Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Передозировка




Летальная история безымянного торчка

 

Блядь, вот это приход! Словно тысячи иголок, присоединенных к шприцам, наполненным молоком из грудей Пресвятой Девы, вонзились в вену. Ощущения – мать вашу, какие ощущения? Это поток. Чистый поток, который захватывает вены и ползет, ползет, поднимаясь к горлу, обжигая его первой волной тепла, и вот, вот же! – он уже в мозгу, бьется, рассыпаясь на мелкие брызги. Чувствуешь, как он взламывает рассохшиеся двери сознания, которое еще сопротивляется, намекая на запретный плод, но уже чувствует свое поражение, и несется туда, вглубь твоего эго.

Такого прихода не бывает от грязного уличного порошка, это чистяк – и он это знает. Он проваливается в податливую плоть дивана, и чувствует, как его душа, душа невинного ребенка, покидает изможденное, испещренное точками уколов тело, следуя заветам древнегреческого философа Платона, и несется ввысь, к далеким мирам. Бетонный потолок, с пыльной, засиженной мухами лампочкой, болтающейся на кишке провода, расплывается, пропуская его сквозь себя, туда – вверх. Он знает, что там, дальше – рай.

Так и есть. Вместо потолка он видит небо. Он несется к нему, рассекая пространство, круша законы элементарной физики, взламывая саму суть вещей. Белоснежная пелена облаков – да-да как порошок, остатки которого рассыпаны на табуретке рядом с потемневшей ложкой и зажигалкой – становится прозрачной. А потом и вовсе остается внизу, под ним.

Он на небе. И это уже на порядок выше, чем дано большинству обывателей, цепляющихся за тонкую нить своего бессмысленного существования. Это как будто у тебя в руках пульт дистанционного управления, позволяющий одним нажатием кнопки разрушить планету.

Он оглядывается. Ничего. Только белая пелена. И нежные волны экстаза, катящиеся по прозрачной поверхности океана сознания. Это рай. Рай, мать вашу, а чему бы иначе еще быть?

Он делает первые шаги по раю. Как робинзон, попавший на необитаемый остров… нет, даже не на остров, а в необитаемую вселенную, которую ему еще предстоит открыть для себя. Что тут скажешь? Да ничего. Хочется послать все слова на хуй.

Он смотрит: ему интересно каждое движение, каждое слабо уловимое изменение этого мира. Каждое колыхание белой пелены, окружающей его.



Вдалеке он видит огромные ворота. Он уже знает – это ворота, открывающие дорогу к потаенным сокровищам сознания. Он идет к ним, ступая осторожно, очень осторожно, как ребенок, который только научился ходить.

По мере его продвижения ворота приближаются. Они огромны. В обыденном мире не существует силы, способной воздвигнуть такие ворота. Эта сила есть лишь внутри его мозга.

Он подходит к воротам и восторгается их величием и величием их Создателя. Его разум чист как никогда, перед ним истинно божественное творение.

Внезапно его мысли обрывает окрик:

- Хэй, дружбан, добро пожаловать в рай!

Только тут Он замечает, что у самых ворот, в тени одной из приотворенных створок сидит человек. У человека длинные волосы, повязанные тесьмой с витиеватым рисунком, на нем что-то вроде просторного хлопкового балахона, на запястьях разноцветные фенечки, сплетенные из бисера, ноги человека босы. Ни дать, ни взять – перед ним хиппи. Значит, это хипповский рай.

Он неуверенно приближается к человеку. Теперь Он видит, что человек курит. Его ноздри улавливают слабый, но знакомый аромат марихуаны.

- Смелее, дружбан, - улыбается человек, - не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Я здесь, чтобы встретить тебя!



Он молча подходит к человеку. Тот по-прежнему сидит, его ноги скрещены по-турецки. В руках у него здоровый косяк, он затягивается им и выпускает клубы плотного ароматного дыма. Человек смотрит на него добродушным взглядом, на его губах блуждает улыбка.

- Я ждал тебя, - говорит человек. - Я – апостол Петр, - он плавно встает, - да-да – тот самый, - и, не давая ему что-либо пробормотать в ответ, продолжает - добро пожаловать в рай!

Вот так встреча! Вновьприбывший не находит что сказать и поэтому просто здоровается:

- Привет.

- Привет, привет, - улыбается апостол Петр, - рад видеть тебя здесь. Будь как дома и ничего не бойся, ты ведь этого и хотел, да? Хотел оказаться в раю. Ха-ха! - белки глаз апостола покраснели от марихуаны. - И вот ты в раю, чувак. В самом заебенном месте во всей вселенной. Курить будешь? - и протягивает ему косяк.

Он берет косяк, по-прежнему молча. Недоверчиво смотрит на косяк. Косяк настоящий. Но ведь, если это рай, то…

- Здесь вовсе не должны жить праведники, чувак, - словно прочитав его мысли, отвечает апостол Петр. Все это гребаный стереотип. Да, у Отца был когда-то имидж святоши, на заре карьеры, так сказать, но он уже давно его сменил. Правда, люди – я имею в виду обывателей, ты же не такой, правда? – в силу своей тупости, по-прежнему, упрямо цепляются за этот образ…

Он затягивается. Косяк немного обжигает и сушит горло. Он чувствует, как дым заполняет легкие, и от этого становится приятно. Он выдыхает.

- Спасибо. Хорошая трава.

- Это еще что, вот у Отца – у того травка – улет.

Апостол Петр тоже с удовольствием затягивается. Его глаза подернуты маслянистой паволокой, какая бывает у завзятых курильщиков травы.



- Чувак, - говорит апостол Петр, - как я уже говорил, я здесь, чтобы встретить тебя. Поэтому пойдем – покажу тебе, как тут у нас вся бодяга устроена, а потом милости прошу к Отцу. Отец очень тебя ждет.

- Отец? - переспрашивает Он, медленно вникая в смысл этих слов.

- Да-да, он самый. По-вашему – Бог. Или Господь Бог. Отец Всевышний, короче. Он тут всем заправляет.

И апостол Петр дружелюбно указывает на вход в рай. Он нерешительно идет к нему. Апостол Петр следом.

- Смелей, чувак, тут все свои.

Неужели это рай? В голове не укладывается. Не может быть!..

Но ведь апостол Петр настоящий. И косяк тоже. Блядь, это рай! И Бог ждет его! Его, а не сраных ублюдков, прозябающих на планете земля с ним по соседству.

Они проходят ворота, и перед ним открывается мир, наполненный белым свечением. Все вокруг усеяно белым порошком, который и издает это свечение.

Он наклоняется и подбирает горсть. Пробует языком. Немного горький, вкус ему знаком. Нет сомнения – это героин. Причем, еще более чистый, чем тот, что он себе сегодня вмазал. Ангельская пыль.

Неужели в раю все торчат? Хотя, может, здесь как раз то место, где все неприкаянные души вроде Него находят себе отраду за бесконечные унижения в прошлом глупом и бессмысленном мире.

- Каково, а, чувак? – апостол Петр подмигивает Ему. – Лучший товар, стопроцентный чистяк, не фуфло какое-нибудь, Отец знает толк в порошке. Думаю, мы сегодня еще попробуем его, а пока нам пора дальше.

Вокруг все то же белое свечение. Прекрасное свечение. И горы порошка. Ему приходит в голову мысль: за что ему такое счастье? И тут же другая: а кто же, если не Он, достоин его? Ведь это Он положил на алтарь порошка столько лет упорной ширки, приходовых исповедей, отходняковых молитв. Это Он один не повелся на все дешевые иллюзии мира, все эти работы-деньги-семьи-тихую старость, выбрав единственно стоящую вещь – героин. Он один ни разу не усомнился в порошке, ни разу не сошел с этого пути, принимая все тяготы и невзгоды жизни на системе.

Впереди появляется зеленое поле. Кажется, что оно тоже светится. Когда они подходят к нему ближе, Он видит, что это конопля. То есть тоже наркотик. Тут везде наркотики. И это, мать вашу, рай! На все сто процентов.

- Райские кущи, - блаженно вздыхает апостол Петр.

 

Он видит, что в поле работают люди, которые собирают зрелые растения.

- Святые души, - поясняет апостол Петр.

Внезапно из зеленых зарослей возникает человек. Вид у него самый что ни на есть удолбанный. На лице бродит радужная улыбка того беззаветного счастья, что даровано только наркоману. В остальном он выглядит так же, как и апостол Петр, разве что на ногах его кожаные сандалии.

- А, братан! - восклицает апостол Петр, - давай к нам. У нас гость.

Человек подходит к ним. Улыбка на его лице, кажется, застыла гипсовой маской.

- Знакомься, это апостол Андрей.

- Здорово, чувак! - говорит апостол Андрей, - с прибытием в землю обетованную.

Они жмут друг другу руки. Рука апостола Андрея влажная и рыхлая.

- Ну, что, готов отдаться внеземным наслаждениям? – спрашивает апостол Андрей и подмигивает.

- Еще как готов, - отвечает за Него апостол Петр, - они же все сюда за этим приходят. Ясен пень – у Отца лучший товар.

Дальше они идут втроем. Апостол Андрей молчит, видно, что он приходуется, апостол же Петр поясняет:

- Не удивляйся, что здесь столько наркоты. Это ж рай, чувак. А что должно быть в раю? Кайф, в первую очередь! А у Отца кайфа – хоть жопой ешь.

Вскоре впереди проступают очертания здания. Нет, не здания – дворца. До него доходит, что они, видимо, пришли. Словно в подтверждение его слов апостол Петр говорит:

- Ну вот, личные апартаменты Отца во всей своей красе. Любит старик пожить на широкую ногу, ничего не скажешь.

Они подходят к дворцу. У входа дежурят охранники в униформе цвета хаки, у них в руках автоматические винтовки, он не знает какой модели, но выглядят винтовки угрожающе.

- Это на всякий пожарный, - поясняет апостол Петр, - чтобы всякие уроды, ангелы падшие, Отцу кайф не испортили.

Стражники пропускают их. Они входят через большие, отделанные золотом двери, внутри дворец выглядит шикарно: высокие потолки с подсветкой, стены, отделанные мрамором, полы, покрытые дорогими коврами, статуи ангелов и фонтанчики, мерно бьющие по углам.

Они проходят через просторные залы, каждая из которых краше другой. У входа в каждую залу стоят вооруженные охранники: видно, что дело здесь обставлено серьезно.

В конце концов, они оказываются в большом зале, в котором много людей. Эти люди сидят на мягких диванчиках, стоящих вдоль стен, в центре зала стоит столик с диджейским пультом, у которого парень в наушниках переставляет пластинки. Спокойная лаунджевая музыка льется как будто отовсюду, очень качественная стереосистема, сразу видно, в такт ей множество лампочек, расположенных в нишах стен, подрагивают и меняют цвета. В общем, складывается впечатление, что здесь – чилл-аут зона.

Апостол Петр здоровается с людьми, которых они проходят, апостол Андрей по-прежнему молчит, по ходу его мажет конкретно. Люди кивают апостолам, нашего героя они словно не замечают.

На одном из диванчиков сидит человек, тоже хипповского вида, вокруг которого собралась большая группа людей. Он приглядывается и узнает Иисуса. Правда, тот выглядит гораздо более упитанным и здоровым, нежели его любят изображать. Они подходят к Сыну Божьему.

Апостол Петр приветствует Иисуса. Тот отвлекается от беседы и встает, чтобы пожать им руки.

- Здорово, братаны! - говорит Иисус, - ученички мои, блядь, удолбанные! - и он расплывается широкой доброй улыбкой.

Потом Иисус подходит к Нему. Смотрит на него спокойным, добродушным взглядом и спрашивает:

- Новенький?

- Ну, типа того, - отвечает Он.

- Рад видеть тебя в раю! - говорит Иисус и улыбается. - Присаживайтесь, братья мои, - и он указывает на диван. Несколько человек встают, уступая место. Видимо, здесь есть определенная иерархия, и наш герой не без гордости отмечает про себя, что Ему отведено в ней достаточно высокое место.

- Я тут беседовал с учениками о том, является ли методоновая программа гуманным средством обращения лицемерного общества с отверженными душами моих братьев, торчков. – Поясняет Иисус. – Мы пришли к выводу, что в тех странах, где она практикуется, это, конечно, удовлетворяет запросам социума, а точнее, той его части, которая отмывает на этом деньги, или же тем, кто сочувствует наркоманам, как заблудшим овцам, однако по факту бедные мои братья получают в медицинских центрах столь низкие дозы спасительного вещества, что им его не хватает даже на то, чтобы банально сняться с ломки, и это выглядит как легализованное унижение, и обращает их против методона, заставляя невольно возвращаться к героину как к первоисточнику. Таким образом, методоновая программа становится лишь прикрытием для обмана, которому подвергаются тысячи наркоманов ежедневно, она удовлетворяет сытых чиновников из департаментов здравоохранения и только, для братьев же моих она не является ни спасением, ни облегчением их праведных мук перед попаданием сюда. По мне так лучше легализовать героин. По крайней мере, это было бы честно и справедливо.

- Твоя правда! - говорит апостол Петр, - тем более, методон – фуфло в сравнении с герой. А ты как думаешь? – обращается он к нашему герою.

Ему, если честно, плевать на это, в Его стране не существует методоновой программы. Но Он отвечает:

- Думаю, да, вы правы. – И добавляет. – По любой.

- Ну что ж… - произносит вдруг Иисус, - беседы беседами, а не пора ли нам вмазаться?

Несколько человек вокруг тут же согласно кивают, кто-то из них вскакивает и убегает, через полминуты он возвращается с подносом, на котором лежат ложка, два шприца, один пустой, другой с жидкостью, кусок ваты, жгут и тот самый ослепительно белый порошок.

Этот человек, которого наш герой окрестил про себя Добытчиком, услужливо ставит поднос перед Иисусом. Тот достает из недр своего балахона зажигалку и пачку сигарет (наш герой не знает такой марки сигарет, на земле ее, по всей видимости, не выпускают), достает сигарету и прикуривает. Потом деловито приступает к процессу варки.

Высыпает порошок на ложку, заливает жидкостью из шприца и начинает нагревать ее на пламени зажигалки, помешивая смесь пустым шприцом. Смесь закипает и порошок растворяется.

Иисус прекращает греть ложку, катает из ваты небольшой шарик и бросает его в ложку, затем пустым шприцом через него отбирает варево.

Когда все готово, Иисус откладывает шприц и закатывает рукав; наш замерший торчок видит на руке Иисуса шрамы и заросшие дырки от уколов в области запястий. Иисус перехватывает его взгляд и улыбается:

- Это не от ширки, приятель, это от гвоздей, которые римские суки вгоняли мне в руки, прибивая к кресту. Хотели, блядь, чтобы я сдал общак Отца. Ясен хуй, я им ничего не сказал.

Иисус берет жгут и перетягивает им руку выше локтя. Концы жгута он захватывает зубами, правой рукой берет шприц с подноса, часто сжимая и разжимая при этом ладонь левой, возле локтя проступают вены. Он выбирает одну из них и осторожно вводит в нее иглу. Апостол Петр тут же склоняется над своим учителем:

- Давай сконтролю.

- Валяй, - отвечает ему Иисус.

Апостол Петр немного оттягивает поршень шприца и в него идет кровь из вены Иисуса, смешиваясь с варевом.

- Норма, - говорит апостол Петр, - всегда удивлялся, как это ты никогда не промахиваешься и не проходишь веняк насквозь - и загоняет варево в вену Иисуса. Потом вытаскивает шприц, прикладывая к проколотому месту кусок ваты, и снимает жгут. Иисус откидывается на диване, его глаза застилает мутная пленка блаженства, наркотик идет по его венам. Богу - богово, как говорится.

Следом ширяется апостол Петр. Иисус к этому времени отходит от первого прихода и обращается к нашему герою:

- А ты пока потерпи, брат мой, - и поясняет, - у нас в это дело посвящает сам Отец.

Он кивает. Раз наркота халявная, значит, придется играть по правилам ее хозяев, обычное наркоманское дело. Он наблюдает, как приходуется апостол Петр, и ширяются другие люди. Пиздатое место, этот рай, думает Он.

Так проходит минут сорок, если в раю вообще есть время, конечно. Внезапно Иисус встает и говорит:

- Пора, братья мои, я думаю, Отец нас уже ждет.

Они встают и следуют за ним. Иисус ведет их через уже знакомые Ему залы, потом сворачивает, и они поднимаются по большой лестнице в верхние покои дворца. Вскоре они останавливаются перед большой золоченой дверью, с двух сторон от которой тоже стоят охранники с оружием. Охранники кивают Иисусу и пропускают их.

Они оказываются в небольшой комнате, что-то вроде кабинета: вдоль стен стоят шкафы с книгами, на дальней стене висит большая плазменная панель, в центре стоит стол с компьютером, за которым сидит пожилой мужчина в дорогом костюме. Он что-то просматривает на экране монитора. Заметив вошедших, мужчина отрывается от своего занятия, встает из-за стола и направляется к ним.

- А, сын мой и его друзья, - говорит он, - рад вас видеть! Я тут как раз рассматривал возможность расширения рынков сбыта. Наши заказчики, кстати, очень заинтересованы в этом.

- Я рад, Отец, - говорит Иисус, - у нас тут новенький.

- Я заметил, - говорит Тот Самый (от мысли, что Он лицезрит перед собой живого Бога, по коже бегут приятные мурашки), - рад видеть тебя в раю.

- Здравствуйте, - говорит Он.

Потом Бог обращается ко всем:

- Проходите, друзья мои, присаживайтесь, - и он указывает на большой диван в углу.

Все садятся, сам же Бог возвращается на свое место.

- Ну что, как тебе в раю? – спрашивает Бог у нашего героя.

- Круто! - просто отвечает Он.

- Погоди все расхваливать, парень, - так же просто говорит Бог, - ты же сам прекрасно знаешь, что на земле есть те, кто считает, что я – не самый клевый парень во вселенной, кроме того, есть и те, кто вообще уверен, что я не существую. Конечно, они – обыкновенные завистники, но есть доля правды и в их словах. Мы несовершенны. Фирма, бесспорно, развивается, но основная наша проблема в клиентах – то есть в вас, людях снизу. На вас нельзя положиться до конца, вы, уж извини, слабаки. В духовном плане, естественно. Это и создает определенные затруднения. Но я работаю, как видишь. Кстати, он уже попробовал наш товар, сын мой? – обращается Бог-Отец к Иисусу.

- Нет, Отец. Мы хотели, чтобы ты посвятил его лично.

- Спасибо за уважение, друзья мои. Это наше общее дело, но я рад, что вы чтите основателя Фирмы. Ну что ж тогда не будем тратить время попусту. – И Бог берет со стола пульт дистанционного управления, нажимая на нем кнопку.

Стенка одного из шкафов отъезжает, открывая нишу. В ней лежит большой пакет. Бог подходит и берет его.

- Последние разработки, сегодня утром доставили из лаборатории. Сказали, порошок убойный, я, кстати, еще сам не пробовал.

Затем Бог достает принадлежности, необходимые для варки и ширки и начинает готовить. Наш герой сидит и не верит, что он будет ширяться вместе с самим Господом Богом.

Вскоре все готово, и они по очереди вмазываются. Первым Бог, потом Иисус, апостолы и последним – Он, наш безвестный торчок. Конечно, новичков ширяют обычно первыми, но он же новичок только в раю, а не в системе, ежу понятно.

Забирает моментально. Блядь, вот это приход! Самый лучший в Его торчковой жизни.

Он закрывает глаза и где-то с полчаса предается райским наслаждениям. Да уж, если ты в раю, то и кайф здесь должен быть воистину райский. Он сам проверил.

Когда слегка попускает, Он открывает глаза. Все молча смотрят на Него.

- Самый пиздатый героин, который я когда-либо пробовал, - честно говорит Он.

- Ясное дело, - улыбается Бог, - опиум для народа, как говорится. Фирма говна не выпускает. Правда… Правда, еще есть Церковь, которая в последнее время значительно усилила свой контроль над оборотом. Церковь скупает товар у нас, напрямую, а потом бодяжит его на свой лад и толкает на улицах. Получается, что этот самый опиум для народа попадает к последнему уже со всяким говном, которое Церковь добавляет от себя, и у людей складывается неправильное представление обо мне как о дилере. Это напрягает всех нас, сам понимаешь, но мы ничего не можем с этим поделать. Церковь очень помогла нам, когда мы только начинали, но сейчас она явно тянет одеяло на себя, пытаясь выставить товар как собственный. Потому что вы, люди – наши клиенты – теперь воспринимаете меня только посредством Церкви. И это моя большая ошибка. Досадная ошибка. – Бог вздыхает.

- Ничего, Отец, есть и те, кто верит только в нас, напрямую, так сказать, обходя институт Церкви, - говорит Иисус.

- Это набожные дураки, - презрительно восклицает Бог, - от них толку мало. Они постоянно под кайфом и ни хера не шарят. Знаешь, - внезапно обращается Бог к нашему герою, - вы, люди, вообще ни хера не шарите. Я поставляю вам товар, качественный товар, надо сказать, а вы, словно крысы, тут же хватаете его, растаскивая по своим углам и даже забывая поблагодарить. Когда вам хуево – вы просите меня, когда вам хорошо – вам насрать на меня. А я тебе скажу, что все надо заслужить. У вас же выходит: нет наркоты – плохой Бог, есть наркота – тоже плохой, потому что этой самой наркоты мало. Это все от пресыщенности, парень. Ты не замечал, что героин становится актуален, когда есть альтернативные кайфы: ящик там, хорошая работа, шоппинг, прочая хуйня?.. В бедных странах торчков меньше, чем в богатых. Вы не умеете управлять собственными желаниями. Поэтому я иногда устраиваю небольшие войнушки – так, для развлечения, чтобы посмотреть, как неблагодарные твари дохнут. Знаешь, если у тебя долгое время засран унитаз, рано или поздно приходится сунуть туда руку, чтобы толкнуть говно…

- Отец, среди них есть и нормальные парни, - говорит Иисус.

- Ага, те пидоры, что распяли тебя на кресте. Хотя ладно, что-то я разошелся. Надо бы добавиться. Вы как?

Все согласно кивают. Ширка должна разрядить обстановку. Бог снова варит, все молча наблюдают за его четкими, как по алгоритму, движениями.

Потом идет вмазка. Его вновь накрывает конкретно, плавные волны прихода катятся по телу. Мозг переполняет ощущение безграничного счастья. Он в раю. И это райский кайф. Сознание вновь меркнет, в очередной раз пропуская Его внутрь себя, в разноцветный вихрь чистого разума…

Когда райский торчок (Он уже успел окрестить себя так) приходит в себя, Он видит, что над ним нависло грузное тело Бога, который смотрит на него в упор. Легкие волны экстаза еще ползут по телу. Но что-то в выражении лица Бога вызывает непонятную тревогу.

- Ну, что, парень, - говорит Бог, - теперь ты знаешь, что в раю по-настоящему кайфово, - Бог улыбается, - но твоя экскурсия закончена, тебе пора домой.

- Типа, все? – не веря, спрашивает Он. Голос слегка дрожит.

- Ну да, не можем же мы прописывать здесь всех, кто приходит, - говорит Бог, - сам понимаешь, рай не резиновый, извини.

Вот и все. Обломно. Неужели Ему дали попробовать этого райского кайфа, чтобы потом вот так запросто отшить. Он чувствует обиду, какую чувствует ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

- Только это… - говорит Бог, - сначала тебе придется заплатить.

- Чего? – переспрашивает Он, хотя до него прекрасно доходит смысл этих слов.

- Заплатить за порошок, которым мы тебя угощали, - спокойно говорит Бог, - ты же не маленький и должен прекрасно знать, что кайф бесплатным не бывает.

Блядь, приплыли. Об этом Он не подумал. Что однажды его спросят о деньгах. Ему казалось, что раз уж здесь рай, то и ширево должно быть бесплатным.

- Но у меня нет денег, - жалобно тянет Он, заранее зная, что на барыгу такие отмазки обычно не действуют.

- Нет? – внезапно раздражается Бог, - да у вас, блядь, ни у кого никогда нет бабла, гребаные ублюдки, хули вы тогда вообще приходите сюда?

Он смотрит на Бога, лицо которого исказила гримаса гнева. Иисус и апостолы лежат рядом в отключке, видно, их еще держит после вмазки, но они Ему явно не помощники. А Бог продолжает:

- Вы все приходите сюда за бесплатным кайфом, ублюдки. Думаете, типа, я такой добрый, чтобы угощать вас всех на халяву? Да хуй там был!

Внезапно Бог достает пистолет. Глаза нашего героя расширяются от ужаса.

- Тогда я тебя прикончу, засранец! - говорит Бог и приставляет пистолет к Его виску.

Волна страха захлестывает нашего героя. Как же так? Блядь, как же Он вмазался в такой блудняк?..

- Пожалуйста, - умоляет наш райский торчок, голос его истончается и становится по-детски плаксивым, он чувствует, как по щекам начинают ползти слезы, - не убивайте меня!..

- Какого хуя я не должен тебя убивать?! – ревет Бог, - вы все, блядь, только и живете кайфами, забыв о том, что за них нужно платить. Меня заебало прощать вас. Сегодня ты ответишь за всех.

- Но… - всхлипывает Он.

Выстрел не дает Ему закончить свою фразу. Пуля разносит Его башку, и мир вокруг погружается во тьму.

 

Его нашли через три дня после смерти. Он лежал на диване в луже собственной блевотины и экскрементов. Рядом стояла табуретка, на которой валялся шприц и остатки порошка. Одинокая лампочка без абажура болталась под потолком, светя тусклым светом. Вокруг нее кружили мухи, иногда они спускались и садились на него. Они ползали по его лицу, заползая в ноздри и в рот. Ему было плевать.

 

Июль

 

Ее нет. Она уехала. А я остался. Здесь.

Круглые сутки идет дождь, он катится серой волной со стороны залива и обрушивает на стекла свои слезы. А я пью. Уже несколько дней. От одиночества, от бессмысленности этого мира и еще черт знает чего. Пью и сру. Сижу на унитазе и листаю страницы порножурнала. Руки трясутся. Я достаю член и начинаю мастурбировать. Без нее мне плохо. Но я не могу мастурбировать на нее, не знаю почему, но это так.

Кончаю прямо на страницу журнала. Пахнет спермой и фекалиями. Я выбрасываю журнал в мусорное ведро. Вытираю задницу и иду на кухню. Из холодильника достаю банку крепкого пива. Открываю ее и залпом выпиваю, даже не чувствуя вкуса. К горлу подкатывает дурнота.

Скоро начнутся галлюцинации. У мужчин так часто бывает, что черная меланхолия сменяется белой горячкой. Мы – слабый пол.

За окном люди прячут под зонтами свои бесформенные тела. Через лесопосадку в сторону промзоны тянется линия электропередачи. А у меня кончилась выпивка.

Я роюсь в карманах, нахожу какую-то мелочь, оставшуюся с последней зарплаты. Зарплаты, которую я получал на вонючей работе в вонючей конторе с вонючим менеджером, лицо и шея которого были покрыты крупными багровыми чирьями. Эти деньги не грех и пропить.

Я не одеваюсь, а прямо в домашней футболке, шортах и тапочках иду на улицу. Один черт все промокнет. А мне плевать. Люди смотрят на меня как на сумасшедшего. И к черту вас, думаю я.

Я вспоминаю, как мы прощались. Она сказала, что я слишком самоуверенный и самовлюбленный тип. Единственное мое занятие – строить воздушные замки. Наверное, она права. И все же она дала мне себя поцеловать.

Нет, я просто подыхаю без нее. Как человек, которому вырезали поджелудочную железу. Переломали все кости и бросили на съедение собакам.

Я покупаю две бутылки дешевого вина. Продавщица смотрит на мое небритое лицо и трясущиеся руки. Кажется, мы с ней учились в параллельных классах. Плевать.

Вернувшись домой, сразу открываю первую бутылку. Делаю глоток с горла. Вино воняет мертвечиной. Мне все равно. На кухне нахожу немытый стакан, споласкиваю его в раковине, и наливаю вино в него.

Включаю телевизор. Пью и смотрю в тупые лица с экрана. Это не мы делаем их, это они делают нас. Уже сделали. Поимели в задницу.

Телевизор быстро надоедает, и я выключаю его. Первая бутылка заканчивается. Я открываю вторую и продолжаю пить. По стенам плывут мутные пятна. Скоро они начнут улыбаться. И это уже точно будут галлюцинации.

Короче, перед вами законченный параноик. Человек, который ненавидит весь мир, потому что боится его. Боится намечать цели и двигаться к ним, боится создавать семью, боится рожать детей среди этой грязи и разврата. Боится остаться один. В особенности, боится остаться без Нее.

В дверь звонят. Я никого не жду и не хочу ее открывать. Но звонят долго и настойчиво.

В итоге я нехотя встаю с табуретки, икая. Иду в прихожую. Из-за двери слышу знакомый голос:

- Открывай, затворник. Я знаю, что ты дома.

Это Владимир, аспирант с философского. Раньше мы были приятелями. Думаю, мы и сейчас приятели. Я открываю ему дверь.

- Бог ты мой, на кого ты похож, Леха! - восклицает он, протягивая мне руку. Я жму ее.

Владимир смотрит в кухню и видит пустые бутылки.

- Бормотухой балуешься? Нехорошо!

Я же просто уставился на него. Я хочу знать, зачем он пришел и чего хочет.

- Давно пьешь? Ладно, вижу, что давно. Облик человеческий совсем потерял. Собирайся.

Я не спрашиваю куда. Я тупо смотрю на него. В голове пустота.

- Говорю же тебе, собирайся! Тебя нужно срочно эвакуировать из этого чистилища. – И он подталкивает меня в комнату.

Я беру со стула джинсы и свитер, в голове все те же вопросы, но я отмахиваюсь от них и в тупом трансе переодеваюсь. Может, оно и к лучшему.

- Херово мне, Вован, может не надо?

- Надо. – И он, открыв входную дверь, выводит меня из квартиры, по дороге прихватывая с вешалки зонт.

Мы выходим из парадной и идем в сторону автобусной остановки. Почти всю дорогу молчим. Дождь нудно молотит по куполу моего зонта.

У остановки лужи и грязь, люди жмутся под навес, но все не помещаются. Автобус долго не хочет приезжать. Владимир что-то говорит, задает мне какие-то вопросы, я плохо слушаю, в основном молчу, лишь изредка отвечая невпопад. Мне реально плохо и я хочу прочь отсюда, хочу забиться в самый дальний угол своей комнаты и там в ужасе умереть.

Я вспоминаю строчку из Крученых: «Уехала! Как молоток влетело в голову отточенное слово…». На этой мысли из-за завесы дождя выезжает автобус, окатывая нас грязью. Кто-то матерится. Они не читают Крученых.

Мы едем через полгорода, в давке, все едут с работы, мокрые, усталые, злые. Я чувствую, что меня сейчас может вывернуть на головы остальных пассажиров. Скорей бы мы уж приехали.

Выходим в центре, и Владимир ведет меня в бар. Это довольно-таки приличное заведение с приятной атмосферой. Мне почему-то становится лучше. Он берет нам по кружке пива и графин водки с закуской.

Я сразу выпиваю водку. Две или три рюмки. Крепкий алкоголь приободряет меня. Потом мы пьем пиво и разговариваем.

- Вот ты сходишь с ума без нее, - говорит Владимир, - но это только потому, что тебе, как любому человеку на этой планете, нужен кто-то или что-то, чем бы ты мог обладать и боялся бы потерять, правильно? Он делает глоток и продолжает – ведь, по сути, ты любишь не конкретного человека, а свою любовь к нему. Да, она красива, умна, что там говорить, она - порядочная женщина. И только. Таких, согласись, много, но ты выбираешь почему-то именно ее. Хотя можешь выбрать и другую, это не важно, в данном случае ты любишь, как я уже сказал, только свою любовь к ней, сечешь? И так происходит с каждым. Мир слишком протух, чтобы в нем могла существовать настоящая любовь. Я если честно…

Я его прерываю. Все это я знаю и сам. Проблема в том, что смириться с одиночеством невозможно. Оно губительно, оно – плесень, которая съела колумбийский поселок Макондо в «Сто лет одиночества» Маркеса. Одиночество заставляет нас искать, находить, а потом страдать.

Конкретный человек с его проблемами, комплексами и заморочками нам, действительно, не нужен, по существу, нас интересует лишь присутствие такого человека рядом – и это уже наши проблемы, комплексы и заморочки. Но, так или иначе, хоть я и понимаю это, без нее я схожу с ума. Она – моя идея-фикс. И ничего тут не попишешь. Лучше уж выпить.

Мы выпиваем весь заказанный алкоголь, и заказываем еще графин водки. Владимир что-то постоянно говорит. Он говорит, что свобода выбора – это как раз тот фактор, который якобы должен спасти нас от одиночества. Но, как и любой из факторов этого прогнившего насквозь мира, он лишен всякой надежды; он – только миф, иллюзия.

Я смотрю вокруг. Люди тоже пьют, какие-то студенты шумно что-то отмечают. В углу сидит спившийся человек с почерневшим лицом, дрожащими руками он подносит рюмку ко рту. Еще один одинокий пьяница. Еще один одинокий человек.

Вскоре мы набираемся, и Владимир зовет меня на улицу. Пошатываясь, мы выходим из бара. Дождь, слава богу, кончился, но над ржавыми крышами по-прежнему висят плотные тучи, похожие местами на разодранную стекловату.

Владимир предлагает пойти погулять по крышам, тут неподалеку он знает отличное место, откуда открывается прекрасный вид на город. Что ж, может, это и не совсем плохая идея. В моем-то состоянии…

Мы берем еще четыре бутылки дешевого вина и, пройдя пару кварталов, сворачиваем в двор-колодец. Заходим в парадную, как и всё в этом городе пропахшую блевотиной и экскрементами, поднимаемся наверх по лестнице, потому что лифт не работает. Ни одной лампочки не горит. Люди живут в темноте. Во всех планах.

Мы залазим на чердак через люк со сбитым замком, а затем и на крышу. Небо придвигается, оно похоже на сапог эсэсовца, готовый раздавить, втоптать в грязь белорусского мальчишку.

Открываем вино и пьем. Город внизу похож на только что искупанного котенка. Такой же мокрый и продрогший.

- Знаешь, еще один признак приближения гибели мира – это отчужденность людей. Обществом правит энтропия, оно распадается на мелкие части, которые вскоре канут в небытие. – Говорит Владимир, глотая из бутылки и морщась. – Всем насрать друг на друга. Всем и каждому. Им даже насрать на себя. Мы не сдвигаемся с места, мы тупо ждем цунами и уже видим первый вал: еще довольно спокойный, но, тем не менее, настырно накатывающий, и каждую секунду готовый превратиться в волну, которая подомнет под себя все. Любви нет. Да и не может быть в мире денег и чистогана. Так что не парься, приятель…

Возможно, он и прав. За разговорами проходит ночь. Под утро начинает накрапывать мелкий дождичек.

Я смотрю, как в фарватере реки скользит тяжелый сухогруз. С глазами иллюминаторов, полными тоски и одиночества. Владимир прав: мы все сдохнем от этой болезни. От маркесовского одиночества.

Мы спускаемся с крыши. Первые трамваи громыхают сквозь влажную пыль по грязным ржавым рельсам. Они идут кругами, и можно прямо сейчас сесть в один из них и ездить весь день. Думаю, мне это поможет.

Я прощаюсь с Владимиром, говорю ему, что он мне здорово помог. Он отвечает, мол, все это ерунда, приятель, что-то в таком духе. И устремляется к метро, у него сегодня какие-то дела на кафедре. Я не раскрываю зонта, просто иду сквозь эту сырость навстречу трамвайной остановке.

На остановке народу немного, большинство с заспанными лицами. Они ежатся и раскрывают зонты. А мне плевать.

Минут через десять приходит трамвай, и я сажусь в него. Покупаю билет и, заняв место у окна, смотрю на серый город, плывущий мимо. По стеклу ползут крупные капли. В этом году очень дождливый июль.

 


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 7; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.042 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты