сорокаметровые минареты. Вы поразитесь, насколько замысловатым и утонченным было искусство той эпохи, если даже на трех квадратных сантиметрах мозаичного элемента можно насчитать более полусотни самоцветов. Прошу вас также заметить, что все до единого суры Корана вокруг арок написаны одинаковым шрифтом, невзирая на размеры букв.

И помните: перед вами памятник бессмертной любви, способный раскрыть свои тайны лишь тем, кто умеет ценить прекрасное. Квадратное основание Таджа символизирует четыре различных взгляда на прелестную женщину. Главные ворота напоминают вуаль, которую затаив дыхание, нежно и медленно поднимает с лица невесты юноша в первую брачную ночь. Подобно драгоценному украшению, Тадж‑Махал переливается огнями даже глубокой ночью, когда бесчисленные самоцветы на беломраморном куполе соперничают со звездами. Утром он розоватый, к вечеру – как молоко, а в полнолуние – золотой. Утверждают, что в этих переменах отражаются разнообразные настроения самой женщины. А теперь я поведу вас в мавзолей. Пожалуйста, снимите обувь и оставьте у порога.

Туристы разуваются и проходят вовнутрь. Я же задумчиво стою снаружи, пытаясь разгадать, какого цвета были капризы Неелимы Кумари.

Кто‑то трогает за плечо. С испугом оборачиваюсь: на меня глазеет очкастый иностранец, увешанный всяческими штуками, от портативной видеокамеры до проигрывателя мини‑дисков, а также его жена и двое детишек.

– Простите, вы говорить по‑английски? – произносит мужчина.

– Да.

– Пожалуйста, не могли вы рассказать немного про Тадж‑Махал? Мы туристы. Из Япония. Мы первый время в этот город. Сегодня только прибыть.

Я собираюсь ответить, что сам здесь приезжий, однако не выдерживаю их любопытных, полных надежды взглядов и, подражая серьезному тону экскурсовода, принимаюсь выкладывать все, что запомнил:

– Значит, так, император Кхуррам возвел Тадж‑Махал в тысяча пятьсот тридцать первом году для своей жены Ноорджжахан, известной под именем Мумтаз Бегум. Они познакомились, когда невеста торговала в саду подвесками, тут же влюбились друг в друга, но поженились лишь через девятнадцать лет. Потом она дралась вместе с ним на всех войнах и принесла за четырнадцать лет ровно девятнадцать детей…

– Девятнадцать? – смущенно перебивает иностранец. – За только четырнадцать лет? Вы уверены?

– Конечно, – сержусь я. – Бывают же у людей близнецы. Но все равно, во время последних родов Мумтаз умерла – в Султанпуре, шестнадцатого июня. А перед смертью взяла с короля четыре обещания. Первое – построить Тадж‑Махал, второе – не бить никогда детей, третье – побелить волосы, а четвертое… забыл. Ну, не важно. Так вот, как вы видите, Тадж‑Махал состоит из ворот, сада, гостиницы и гробницы.

Японец энергично кивает:

– Да‑да, мы смотреть ворота и сад. А где же гостиница?

Напускаю на себя суровый вид.

– А я не сказал? Настоящая усыпальница спрятана под землей. Значит, все, что над землей, и есть гостиница. Теперь: внутри мавзолея вы найдете гробы императора и Мумтаз, Не упустите шанс посмотреть авторучку с девяносто девятью самоцветами. Да, и на стенах через каждые три сантиметра вы можете прочесть пятьдесят имен Бога. Все стихи на стенах означают одно и то же, хотя и написаны неодинаковым шрифтом. Разве не удивительно? И помните: высота купола – целых сто шестьдесят метров, а минаретов – семнадцать. Кстати, если смотреть на Тадж‑Махал под разными углами, получатся разные вуали невесты перед свадьбой. Попробуйте сами. Чуть не забыл: наш великий поэт по фамилии Тагор удостоился Нобелевской премии за поэму, посвященную Тадж‑Махалу. Она называлась: «Пощечина на щеке Уильяма Уордсуорта».

– Правда? Ну и ну! Вот интересно. Путеводитель об этом ни слова.

Иностранец поворачивается к жене и тараторит по‑японски, будто строчит из пулемета. Затем переводит специально для меня:

– Я говорить моей супруге: хорошо, что мы не брать общественный гид. Это есть очень дорого. А вы нам так любезно все рассказывать.

Мужчина широко улыбается.

– Благодарю вас. Аригато.

Потом кивает и что‑то сует мне в руку. Я киваю в ответ. Когда иностранцы уходят, разжимаю кулак. А там хрустящая, аккуратно сложенная банкнота в пятьдесят рупий. И это за пять минут работы!

Теперь я точно знаю две вещи. Мне очень хочется остаться в городе Тадж‑Махала, это раз. И второе: быть экскурсоводом совсем даже неплохо.

 

На землю спускаются сумерки, когда я нахожу в себе силы покинуть беломраморный монумент, уже облитый красноватыми лучами заката. Пора искать ночлег. Попробую обратиться к своему приблизительному ровеснику – тому, что недвижно стоит посреди тротуара в светлой футболке, серых штанах и синих гавайских тапочках, наблюдая за уличной перебранкой.

– Извини, приятель. – Я трогаю его за плечо.

Мальчик оборачивается, и на меня глядят самые добрые глаза на всем белом свете. В этом выразительном карем взгляде чувствуется и дружелюбие, и любопытство, и теплота, и радушие.

– Извини, – повторяю я. – Не знаешь, где тут можно остановиться? Я приезжий.

Парень кивает:

– Йд Ч Нрди Есвсюкк Ыкшщс.

– Не понял? – изумляюсь я.

Никогда не слыхал такого чудного наречия.

– Уйу Нд Ырсц. Йд Ч Нрди Есвсюкк Ыкшщс, – снова произносит он, хлопнув себя ладонями по бокам.

– Боюсь, я не знаю этого языка. Прости, что побеспокоил. Я попрошу кого‑нибудь еще.

– Ч сщгкйб, – настаивает мальчишка и, взяв меня за руку, тащит куда‑то в сторону рынка.

Можно было бы вырваться, однако у него такие добрые глаза, что я сдаюсь и покорно иду следом. Ходит мой спутник тоже необычно: почти на цыпочках. Узкие запутанные улицы, кривые переулки – такое ощущение, что мы шагаем по лабиринту. Спустя пятнадцать минут передо мной возникает большой особняк. Медная табличка на огромной, обитой железом двери сообщает: «Дворец Свапны». Парнишка отворяет дверь, и мы заходим внутрь. Изогнутая подъездная дорожка ведет к дому через гигантскую лужайку с фонтаном и расписными качелями. Над зеленой травой прилежно трудятся два садовника. Шофер в опрятной униформе наводит глянец на старинный автомобиль «контесса», припаркованный у крыльца. Здешние обитатели явно знакомы с моим загадочным другом: никто не мешает ему вести меня к парадному входу, богато украшенному деревянной резьбой, и нажать на кнопку звонка. Дверь открывает молодая, темная, очень даже миловидная служанка.

– А, это ты, Шанкар, – говорит она моему спутнику. – Ну, чего ты ходишь и ходишь? Прекрасно ведь знаешь, мадам недовольна, когда тебя сюда заносит.

Мальчик показывает в мою сторону.

– Кыб Рбмрд Есырдщд.

Женщина оглядывает меня с головы до ног.

– Ага. Значит, Шанкар привел нам нового жильца? Не думаю, чтобы во флигеле оставались пустые комнаты. Ну ладно, пойду позову мадам.

С этими словами она исчезает в доме. Некоторое время спустя на пороге появляется женщина среднего возраста. На ней дорогое шелковое сари, а еще – тонна золотых украшений. Лицо покрыто слоем косметики. В отличие от Неелимы Кумари эта леди утратила блеск, которым, возможно, и обладала когда‑то. Узкие поджатые губы придают ей весьма сердитое выражение, и я с первой секунды проникаюсь неприязнью.

Зато Шанкар приходит в ужасное волнение.

– Ч Щкфч Пифпи, Ыдысяод, – заявляет он, улыбаясь во весь рот.

Мадам даже не замечает его присутствия.

– Кто ты такой? – спрашивает она, пристально разглядывая мою одежду. – И почему пришел с ним?

Под ее холодным взглядом так и хочется съежиться. Надеюсь, туалет в «Макдоналдсе» помог мне принять хоть немного достойный вид.

– Меня зовут Раджу Шарма.

В самом деле, не называть же в этом городе свое настоящее имя. Только не после того, как я убил человека в поезде.

– О, так ты брамин? – Ее глаза становятся еще подозрительнее.

Можно было бы догадаться, темнокожий брамин – это что‑то новенькое.

– Ну да. Я впервые в Агре. Вот хотел узнать, нельзя ли здесь остановиться.

– Для жильцов у нас есть отдельный флигель.

Занятно: она использует королевское «мы», говоря о собственной персоне.

– Свободных комнат сейчас нет, но если подождешь неделю, мы что‑нибудь придумаем. Это будет стоить четыреста рупий за тридцать дней. Плата – вперед и полностью, в начале каждого месяца. Если тебя устраивают условия, Лайджванти покажет особняк. А уж первую неделю как‑нибудь сам выкручивайся.

– Благодарю вас, мадам, – произношу я на чистом английском. – Я готов снять комнату и заплатить четыреста рупий на следующей неделе.

При звуках английской речи женщина еще раз внимательно смотрит на меня. Суровое лицо немного смягчается.

– Может, поживешь пока у Шанкара?.. Лайджванти, проводи новичка.

Собеседование окончено. Даже в дом заходить не пришлось.

Флигель оказывается прямо за особняком. Это североиндийская разновидность уже знакомого чоула. Огромный, мощенный булыжниками двор окружен соединенными между собой жилищами – кажется, их тут около тридцати. Комната Шанкара почти посередине восточного коридора. Мальчик отпирает дверь, и мы заходим. Скудная обстановка, тесная примыкающая кухонька… Совсем как было у нас в Гхаткопаре. Общие туалеты располагаются в самом конце западного коридора. Мыться можно только в центре двора, под струей из колонки, прямо на глазах у всех обитателей флигеля. Лайджванти показывает свою комнатку и ту, куда я вселюсь через неделю.

Она уже хочет уйти, когда я торопливо спрашиваю:

– Простите, но кто этот мальчик, Шанкар? Я встретил его несколько часов назад, рядом с Тадж‑Махалом.

Служанка вздыхает.

– Сирота. Мы все к нему очень привязаны. Бедняжка повредился умом и не умеет разговаривать нормально, лепечет какую‑то чепуху. Знай себе целыми днями бродит по городу без дела. Наша мадам по доброте сердечной выделяет ему бесплатную комнату и даже дает немного денег на еду. Иначе парня давно бы забрали в лечебницу для душевнобольных.

Не могу поверить. Как же так? Шанкар показался мне довольно смышленым ребенком, разве что с нарушением речи. Пожалуй, насчет хозяйки особняка я тоже ошибся. Женщина, способная помогать несчастному сироте, не может быть настолько злой, насколько выглядит со стороны.

– А ваша мадам? Расскажите про нее, – прошу я. Лайджванти с важным видом придворного историка перечисляет царственных предков своей работодательницы.

– По‑настоящему она королева Свапна Деви, но мы говорим: «Мадам» или «Рани‑сахиба». Отцом ее был король Раджа Шивнатх Сингх из династии Раторе. Дедом по материнской линии – король Дхарелы (это рядом с Агрой) Раджа Рави Пратап Сингх, первый владелец этого хавели. Когда ей исполнилось двадцать лет, Свапна Деви вышла замуж за сына короля Бхадоби, Кунвара Пратапа Сингха из династии Гаутам, и переехала в фамильный особняк в Бенаресе. К сожалению, молодой принц, ее супруг, скончался на втором году брака, а мадам так и не вышла больше замуж. Королева еще двадцать лет провела в Бенаресе. Между тем ее дед, Раджа Рави Пратап Сингх, тоже умер, и Свапна Деви унаследовала от него этот хавели. Так что последние десять лет хозяйка прожила здесь, в Агре.

– А дети? – интересуюсь я.

Служанка грустно качает головой.

– Нет, у мадам никогда не было наследников. Поэтому она так любит заниматься благотворительностью и устраивать вечеринки. Говорят, она самая богатая женщина в Агре. И уж точно с хорошими связями. Окружной судья и комиссар полиции обедают у нас каждую неделю, так что даже не мечтай обманывать хозяйку насчет ренты. Не заплатишь – мигом вылетишь на улицу. Заруби себе на носу.

Приходит вечер. Шанкар готовит ужин для двоих и уступает мне свою кровать. А сам ночует на жестком каменном полу. От этой невиданной доброты на глаза наворачиваются слезы. Ведь я познакомился с ним четыре часа назад! То обстоятельство, что мы оба сироты, связывает нас крепкими узами сострадания. Узами, которые ценнее дружбы. Важнее братства. И выше всяких слов.

Ночью в Агре идет дождь.

 

Итак, за неделю нужно было раздобыть четыреста рупий. И я, не теряя времени, бросился копить познания, необходимые на избранном поприще. Заработанные пятьдесят рупий позволяли пройти на территорию мавзолея два с половиной раза. Вместе с десяткой, одолженной у Шанкара, получалось три. Теперь я без устали околачивался возле западных туристов, слушал англоговорящих экскурсоводов и старался твердо запомнить каждое слово и цифру. Особых сложностей тут не возникало – частично потому, что я пристрастился к Тадж‑Махалу, словно карманник к набитому автобусу. Или это был голос крови? Мумтаз могла бы вполне оказаться давней прабабушкой моей матери. А неизвестный отец – потомком великой могольской династии. Как бы там ни было, к четвертому дню я набрал достаточно сведений, чтобы пополнить обширные ряды подпольных гидов по Агре. Бродил у главных ворот из красного песчаника и предлагал свои услуги заморским туристам, которые липли к Тадж‑Махалу, несмотря на удушающую жару июня. Первыми клиентами стали британские студентки – загорелые, почти не одетые, с веснушками на щеках и дорожными чеками в карманах. Девушки ловили каждое мое слово, не задавали мудреных вопросов, без конца щелкали фотоаппаратами, а потом оставили на чай бумажку в десять фунтов. Уже в обменнике – даже после того, как бессовестный владелец бюро забрал себе целых три процента комиссионного сбора – выяснилось, что я превратился в счастливого обладателя семи с половиной сотен рупий. Почти двухмесячная плата за жилье!

Через неделю я перебрался в отдельную комнату. Однако за эти семь дней успел немало узнать о Шанкаре. Например, убедился, что мальчик не попусту лопочет языком, а говорит осмысленно, то есть понимает каждое свое слово, только нам объяснить не может. И что больше всего моему соседу нравится чечевица с чапатти, а вот капусту и баклажаны он просто на дух не переносит. Да, и еще – мальчика не занимали никакие игрушки. Зато он чудесно умел рисовать. Шанкар мог изобразить по памяти кого угодно, причем с удивительной точностью. А по ночам он, как и я, видел сны о матери. Раза два меня будили его крики: «Мама! Мамочка!» Как ни крути, получалось одно: в глубинах рассудка моего товарища таилась способность произносить нечто большее, чем набор непонятных звуков.

И все‑таки жизнь рядом с ним повлияла на мою психику. Помню, однажды мне приснилась высокая молодая дама в белоснежном сари с маленьким ребенком на руках. Ветер сердито выл и закрывал ее лицо прядями иссиня‑черных волос. Младенец нежно смотрел ей в глаза и лепетал: «Мама… Мама…» Женщина открыла рот, собираясь ответить, но с ее губ сорвалось лишь: «Ч Щкфч Пифпи, Шзрсо». Сын завизжал и рванулся прочь. Проснувшись, я первым делом проверил, могу ли нормально разговаривать.

 

Так прошел целый год в Агре. Чего я только не выяснил о Тадж‑Махале! Изучил подробности личной жизни Мумтаз – хотя бы то, что четырнадцатого ребенка, при родах которого скончалась императрица, звали Гаухарар. Затвердил назубок бюджет строительства Таджа: государственная казна поставила четыреста шестьдесят шесть килограммов и пятьсот пятьдесят граммов чистого золота, что потянуло по тем временам на шесть лакхов, а полная стоимость сооружения составила сорок один миллион восемьсот сорок восемь тысяч восемьсот двадцать шесть рупий, семь анн[97]и шесть паев.[98]Исследовал разные мнения по поводу того, кто же на самом деле возвел чудо света, и ложные притязания итальянского ювелира Джеронимо Веронео. Услышал миф о втором Тадж‑Махале и таинственные слухи о третьей могиле, спрятанной в подземных чертогах. Мог подолгу рассуждать об искусстве pietra dura,[99]использованном в растительных узорах на стенах усыпальницы, и об особенностях сада, устроенного в персидском стиле. Мой беглый английский мгновенно дал возможность хорошего старта. Иностранцы валили ко мне толпами; довольно скоро слава о гиде Раджу разнеслась повсюду. Впрочем, это не значило, что я действительно в чем‑то стал разбираться. Ни в коем разе. У меня была информация, но не знания. Экскурсовод Раджу почти не отличался от попугая, который прилежно повторяет чужие речи, не понимая ни слова.

Со временем я научился говорить японским туристам: «Коничива», русским – «Дазведанья», «Мучос грациас» – щедрым испанским толстосумам и «Хауди!» американским лохам. К огромному сожалению, мне так и не встретилось ни единого австралийца, которого можно было бы хлопнуть по спине и сказать: «Здорово, братан! Ща, вооще, такое услышишь про эту понтовую усыпальницу – мама не горюй!»

А главное: в карман потекли денежки. Не то чтобы настоящее богатство, однако хватало заплатить за квартиру, время от времени угоститься в «Макдоналдсе» или отведать пиццы и даже отложить кое‑что на черный день. Хотя, пожалуй, для того, кто большую часть своих лет провел под открытым небом, затянутым тучами, «черный день» – понятие растяжимое. И потом я столько уже невзгод натерпелся и так часто вздрагивал, заметив на дороге джип с красной мигалкой: не меня ли хотят забрать за убийство Шантарама, безвестного налетчика или даже Неелимы, – что не видел смысла строить далеко идущие планы. Деньги, как и сама жизнь, представлялись мне скоропортящимся продуктом. Легко достались – легко расстались. Стоит ли удивляться, что скоро я прославился среди соседей как «добрая душа».

Во флигеле обитал весьма разношерстный народ: бедные студенты из дальних деревень, государственные служащие, которые втихаря сдавали внаем свои официальные апартаменты по баснословным ценам, машинисты, прачки, садовники, повара, уборщицы, водопроводчики, плотники и даже один поэт с непременной растительностью на подбородке. Со многими я успел подружиться. Оказалось, история императора Шах‑Джахана и Мумтаз‑Махал не единственная в этом сонном городке.

Лайджванти слыла среди нас главной поставщицей новостей. Стоило ей приложиться ухом к земле, как эта женщина уже располагала сведениями обо всем, что творилось по соседству. Служанка знала наперечет всех домашних изменщиков и тиранов, пьяниц и сквалыг, взяточников и злостных неплательщиков ренты. Невзирая на явную преданность хозяйке, Лайджванти была иногда не прочь разболтать кое‑какие дворцовые секреты. От нее‑то я впервые услышал о бурном прошлом Свапны Деви. По слухам, у королевы был страстный роман со старшим братом покойного мужа Кунваром Махендрой Сингхом, но потом она якобы с ним разругалась и отравила опостылевшего любовника. Еще говорили, будто бы в Бенарес от их незаконной связи на свет появилась дочь. А что с ней сталось и как ее звали, никто не интересовался.


Дата добавления: 2015-01-19; просмотров: 34; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
КОРОЛЕВА ТРАГЕДИИ | УШЩСВУЧ ППФГУ, ИЛИ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ 2 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.027 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты