Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Лирика М. Джалиля военного времени. Жанрово-композиционные формы поэзии М. Джалиля.




Читайте также:
  1. A) совокупность клеток, образующих в таблице область прямоугольной формы
  2. I. Порядок заполнения формы разрешения на строительство
  3. II.Селим Ш.Реформы в Османской империи
  4. II.Селим Ш.Реформы в Османской империи
  5. L- формы.
  6. А) Литье в песчано-глинистые формы
  7. А) Экономические реформы в начале 90-х гг.
  8. Абвастрэнне сацыяльнай напружанасці ў Рэчы Паспалітай у 80-я гг. XVIII ст. Рэформы Чатырохгадовага сойму. Другі падзел Рэчы Паспалітай.
  9. Абсолютная монархия во Франции. Реформы Ришелье.
  10. Авторитарные политические режимы: исторические формы.

Муса Мустафович Джалиль (настоящая фамилия Залилов). Годы жизни: 1906 - 1944 гг.

Поэзия Мусы Джалиля, одухотворенная высокими человеческими идеалами, наполненная горячей любовью к людям, нашла дорогу к миллионам сердец. Мусу Джалиля знали и почитали в Светском Союзе его знали и почитали миллионы людей в Европе, Америке, Азии. Его стихи, его смерть - это великий подвиг.

Джалиль до конца оставался советским поэтом. На обрывках бумаги огрызком карандаша писал стихи, как он сам выразился, "на плахе под топором палача", наполненные жаждой свободы и страстным призывом к борьбе с фашизмом. Героизм - это существо поэзии Джалиля. Он и сам погиб как герой, - не склонив головы, непокоренный. Долгое время судьба Мусы Джалиля оставалась неизвестной. Только благодаря многолетним усилиям следопытов была установлена его трагическая гибель. В феврале 1956 года ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Награждён орденом Ленина.

В Моабитской тюрьме (Берлин) он создал 115 поэтических произведений. Его записные книжки со стихами были сохранены товарищем по заключению бельгийским антифашистом Андре Тиммермансом. После войны Тиммерманс передал их советскому консулу. Стихи были возвращены на Родину. Сборник моабитских стихов впервые был издан на татарском языке в Казани в 1953 году. В 1955 году сборник стихов Мусы Джалиля был выпущен издательством "Молодая гвардия" под названием "Героическая песня". Первая моабитская самодельная записная книжка размером 9,5х7,5 см содержит 60 стихотворений. Второй моабитский блокнот - тоже самодельная записная книжка размером 10,7х7,5 см. В ней содержится 50 стихотворений. Эти тетради хранятся в Государственном объединенном музее Республики Татарстан. До сих пор неизвестно, сколько же было всего тетрадей. За толстыми стенами камеры пылко билось сердце человека-борца, коммуниста, человека, беспредельно любящего свою Родину, свой народ. И каждый стук его рождал новые строки, которые потом изумили весь мир:

Не преклоню колен, палач, перед тобою,

Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей,

Придет мой час - умру. Но знай: умру я стоя,

Хотя ты голову отрубишь мне, злодей.

Независимо, гордо звучит каждое слово! Это настроение любого стихотворения.



Пускай мои минуты сочтены,

Пусть ждет меня палач и

вырыта могила,

Я ко всему готов.

Но мне еще нужны

Бумага белая и черные чернила.

Джалиль спешил - надо было сказать многое. О жизни. О фронтовых друзьях. О родине. О близких.

Песня меня научила свободе,

Песня борцом умереть мне велит...

Муса Джалиль сражался с гитлеровцами в прлполье, он бьоролся с фашистами и стихами:

Песня меня научила свободе,

Песня борцом умереть мне велит.

Жизнь моя песней звучала в народе,

Смерть моя песней борьбы прозвучит.( «Мои песни»)

Он писал, аккуратно занося стихи в самодельный блокнот, сделанный из полей газеты. Получилась небольшая тетрадь, которую легко было прятать, т.к. она помещалась в человеческой ладони.

Пусть сердце пылает в песне,

Правда ей дорога.

Песней ласкал я друга,

Песней ломил врага.

С песней я шел сквозь пули,

С песней весну встречал,

Последнюю песню пою я

Под топором палача.

В балладе «Соловей и родник» враг отравил ручей, а преследующий его боец решил напиться из этого ручья.

Но в этот мломент запел, защёлкал соловей. Он пел о том, как могуча любовь, о борьбе со смертью, о воинской славе. Он пытается предупредить бойца об опасности. но ничего не понимающий джигит уже наклоняется к воде. Тогда соловей испил воды из ручья и упал мёртвый.



В стихотворении «Каменный мешок» Джалиль уподобляет тюрьму мельнице, а камеры – каменным мешкам. Заключённые в эти мешки люди ждут очереди…

Мелет мельница жизни людей-

Громоздятся мешки костей.

Жернова её из железа,

С каждым днём они всё лютей.

Воспевая любовь, человек большой души, поэт, утверждал всесилие ее.

Дочурка мне привиделась во сне.

Пришла, пригладила мне чуб ручонкой...

Эти строки, как и многие другие, читать без слез и душевного волнения нельзя.

"Моабитская тетрадь" - это бессмертная книга, потрясающая читателей силой человеческого духа. Это гимн бесстрашию и стойкости советского человека. Раньше была очень красивая традиция : один раз в году, 15 февраля, в день рождения поэта-героя, подлинник "Моабитских тетрадей" на красных подушечках в сопровождении воинского эскорта выносили из фондов для всеобщего обозрения. В эти дни в музее было особенно многолюдно: все приходили, чтобы выразить свою любовь и уважение к М. Джалилю, чтобы увидеть свидетельство гражданского и поэтического подвига "Моабитской тетради". Гордость переполняла сердца людей, видевших этот церемониал.

Джалиль и его лирический герой не боятся смерти и сознают свое превосходство над ней потому, что знают силу, которая выше, сильнее смерти. Эта сила - бессмертие.

Умирая не умрет герой –

Мужество останется в веках.

Имя прославляй свое борьбой,

Чтоб оно не молкло на устах!



И оно не умолкло. Имя Мусы Джалиля осталось в памяти тех, за кого он отдал свою жизнь. В Татарской республике Мусу Джалиля помнят. В 1957 году за цикл стихов "Моабитская тетрадь" Мусе Джалилю посмертно присуждена Ленинская премия. Муса Джалиль любил Казань. Это был для него родной город. Здесь он учился, здесь он творил свои стихи. Некоторые из них Муса Джалиль посвятил Казани. В память о великом жителе города в 1966 году на площади 1 Мая поставлен памятник, именем Мусы Джалиля казанцы назвали бывшую Банковскую улицу.

43. Жанр и художественное своеобразие «Путешествия дилетантов» Б. Окуджавы. Смысл названия произведения.

Философско-исторический роман повествует о природности высших человеческих стремлений. Однако в том же смысловом пространстве отчетливо поставлен вопрос о природе как едином источнике добра и зла, отчего «“природа” не противостоит “истории”, но ее порождает».

Булат Окуджава открывал людям глаза на самих себя, его песни, стихи наводили на размышления о вечных ценностях, о сути бытия. Несомненно, большая заслуга Булата Окуджавы в том, что «Он был одним из тех людей, которые своим творчеством старались пробудить в человеке чувство собственного достоинства, самоценности. Это было весьма актуально в обществе, фактически превращенном в казарму. Творчество Окуджавы оказало большое влияние прежде всего на души молодых. Многие из них уже в годы застоя не могли примириться с существующим положением вещей. Наверное, именно песни Окуджавы и его последователей не дали окончательно оболванить людей

«Путешествие дилетантов» – наиболее лиричный и «современный» из всех исторических романов Окуджавы, воистину книга поколения. Читатели семидесятых, разделяя авторскую «ностальгию по умиротворенным ритмам, по рыцарству» эпохи Пушкина и декабристов, смотрели в прошлое глазами «лишнего человека» николаевской поры: «Блеск и независимость александровского поколения не для нас с Вами. Это теперь воспринимается как сказка, как восхитительная идиллия. Знаем лишь понаслышке…». Пушкинская эпоха видится Окуджавой уже как сакральная легенда, а точнее сказать, как своего рода миф, как череда баснословных преданий об отечественной “античности”».

Греко-римская древность представлена в романе огромным количеством цитат, имен, реалий, чья смыслопорождающая функция имеет отнюдь не локальный характер. Погруженный в чтение Эсхила и Софокла, Цицерона и Марка Аврелия, главный герой Мятлев – воистину лишний в своей эпохе – не имеет представления о Некрасове с его знаменитым «Современником»; отчужденный от «соплеменников», он питает живую привязанность к населяющему его домашнюю крепость «мраморному народцу». Одушевляющие метафоры превращают скульптуры богов и героев в молчаливых участников жизни князя: они то простирают руки навстречу хозяину дома, то отворачиваются в обиде; окружают дружелюбной толпой прекрасную Александрину и вместе с Мятлевым пасуют перед натиском Натальи, «прекрасной конкистадорши». По ходу повествования едва ли не каждый персонаж получает античного двойника, смысл сюжетных положений раскрывается в литературном, мифологическом, историческом контексте.

Автор книги, становясь героем стихотворения о книге («Я пишу исторический роман»), оказывается в том же положении, что и Мятлев. Творческие жесты обоих порождают «стилистические разногласия» с официальными инстанциями, причем оба героя настаивают на своих несвоевременных фантазиях с тем упорством, которое дается только чувством последнего рубежа. Мятлев близок к смерти; поэт, для которого жизнь отождествилась с создаваемым романом, а «время романа» тяготеет к буквальному совпадению с «временем розы», болезненно переживает запрет на слово («И пока еще жива // роза красная в бутылке, // дайте выкрикнуть слова, // что давно лежат в копилке…»). Иначе говоря, в «Путешествии дилетантов» Окуджава не только отстраняет образ главного героя, но и моделирует – почти на самой границе романного текста – критическую оценку «из реальности», показывая, как первоначальная эстетическая реакция запускает механизм идеологической бдительности.

Установки «бдительных читателей» негласно признавались единственно верными все то время, пока велся подцензурный спор об исторической достоверности «Путешествия…».

Статус главного героя определен лирической формулой заглавия; не повторяясь в романе буквально, она отзывается в контекстуальных синонимах дилетантизма, которые, в свою очередь, составляют контрастные пары с различными обозначениями профессионализма. Во мнении «патриотов» Мятлев предстает то неудачником в делах службы, то дезертиром; состоящие в законном браке считают его «безответственным эгоистом»; у императора-атлета, способного даже недуги побеждать во имя долга, вызывают раздражение «больные и вялые сумасброды», «отщепенцы, уроды… бесполезные, годные лишь на посмешище»; для разночинцев (лекарей, журналистов), убежденно «делающих свое дело», нет ничего логичнее, как объявить Мятлева «поверхностным и легковесным» аристократом ; профессиональные «герои», навоевавшись в горах, угрюмо смотрят на «заурядного петербургского белоручку».

Напротив, под сочувственным взглядом Амилахвари дилетантизм предстает как неведение правил чужой игры: вовлеченный в ритуалы департамента, князь Мятлев взирает на «утонченные телодвижения должностного лица с непосредственностью античного пастуха». Конкретный источник «пастушеского» мотива вряд ли можно установить, но смысл этого неожиданного, на первый взгляд, уподобления проясняется благодаря системе эпиграфов, где первенствует античная цитата.

Эпиграф из Цицерона появился только в книжном издании романа, но в творческом сознании Окуджавы диалог «О законах» присутствовал изначально и, по всей видимости, сыграл особую роль в реализации художественно-философской концепции писателя. Не будучи маркирован в тексте романа узнаваемым цитатным словом, трактат великого римлянина многократно отзывается в свободных парафразах, вариациях на тему (сопоставительные наблюдения такого рода могли бы стать основой отдельной работы).

Торжественное слово Марка Тулия Цицерона – «…Ибо природа, заставив все другие живые существа наклоняться к земле, чтобы принимать пищу, одного только человека подняла и побудила его смотреть на небо…» – соседствует с извлечением из «Правил хорошего тона»: «…Когда двигаетесь, старайтесь никого не толкнуть». Следовательно, человек, по велению самой природы обративший глаза к небу, неизбежно обеспокоит кого-нибудь благовоспитанного… Третий эпиграф прямо соотносит эти общие места с коллизиями романа: «Иногда хочется кричать, да хорошее воспитание не позволяет. Лавиния Ладимировская».

Античный пастух, разумеется, не воспитан, а просто верен благой человеческой природе – и наглядно противопоставлен в этом своем качестве другим живым существам, которые пасутся и хищничают окрест. Антитезу Цицерона развивает сквозной в романе «зоологический» мотив; когда с дилетантами сталкиваются другие живые существа, то сутью их хорошего воспитания оказывается дрессировка, целью – обретение человекообразия (в том понимании, которое доступно самим зверообразным). Расподобление дилетантов и других намечено уже в первом эпизоде: «Конногвардеец пыжился и взглядывал угрожающе, так что мне на минуту даже стало как-то не по себе при мысли, что пистолеты заряжены и этот индюк возьмет да и грянет взаправду» . Далее метафоры множатся: «Там <в театре> декольтированные лисицы, медведи в эполетах, бородатые зайцы в тужурках…» ; графиня Румянцева разглядывала Мятлева «осуждающими коровьими глазами» ; «Понятие “хищницы” не оскорбляло в представлении князя этих дам, ибо это понятие подразумевало природу, и только» , однако близкое знакомство с госпожой Тучковой вызвало оторопь («Вот волчица!.. О, эти нынешние волчицы!» ). На самого Мятлева «зоологические» метафоры распространяются в ситуации унижения: когда шеф жандармов с «роскошной седеющей гривой» впервые призвал князя к ответу, тот озирался «с видом затравленного волка» , после чего граф Орлов вел себя осторожнее («Старый седеющий лев встретил князя легким располагающим рычанием» ); император – «орел, на мгновение отвлекшийся от заоблачного полета, вдруг различил перед собою ничтожного воробья» и великодушно позволил ему жить; опомнившись в крепости от постигшей его катастрофы, Мятлев с негодованием замечает о себе, что «с покорностью суслика» выполняет «нелепые, ошибочные их <орлов и львов> предначертания» . Императорская дрессура определяет облик преданных соратников: «Старый лев по-лисьи выскользнул из кабинета» . Зато грузинскому другу дилетантов лишь кажется, что его очеловечивающие усилия достигли цели: «…светлоглазое хищное лицо петербургского тигра уже укрощенным маячило перед ним» . «Вскормлен на ритуалах» , превращен с помощью розги «в совершенного солдата» сам Николай Павлович, «медведь всероссийский»; его хорошее воспитание запрещает любой жест человечности как неэффективный, бесполезный для государственного дела, то есть дилетантский: «Вы же знаете, что это не в моих правилах». Только в предсмертные минуты император видит: окружающие «были еще во власти привычных правил, потому и двигались нелепо, как крабы, и говорили пустые фразы, подчиняясь этим правилам. “Неужели и я так двигался?” – подумал он с отвращением… – Как им не стыдно!» Для другого персонажа эквивалентом смертного рубежа становится прощание навеки (совпадающее с концом романного текста): на последней странице книги вместо «волчицы» Тучковой – плачущая мама, винящая себя в том, что заставляла дочь сообразовываться «с нравами хищников, которые нас окружают» .

Наконец, Лавиния нарушает «правила хорошего тона» самым настоящим криком, обрушиваясь с ругательствами на песье отродье: «Пан твердит, что он два месяца ищет нас по России! – крикнула она, подбоченившись. – А не свихнулся ли пан поручик, часом? Каждый считает своим долгом, холера, заботиться о нашей нравственности! <…> Они думают, пся крев, что их вонючий мундир дает им право… Он еще смеет, холера, приглашать в свою грязную канцелярию! <…> Два месяца, пся крев, они без нас жить не могут! <…> Где-то я уже видела эту лисью морду!..»

Таким образом, эпиграф из Цицерона манифестирует универсальный смысл конфликта. Главный предмет романов Окуджавы «не история, а антропология. «Человек натуральный», Мятлев сохраняет верность себе, своей вечной сути, не отставая от современности и не порываясь в будущее. Его притяжение к античности есть утоление все той же природной, истинно человеческой потребности: «Читать древних – значит беседовать с ними. Беседа очищает. Я и беседую».

Беседа ведется без всяких церемоний, накоротке. Понятно, что такая древность не застывает в классическом совершенстве «золотого века». Античность для Мятлева – живая в прямом смысле: «Горстка древних мыслителей и писак отправилась по каменистым дорогам, не сожалея об утратах, в скрипучих колесницах, или же верхом на ослах, или же пешими, вместе с когортами одетых в бронзу солдат, с великими полководцами и путешественниками, с прекрасными гетерами, с женами, грабителями, разбойниками, окруженные стаями чудовищ и бродячих псов, запасшись лепешками и виноградным вином, об руку со своими богами, ни на мгновение не прекращая с ними остроумных и многообещающих дискуссий». Именно пестрота и динамичность древнего мира (а вовсе не традиционная гармония) оттеняет в романе современность – механистичную в самой оживленности, авторитарную при всей разноголосице мнений. Лейтмотив беседы уточняет препятствия к сближению Мятлева со своей эпохой: «Что же мешает <беседовать>? Пожалуй, то, что древние умеют говорить и о тебе тоже, тогда как нынешние – всегда лишь о себе».

Исследуя поведение марионеток, главное внимание Окуджава сосредоточивает на императоре, который мнит себя наиболее свободным. Но авторство пьесы, приписанное ничтожному шпиону-портному, остается в силе. Оно раскрывается далее как «искусство кройки и шитья» особого рода.

Николай рядится Цезарем-триумфатором. Окуджава рисует античную феерию без привычных разоблачительных выпадов против «империи фасадов и декораций» (избегая соответственно и лежащей на поверхности аналогии с империей советской: «…жизнь была прекрасна, судя по докладам»). Его мысль занимает иное: с глубокой древности едва ли не самым действенным средством обольщения малых сих является ритуальная красота власти, которая наглядно выражает красоту идеологии, претендующей быть спасительной для всех; отсюда «доведенная до совершенства основная идея маскарада» – «Цезарь, призванный осчастливить, очистить, возвысить свой горький, мятежный, подобострастный и великий народ». Между тем «творческие» претензии самого императора (как то: регламентация цвета исподнего у чиновников) лишь оттеняют своей мелочностью полет артистической фантазии. Смена обличий, творимых для Николая вдохновенными руками (вчера – великодушный Цезарь, сегодня – благородный рыцарь), подчеркивает неразлучность исторической пары «художник и властитель». Придворный декоратор, «изрядно растолстевший Ванька Шумский» – своеобразный двойник величественного монарха, этого «стареющего гиганта с мраморной кожей» . Отраженный в зеркале вместе с императором перед очередным эффектным выходом, художник утверждает своим искусством «незыблемость цезаревых установлений», превращает костюмированный праздник в событие государственного ранга.

Историческая память и живет ровно столько, сколько длится художественный эффект: один из наиболее удачных летних маскарадов в Царскосельском парке «был покуда на памяти у всех… Когда древнеримские колесницы, сверкающие позолотой, медленно влекомые тяжелыми конями, утопающими под ковровыми попонами, поплыли через парк, <…> скопища верноподданных почти расстилались на мягкой вечерней английской траве в безвольных позах; <…> широко распахнутые глаза ловили каждое движение Цезаря… Голубая туника Цезаря, возвышающегося в первой колеснице, казалась продолжением небес; венок из благородного лавра обрамлял его высокое чело; пергаментный свиток в руке знаменовал надежды, ради которых склонялись ниц его счастливые дети. Николай Павлович хорошо помнил этот вечер. Ощущение подлинности происходящего не покидало его на протяжении всего пути».

В смысловое поле цезарианского мотива (туника небесного цвета) попадают на страницах романа и «мундиры голубые» как неотъемлемая примета имперского маскарада. Узнаваемый лермонтовский образ насыщается новой символикой: это близость к небожителю, знак превосходства над толпами верноподданных, облаченных в скромные зеленые мундиры (или распростертых на зеленой траве. о-зеркальный прием: нарочито изысканное собирание гербариев заменяет сельские труды философа.

Участь «друга невинных наслаждений» развенчивается прежде всего эпизодом встречи Мятлева с двойником-антиподом – гостеприимным помещиком Авросимовым, героем первого романа Окуджавы. Бедный Авросимов после непосильного для него испытания был великодушно отпущен из Петербурга в малый мир, где «запах липового меда, грибов, опадающей антоновки» быстро восторжествовал над «петербургской зимней болезнью», где «не омраченная ничем, в разгаре осени свершилась свадьба» бывшего писаря Следственного комитета, и «так все у него устроилось, так сложилось ко всеобщему ликованию. Бог с ним совсем». В «Путешествии…» ирония по поводу спасительной идиллии переходит в сарказм. Вдовый, одинокий, косноязычный, почти одичавший в своем глухом углу, где по-прежнему всё райски благоухает «липовым медом и яблоками», Авросимов источает страх и тоску. И в глазах у картинных «поселян» с их «размашистыми поклонами» «была та же самая голубая тоска, да и небо, оказывается, было таким же». Невинный цвет простодушных глаз и деревенского неба сквозит голубизной цезаревой туники и жандармского мундира, а на картине в деревенском кабинете Авросимова изображен государь, «пронзающий даль громадным вещим голубым зрачком».

Собственными прозрениями автор поделился с героем романа. Любимые древние авторы Мятлева – «великие скептики», чей опыт оказался пророческим. В античности заключены прообразы современности, те смыслы, которые неизбежно проступают в новой ситуации: «…Некий спасавшийся от преследования беглец был схвачен людьми, которые искали не его, а другого. Увидев, что поймали не того, кого ищут, они сжалились над ним и позволили ему бежать в лес. Однако его местонахождение стало известно истинным преследователям, и они устремились за ним. Тогда беглец в отчаянии бросился к первым и воскликнул: “Лучше уж убейте меня вы, раз вы сжалились надо мною, а вам за это будет награда.” Так, умирая, он отплатил им за сострадание… Не могу отказать себе в удовольствии выписать этот эпизод из Аппиана, так пророчески предугадавшего нашу судьбу, хотя мы проживаем спустя восемнадцать столетий. Я читаю это с содроганием, но не представляю, как можно поступить иначе…»

Эпизод из «Гражданских войн» Аппиана преломляется затем в отношениях беглеца с двумя «голубыми мундирами» – фон Мюфлингом, который, слегка застыдившись, уклоняется от почетного права лично арестовать влюбленных дилетантов, и поручиком Катакази, охотно доводящим акцию поимки до финала. «Гуманизм» фон Мюфлинга есть карикатура на великодушие античного предшественника, потому и не дано героям утешения сдаться достойнейшему.

Ближайший («сегодняшний») смысл путешествия-бегства выражен строкой Лермонтова: «Быть может, за хребтом Кавказа сокроюсь…». Ключ ко второму плану сюжета – имя героини романа, унаследованное от реального прототипа, Лавинии Жадимировской. Окуджава волен был осмыслить его на свой лад, поскольку ближайшие источники ничего в этом плане не подсказывали. В литературе 1840-х гг. Лавиния – имя употребительное; среди условно-поэтических женских имен оно предстает как высокое, но уже почти свободное от исторических и мифологических ассоциаций, даже современное – после одноименной повести Жорж Санд.

Вергилиевы мотивы «Энеида» сообщают двум любовным сюжетам «Путешествия…» не только преемственность, но и особого рода тождество.

Подобно Энею и Дидоне, князь и Александрина соединяются благодаря внезапной буре (контаминация двух эпизодов «Энеиды» – прерванного морского странствия и охоты), о гневе богов сообщает их вестница – богоподобная Кассандра. Нравственная коллизия «Энеиды» в рецепции Окуджавы становится еще более острой, нежели у гуманного Вергилия: даже уступая «неумолимому року» или «прихоти богов», человек не вправе чувствовать себя безвинным.

Перепев «Энеиды» сопровождается пространственно-временной инверсией классического сюжета. Герои Окуджавы, в отличие от вергилиевых Энея и Лавинии, соединяются в начале пути и устремляются прочь из имперского Петербурга-Рима в древнюю Грузию-Колхиду, как бы вспять по реке времен; но образ далекой страны все же кодирован превращением чужбины в новую родину. Грузия являет собою не просто мечту всех «северных страдальцев» (« – Здесь Пушкин проезжал, – сказал Мятлев благоговейно… – Здесь многие проезжали…» ); это еще и единственное доступное героям романа «окно в античность».

В российской поэтической традиции классический колорит присущ образу Крыма, но неклассическая – «пестрая» – античность Окуджавы закономерно проецируется на закавказский край. Амиран Амилахвари, воодушевляя князя на побег рассказами о родине, описывает «море, подступающее к этой земле, <…> переполненное жизнью, помнящее Язона и переливающееся чешуйками золотого руна» , беспечных обитателей Тифлиса, «застывших в античных позах», «словно изображенных на холсте» – изображенных для вечности, поскольку именно здесь человеку дано «осознать себя бессмертным» . Чувство вечности, с которым живут «за хребтом Кавказа», становится главной мотивировкой грузинской отзывчивости; Мятлев, взывающий к «мраморному народу» («О, этот мир, не требующий твоих страданий, не жаждущий твоей покорности, не настаивающий на твоем рабстве! О, этот мир, исполненный благодати и доверия! Отзовись…» ).

Превращение идиллии в утопию, в «несуществующее место», совершается как утрата смысла, локализованного поначалу именно здесь, «за хребтом Кавказа». Отрезвляющую функцию выполняют обмолвки рассказчика («…даже я сам впоследствии, говоря о Грузии, воображал себе черт знает что, а не истинную свою родину»). Затем Мятлев и Лавиния в гостеприимном доме Амилахвари пробуждаются от грузинских снов к «северной» реальности («…и просыпаясь по ночам, я слышу, как течет Нева»). В итоге ход событий уничтожает спасительную дистанцию («И от Цезаря далеко, и от вьюги…»), путает семантику имперского центра и «античной» окраины.

Насмешка «высших сил» над упованиями дилетантов определяет маршруты их путешествий после разлуки. Все той же дорогой из Петербурга на Кавказ везут осужденного Мятлева, чтобы Эней, теперь подневольный завоеватель, отбывал солдатчину вблизи новой своей родины. Зато господин Ладимировский увозит Лавинию на неаполитанское побережье, в те благословенные края, где создавалась «Энеида» и погребен Вергилий.

Князю остается «лишь украдкой грезить о теплых бирюзовых нешумных волнах Неаполитанского залива…», однако при первой возможности он отвечает саркастической судьбе по-своему: отпущенный наконец-то в костромскую деревню дожидаться «натурального конца», Мятлев поселяет в запущенном парке мраморных друзей. Это не только красивый фон для позднего воссоединения героев, но также внесюжетная мотивировка финала. Дилетанты упрямо творят мир «по образу и духу своему», стремятся «занять натуральное положение».


Дата добавления: 2015-04-21; просмотров: 7; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.012 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты