Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АстрономияБиологияГеографияДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника


В день, когда умерла музыка. 6 страница




Ближе к вечеру Генри зачем-то позвал Алекса в библиотеку, и, хотя они вовсе не чуждались общества Люси, она рассудила, что им есть о чем потолковать наедине. Она отыскала Макса и решила уделить ему немного времени, разузнать у него все, что касается компьютерных «Симсов». Люси внимательно выслушала увлеченный рассказ мальчика о горячо любимой бабушке, которая учила его французскому, и о дяде, по которому он очень скучал. Им было так уютно вместе играть и болтать, что, когда Алекс и Генри наконец вышли из библиотеки, чтобы проверить, чем они занимаются, то Люси и Макс наотрез отказались отрываться от своего занятия. Ввиду того что приезд Саймона и Грейс ожидался на следующий день, а Шан должна была присоединиться к компании утром на Пасху, старшим Стаффордам ничего не оставалось, кроме как пойти переставлять мебель на втором этаже.

Алекс пригласил Шан спонтанно после того, как Кэлвин неожиданно уехал — в Иерусалим, ни больше ни меньше,— внезапно поменяв планы (тоже, впрочем, довольно скоропалительные) наведаться с ней в Нантакет и познакомить со своей родней. В высшей степени необдуманный поступок, рассудила Люси. Сама Шан не знала, что и думать. Алекс горячо поддерживал идею этой совместной поездки в Америку, чем сильно удивил Люси. Но еще больше он поразил ее, когда не выказал никакого возмущения по поводу изменения планов. Люси терялась в догадках. Может быть, силы на данный момент уравновесились? После ее возвращения из Нью-Йорка и передачи Кэлвином документов старшим коллегам по колледжу конфликт между троюродными братьями, по всей видимости, можно было считать исчерпанным. Оригиналы рукописей попали к кому следовало, хотя Алекс и Люси потихоньку изготовили себе двусторонние копии — для дальнейших изысканий. Расшитую узорную сумку Люси не уступила никому, даже Алексу, оставив ее в личном владении. С тех пор их недруги никак не давали о себе знать, и если даже Алекс втайне негодовал по поводу присвоения ими чужого имущества, он ничем это не проявлял. Однако Люси не спешила верить Кэлвину, опираясь на собственные представления о нем, поэтому новость о том, что Шан приедет к ним сразу, как вернется от матери из Уэльса, очень ее успокоила. «Пусть она поскорей бросит этого Кэлвина»,— думала Люси в пику невозмутимости Алекса. Она уже научилась предугадывать его мнение практически в любой ситуации, но теперь не могла отделаться от ощущения, что он что-то проглядел в своем кузене — возможно, именно по причине родства. Другое объяснение ей на ум не приходило.

К концу такого активного дня Макс заметно устал и без всякого понукания отправился в свою спальню в мезонине ровно в девять, предоставив взрослым возможность поговорить. Алекс подал на стол браконьерски выловленного им лосося, приготовленного в голландском соусе с эстрагоном, и Люси в очередной раз изумилась, почему он всегда извиняется за свои кулинарные усилия.

— С кем ты пытаешься себя сравнивать, Алекс? Ужины в твоем исполнении просто прекрасны. Ты замечательно стряпаешь, а руки у тебя пахнут, словно огород с пряными травами.

Она быстро поцеловала его пальцы и только тут сообразила, что не разговаривала с ним с самого приезда. Генри сразу заметил, что Люси не терпится чем-то поделиться с Алексом. Он извинился и с непроницаемым видом удалился к себе, захватив чтение. Впрочем, пока они не прибрали со стола и не вымыли посуду, ни один не решался произнести ни слова, за исключением коротких междометий. Наконец Люси обвила Алекса руками за талию и заглянула ему в глаза. По случаю выходных он не побрился, и Люси с удовольствием потрогала на любимом лице наметившуюся щетину, подтверждавшую: вот он, настоящий Алекс, который иногда позволяет себе слабинку. Она немного оттаяла, но все еще не решалась заговорить. Тогда он взял инициативу в свои руки:

— Ты сегодня молодчина. Макс тобой просто очарован.

— Почему ты сразу не сказал мне, что он такой славный, что с ним так легко ладить?

— Ты не спрашивала,— рассмеялся Алекс— Не поддавайся на его уловки — это далеко не ангелочек. Но, кажется, нам действительно повезло.

— Я была несносна, Алекс…

— Несносна,— согласился он с улыбкой.— Все время настороже.

— Отступала по всем фронтам,— попыталась пошутить над собой Люси.

— Ты заранее меня предупредила…

Ее покорный вид красноречивее слов подсказал ему, насколько она вымотана самоедством. Очевидно, ее преследовали мысли о неотвратимости психологического изгнания из рая, и Люси готова была пожертвовать счастьем, способным перерасти в серьезные отношения, лишь бы избежать сумятицы и стрессов — спутников эмоционального состояния, из которого, как ей представлялось, не было никакого выхода. Ее страдания мучили и Алекса; он опустил голову и прижался лбом к голове Люси.

— Скажи, чего ты хочешь? Я могу тебе помочь?

Она помолчала, а потом просто сказала:

— Ты можешь отвести меня в спальню и заняться со мной любовью?

На этот раз Алекс выбрал собственную комнату. Тогда, во Франции, ее нетерпение объяснялось желанием и треволнениями долгой отсрочки, там ее порыв был естественным, словно дыхание. Но истекшие с тех пор недели предоставили Люси достаточно времени на обдумывание происшедшего. Даже теперь, желая полностью отдаться на волю чувств, она словно наблюдала за собой со стороны. Она видела, как Алекс неспешно ее раздевает, лаская без малейшего намека на собственничество, но ее подавляло упорное стремление сдерживать свои чувства. Люси поняла, что на кону стоит их с Алексом счастье, и усилием воли заставила себя послушаться зова своего сердца.

По цвету ее глаз, из карих обратившихся в серые со стальным отливом, Алекс прочитал сгущающиеся в них мысли. Он лег рядом с Люси и просунул руку под изгиб ее талии, а другой начал ласкать ее миниатюрные, женственные формы. Люси казалось, что так продолжается целую вечность. Ее грудь мерно вздымалась и опадала, его дыхание обдавало теплом висок.

— Каким словом или цветом можно описать твои ощущения, когда я притрагиваюсь здесь?

Его пальцы нежно провели по искореженной, зарубцевавшейся плоти между ее грудями. Люси улыбнулась и повернулась к нему лицом:

— Близость…

— Мм… А тут? Где пупок?

— Тепло. Интимность.

Она потянулась, как кошка, слегка выгибая спину. Алекс приподнялся и стал исследовать дивный ландшафт ее тела: ее бедра и живот, нежную шею, соски, поясницу, изгиб ягодиц. Он касался ее кожи то сильнее, то слабее, то языком, то кончиками пальцев, то шершавым налетом небритости на лице. Он не спешил, и Люси внимательно прислушивалась к эротическим ощущениям, чтобы поточнее облечь их в словесную форму. Вместо чувственных вздохов они вызывали у нее негромкий смех. Алекс потянулся к ее губам, поцеловал и нежно провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, затем осторожно согнул ей ногу в колене, поглаживая снизу вверх. Люси затаила дыхание и вытянула над головой руки.

— Лиловый или индиго, и на нем точечки звездного света, как после грозы…

— Так нечестно. Слишком много слов, а я просил лишь одно. Сосредоточься…

Пальцами он перебирал шелковистость меж ее бедер, затем углубился внутрь, и у Люси захватило дыхание. Она едва смогла вымолвить его имя.

— А здесь какое слово?

Его напряженное тело контрастировало с мягчайшим голосом.

— Совершенство… Алекс, я хочу тебя…

Он неторопливыми движениями проник в нее.

— А теперь?

— Элизий…

Ее любовный жар разгорался все ярче, и скоро Люси стало нечем дышать, особенно когда Алекс приник к ее губам, обрекая на безмолвие. Тогда она подумала, что ее сердце вот-вот разорвется. Его освобождение было таким продолжительным, что он улучил момент и шепнул ей на ухо все тот же вопрос.

— Я не могу подобрать слово! — выкрикнула Люси и притянула его ближе, побуждая глубже войти в нее.

От его нежных движений, от его долгого поцелуя ее дыхание участилось. Прежде ни один из ее любовников не дарил ей такого настоятельно-требовательного, такого возбуждающего лобзания.

— Люси, какое же слово?

На ее груди выступили красные пятна, и Алекс понял, что она близка к развязке. Люси нашла силы для доверия, значит, вместе им оказалось все под силу.

— Избавление, Алекс… Эпоптея…[116]

Это прозвучало как вздох: ей не хватало воздуха для слов. Их тела так тесно переплелись, что она ощущала дрожь, но не могла определить, кого из них бьет озноб. Она не отпускала от себя ни его тело, ни взгляд, и вскоре их дыхание и движения слились, словно пение в унисон.

— Даже радуги мало, чтобы описать такие цвета,— прошептала Люси.

Алекс тихо рассмеялся и легонько поцеловал ее: их обостренные чувства не вынесли бы большего.

— Теперь ты понимаешь… что ты богиня… небожительница…

В промежутках между словами он нежно ее целовал, и Люси наконец-то поняла: она попала туда, где ранее не бывала,— в страну любви. Она потянула на себя одеяло, и они с Алексом окончательно растворились друг в друге.

 

* * *

 

Несмотря на то что еще не истекла первая декада апреля, субботний день выдался погожим под стать предыдущим, и выпечка, приготовленная Люси по случаю Страстной пятницы, пригодилась для послеобеденного чаепития в саду, в тихом уголке. Саймон и Грейс подняли это мероприятие на должный эпикурейский уровень, выставив от себя превосходное шампанское, и остаток дня сулил всей компании массу радостей. Макс был доволен, что смог выманить отца и Люси покататься на велосипедах по утреннему солнышку. Его, в противовес Алексу, сильно поразило то обстоятельство, что Люси оказалась выносливее их обоих. Она, в свою очередь, хвастливо заявляла, что не зря после операции наматывала милю за милей на велотренажере, и грозилась принять участие в следующем Лондонском марафоне наравне с Кортни и Алексом.

Когда Макс отправился поиграть с приятелем из деревни, Саймон перестал скрывать беспокойство по поводу Кэлвина. Едва узнав о нападении на Шан, он потребовал от Алекса объяснений и теперь настаивал на немедленном — до прибытия Шан — решении вопроса.

— И еще меня удивляет, Алекс: как ты можешь сохранять спокойствие в подобной ситуации?

Люси знала, что перед тем, как предъявлять какие-либо обвинения, Алексу свойственно взвесить все доводы, тогда как Саймон — сторонник сиюминутных действий, анализировать последствия которых он предпочитает постфактум. Сама она близко к сердцу принимала страдания Шан и чисто интуитивно заняла по отношению к ней охранительную позицию, отчего и негодовала на Кэлвина.

Генри, которого Алекс накануне ввел в курс истории с вторжением в квартиру Шан, осторожно заметил:

— Это все выглядит подозрительно, Алекс.

Тот кивнул:

— Знаю. Но я как раз был у нее на квартире на следующий день, вместе с твоим приятелем из полиции, Саймон, и его бригадой, когда Кэлвин прибыл из аэропорта. Увидев такой разгром, он был буквально раздавлен. Он никак не причастен к нападению, и, вполне возможно, на нем просто отыгрались. В любом случае, понял он это давно или только в тот момент, но он очень любит Шан. Когда он увидел ее у меня, то даже не мог говорить. Ну а потом… сдувал с нее пылинки. Раньше я как-то недолюбливал его, но тут он меня просто обезоружил.

— Ну не целоваться же с ним теперь из-за этого! — выплеснул свое раздражение Саймон, грохнув тарелкой по столу.— Мне больше улыбается идея заступиться за Уилла и немного подправить Кэлвину работу его дорогостоящего дантиста, несмотря на его нежности с Шан. Пусть она верит ему, если хочет, но ты-то не теряй благоразумия! Ты же знаешь, с какими проходимцами он водит дружбу! Я искренне желаю, чтобы они наконец получили то, что так долго ищут, и обнаружили, что вожделенный предмет проклят. В Библии мне больше всего нравится притча о ковчеге Завета, попавшем в руки к филистимлянам. Их всех потом геморрой замучил! Вот что называется воздать по справедливости!

Грейс поперхнулась и выплюнула шампанское на траву, а Алекс рассмеялся:

— Суровое наказание в отсутствие препаратов биотина![117]А если серьезно, Саймон, то мне близок твой эмоциональный настрой по поводу Кэлвина, но я считаю, что мы должны оставить себе поле для сомнений на этот счет — хотя бы временно. Мы вместе с ним обедали у меня в больнице и долго проговорили. Кэлвин расстарался доставить своим приятелям документы как можно скорее, и с тех пор от них ни звука…

— Какого черта было отдавать им эти бумаги! — раздраженно перебил его Саймон.

— Поэтому я готов зачислить его в союзники,— закончил Алекс, не обращая внимания на злобный выпад приятеля, и твердо взглянул ему в глаза.— Хоть раз в жизни доверься мне, Саймон. Я бы оспорил философские взгляды Кэлвина — его религиозная концепция мне глубоко чужда, но он необычайно развит духовно, этого у него не отнимешь. Мы с ним идем разными путями, но он тоже человек думающий, он понимает, что делает.

— И ты веришь, что он любит Шан? — запальчиво спросила Люси, чувствуя, что Алекс что-то недоговаривает.— А мне показалось, что Кэлвин не слишком интересуется романтическими отношениями.

— Представь, Люси, мне тоже приходило такое в голову. Но по-моему, он влюблен в нее. Он помогает бедняжке Шан устранить прорехи прошлого и идти дальше. Хватит уже ей страдать и мучиться. Давайте же по мере сил поддержим хорошее начинание.

Алекс переглянулся с Генри, и тот одобрительно кивнул. Грейс, потихоньку тянувшая из бокала шампанское, обратилась ко всем:

— Если она ему небезразлична, почему же тогда он вдруг испарился, не предупредив ее? Он что, испугался? И почему он так жестоко разочаровал ее с этой поездкой в Штаты? Шан безумно хотелось там побывать.

— Я не знаю, что тебе ответить, Грейс. Согласен, Шан потрясло изменение в его планах. Но профессор Уолтерс и его приспешники отправились в Иерусалим по веской причине — можно предположить, отнюдь не похвального свойства,— и Кэлвин, вероятно, хорошенько поразмыслил, прежде чем присоединиться к ним.

Алекс разлил последнюю бутылку по бокалам собеседников и неожиданно поменял тему:

— А теперь скажите мне, дорогие ищейки, куда вы продвинулись с нашими «секретными материалами Ди»? Если мы и вправду надеемся получить с их помощью желанный трофей, то сейчас самое время рассчитать сроки.

Люси стало ясно, что он что-то утаивает, но явно не собирается делиться секретами. Пока она об этом размышляла, Генри начал говорить, и Люси не сразу вникла в суть.

— …славно поужинали на этой неделе с Джоном, моим приятелем из уинчестерского прихода, и он поделился со мной очень любопытными мыслями по поводу пресловутых «христианских сионистов» нашего Саймона.

— Ради бога, Генри! — воскликнул тот.— Прошу, не приписывайте мне этих отродий!

— Извини, Саймон,— примирительно поднял руку Генри.— Похоже, они и вправду чудовища. Джон прекрасно о них осведомлен и подтверждает буквально каждое твое слово. К примеру, он не одобряет их одержимости Ветхим Заветом, которая обусловлена скорее чрезмерным интересом к его пророчествам, нежели к личности Христа. Джон считает, что, дай им волю, их доктрина может всколыхнуть войну — более того, кровавую бойню — на всем Ближнем Востоке. Они беззастенчиво используют настороженность и тревогу Запада в отношении ислама, и дай бог, чтобы секретные службы не спускали с них глаз. Проповедуемое ими «вознесение», о котором рассказывал нам Саймон, означает в данном случае, что судьба остального человечества их мало заботит. Их девиз: «Будь с нами — или погибнешь». Джона очень взволновало, что некоторые деятели этого евангелического движения, особенно в Соединенных Штатах и угрожающе близкие к Белому дому, экспортируют свою в высшей степени апокалиптическую, но весьма далекую от христианства теологию с ярко выраженной вербовочной подоплекой. Будем надеяться, Алекс, что твой кузен не встрял во все это! Но теперь мне хотелось бы услышать, как Люси удалось заполучить документы. Кажется, вы не сразу до них добрались?

— Это престранная история, Генри! Представьте, какие подозрения одолели нас с Саймоном, когда Алекс сообщил, что Кэлвин улетел в Бостон в то же время, что и Роланд Браун! Но тревога оказалась ложной: посылка Уилла все это время хранилась в сейфе у Роланда. И он нас очень выручил…

Люси словно заново пережила подробности той волнующей встречи и эмоции, которые всколыхнула в ней беседа с Роландом. Она посмотрела на Алекса с особенной улыбкой, скрывающей в себе некий, одной ей ведомый смысл.

— Его потрясло известие о гибели Уилла,— добавил Саймон,— Он ничего не знал — думал, что ваш сын просто уехал на год куда-нибудь в Мексику. Он еще напишет вам.

Генри, слушая их, горестно кивал: ему было тяжко, но в то же время и утешительно вновь прикоснуться к чему-то, что связывало его с ушедшими женой и сыном.

— Но ведь у него не было ключа, который вам нужен?

— Увы! — констатировал Саймон.— Он даже не слышал о ключе. У него хранилась только сама посылка да еще письмо от Уилла с просьбой подержать ее у себя до тех пор, пока в ней не возникнет надобность. А в сумку с документами была вложена белая роза; Люси считает, что ее сорвали в саду Дианы.

Алекс, с удивлением следивший за оживлением отцовского интереса к их поискам, переспросил:

— Белая роза? Это символ женских тайн. Мне кажется, она здесь так же важна, как и число «тридцать четыре».

— Вот вам и ключи к отгадке! — с воодушевлением воскликнула Грейс— Мы с Саймоном перешерстили все бумаги, пока Люси монтировала свою документалку,— она лукаво взглянула на подругу,— и решили, что на первой странице речь идет о святом Петре — о «камне», у которого в руках ключи от неба. Один — это золото, а другой — серебро. А Марфа через две страницы — это сестра Марии Магдалины; по преданию, она переселилась во Францию. Между прочим, ключи и ее символ тоже.

Алекс разложил на чайном столике согнутые пополам ксерокопии и блокнот.

— Ключи от неба сделаны один из золота, а другой — из серебра? Тогда наши вполне им под стать.— Он пометил что-то в блокноте, затем принялся приводить листки в порядок.— Нам во что бы то ни стало нужно отыскать второй ключ, Люси,— тот, что с рубином. Возможно, дверца, которую он отпирает на земле, в действительности указывает путь на небо. Однако нам нужен и серебряный ключ…

Очевидно, дальше его мысли пришли в сплошной сумбур, потому что он даже забыл про шампанское.

— И он у нас есть,— подсказала Люси.— Они ведь забыли его потребовать, а я не стала напоминать!

Алекса слегка обеспокоило это напоминание, но он кивнул и снова о чем-то справился в документах.

— Предположим, что «символ нашего единения» находится во Франции, как и Марфа. Не Шартр ли это?

— Или розарий в Эгле,— предложил Генри.— Узел олицетворяет брак или верность.

— В нашем фамильном девизе ничего такого не содержится? — обернулся к нему Алекс.

— «Преданный и верный» — так звучит геральдическая надпись, Алекс. Генри Стаффорд, герцог Бэкингемский, неважно ее оправдывал: во времена войн Роз он переходил с одной стороны на другую чаще, чем менял лошадей. А его кузен Хамфри, наш предок, был всегда верен Йоркам, что при Генрихе Тюдоре стоило ему жизни. Вчера вечером Люси спрашивала меня, кто из Стаффордов был послом во Франции и встречался с Джордано Бруно. Сегодня утром я поднял в библиотеке скудные сведения о нашей родословной и обнаружил, что это наш далекий предок Эдвард. Джон Кэлвин приходился крестником одному из его сыновей.

— Теперь вы видите, Генри,— мягко заметила Люси,— что Стаффорды оказали не меньший вклад в эту историю, чем семейство Ди.

И она улыбнулась ему, чувствуя, что Диана считала так же.

— Однако,— продолжил Генри, тепло взглянув на Люси,— ее узловой момент, связанный то ли с Купидоном, то ли с Венерой и Марсом,— это любовные узы, «война, смиренная любовью», как объясняла мне твоя мама, Алекс. После окончания Святого Мартина[118]она готовилась к защите диплома эксперта по искусству в Сорбонне. Там мы и познакомились: я тогда проходил службу во Франции в натовской военной полиции,— пояснил он всем остальным.

Алекс задумался. Он помнил историю знакомства родителей и семейные предания о битве при Босуорте[119]на стороне Белой розы, но не мог определить, существенны ли эти факты для поисков.

— На гербе Стаффордов изображены узел и лебедь?

— И крест святого Георгия. Помнишь гордиев узел — запонки, которые мама подарила тебе на окончание университета?

Алексу вдруг пришло в голову, что, несмотря на предсмертное решение Дианы отдать ключ Уиллу, ее старший сын с самого рождения был частью семейной тайны. Он задумчиво поглядел на отца, отщипнул пирожного и взял со столика несколько копий.

— Белые розы, посланные Шан… Уилл был йоркистом — «рыцарем преданным и верным». Что это, обманная тропка? Или верное направление, которым следует идти? А, Люси?

Люси не сразу смогла отвлечься от собственных мыслей, задумчиво разглядывая розы на чашке из Дианиного сервиза.

— Кажется, я начинаю понимать, к чему тут белые розы… Подсолнухи поворачиваются вслед за солнцем, а белые розы оживают при лунном свете. Я думаю, если за ночь принять наши с вами дни и учесть, что власть снова находится в руках женщины, как у королевы Елизаветы во времена Джона Ди, то что-то непременно должно произойти. Может быть, очень скоро — пока на троне Елизавета Вторая.

Слова Люси произвели на всех особое впечатление, но она поспешно продолжила:

— Мне только сейчас припомнился «женолюбивый Генрих» из второй части документов — это, несомненно, многократно женатый Генрих Восьмой.— Она прыснула.— Занимаясь изысканиями о Елизавете, я обнаружила, что ее мать, супруга Генриха под номером два, носила на шее изображение оленя, и молва приписывала ей способность принимать заячий облик. Строчка «Девушка, пока она девушка,— май» взята из пьесы «Как вам это понравится», а Анна Болейн была обезглавлена как раз в мае, и на ней во время казни было серое платье. Не кажется ли вам, что здесь кроется разгадка этого отрывка? Светлая дама — это святая Лючия, а я родилась в феврале, на Сретение.

— И сами бумаги увидели свет на твой день рождения, третьего февраля, здесь, в нашем саду, то есть тридцать четвертый день в году ознаменовал начало нового путешествия.

Алекс долил Люси чаю и ненадолго оставил компанию, чтобы заварить свежего. Вскоре он вернулся с заварочным чайником и старой пожелтевшей папкой, и ему вдруг показалось, что Люси будто околдовали.

— Ты сказал кое-что такое, Алекс, что еще никогда не приходило мне в голову.

Он уселся на прежнее место, а Люси все не сводила с него смятенного взгляда.

— Принцесса Елизавета, покровительница Джона Ди, доводилась Анне дочерью. Мы с ней, если можно так выразиться, «дочери короля». Моя сицилийская бабушка и английский дед познакомились во время войны, пока шло освобождение. От него я получила и подданство, и фамилию.

Алекс едва заметно улыбнулся: Люси всегда неохотно говорила о своих родных, поэтому каждая подробность являлась для него откровением.

— В таком случае наши поиски в равной мере относятся и к ним и к нам? То есть к ней и к тебе? Я хотел бы бросить в общий котел еще кое-что: практически не вызывает сомнений, что сестра Анны, Мария Болейн, прижила двух детей, сына и дочь, от Генриха Восьмого, хотя оба они носили фамилию Кэри. Мальчика назвали Генрихом — по имени его настоящего отца; при Елизавете он носил титул лорда-камергера и всячески покровительствовал шекспировской актерской труппе.

— Ну конечно же! «Люди лорда-камергера»[120],— подхватил Генри.

— Генрих Кэри приходился Елизавете и братом, и кузеном одновременно. Что касается дочери Марии Болейн, сестры шекспировского поклонника, то ей были дарованы поместье и земельный надел в Лонгпэрише, которые до роспуска парламента принадлежали Веруэллскому аббатству. Следовательно, этот дом, переходивший в нашей родне из поколения в поколение и изначально представлявший собой церковный приход, когда-то стоял в ее владениях. Сама же она была незаконнорожденной королевской дочерью.

Алекс открыл принесенную им небольшую папку и аккуратно вынул из нее несколько листков. Саймон, застывший с бокалом в руке, встрепенулся:

— Выходит, через лорда-камергера можно проследить связь между вашим семейством, то есть потомками Ди — а то и самим Ди,— и группой людей, знакомых с Шекспиром?

— Вполне возможно, Саймон. Я лишь исхожу из предпосылки, что сестра шекспировского патрона некогда владела этой землей, и это вполне давало ей право передать дом или участок, на котором дом был выстроен, одному из моих предков. Вот только зачем?

Грейс с любопытством оглядывала древнейшую часть строения.

— Не забывай, что любая часовня в старой католической Англии почиталась как благодатное место, посвященное исходу души из тела. Оно обеспечивало непоколебимость духа.

— Верно,— согласился Алекс и заметил, что Люси смотрит на него во все глаза.— Но это еще не все.

Он бережно развернул ветхий документ, состоящий из нескольких пергаментных листков, и пояснил:

— Эту реликвию из нашего семейного архива дал мне вчера папа. Вот здесь значится имя, его вполне можно разобрать.

Алекс указал на убористые строчки в самом верху страницы, выполненные старинной прописью — нелегкая задача для современного читателя. Грейс тут же вскочила со стула, склонилась над пергаментом и прочла вслух, следя за пальцем Алекса:

— «Милостию Божией королева Англии, Франции и Ирландии Елизавета в тридцать четвертое лето своего правления собственноручно дарует сие госпоже Ланьер».

Она обвела собеседников изумленным взглядом:

— Тридцать четвертое лето правления Елизаветы приходится на тысяча пятьсот девяносто второй или девяносто третий год: она короновалась в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом.

Алекс, заинтересовавшись этим фактом, занес его себе в блокнот и заметил после короткого раздумья:

— Одна из наиболее вероятных претенденток называться «смуглой леди» шекспировских сонетов — любовница Генриха Кэри Эмилия Ланьер, в девичестве носившая фамилию Бассано. Ее семья перебралась в Англию из Венеции. Она была музыкантшей и весьма одаренной личностью; всех пленяла ее редкая красота и экзотичность. Эмилия Ланьер известна и тем, что опубликовала эпическую поэму в защиту Евы. Тебе такая женщина пришлась бы по душе! — с неожиданным подъемом обратился он к Люси.— У нее Шекспир при случае мог перенять ярко выраженные феминистские взгляды, при условии, конечно, что он готов был ее слушать, а она взамен — предоставлять ему чувственные радости, как считают некоторые историки.

— Как же тебе удалось свести все это воедино, Алекс? — в смятении спросила Люси.

— До меня только вчера дошло, что воры, вломившиеся к нам в дом, среди прочих книг похитили старинный и весьма ценный экземпляр ее опубликованной поэмы. Этот дом вполне мог быть связан с Эмилией Ланьер — возможно, он был дарован ей благодаря Генриху Кэри, который повлиял на свою сестру? Документы того периода вроде бы подтверждают эту версию, хотя в них до обидного много пробелов.

— Алекс, я всегда думала, что ты ученый.— Грейс, уставшая от переизбытка информации, плюхнулась в кресло и начала нарезать лимонный кекс для себя и для Генри, но не выдержала и дала волю своему чувству юмора: — А ты, оказывается, разбираешься и в истории, и даже в литературе!

Алекс неловко усмехнулся:

— Не совсем так, Грейс. Я — технарь в семье гуманитариев, поэтому я с детства прилагал усилия, чтобы соответствовать. Как только мы с Уиллом подросли настолько, что смогли сидеть смирно, мама принялась водить нас в театр, и мы посетили бессчетное количество постановок Шекспира. Может быть, я не так сильно подкован в других вещах — вроде Винни-Пуха и Алисы,— зато в «Глобусе» программки мне не нужны. К тому же,— добавил он,— за последнюю пару недель я сильно преуспел в своем умственном развитии, как и вы все!

— Грейс, не слушай его,— вступилась Люси, неожиданно усмотревшая в Алексе черты его далекого прапрадеда.— Он разбирается в поэзии не хуже меня, а я вот понятия не имею, что такое стволовые клетки!

Генри все это время мирно сидел в кресле, прикрыв глаза и подставив лицо не по сезону теплым солнечным лучам. Он загадочно улыбнулся и проронил:

— Насколько я могу судить, технари всегда больше понимают в искусстве, чем мы, гуманитарии-недоучки, разбираемся в их области. Однако не спеши ставить Алекса на пьедестал: он не стремится к высотам.

По его непроницаемому виду Люси не могла понять, что он хочет сказать. Может быть, Анна так превозносила Алекса, что падение его стало неизбежным? Генри тем временем продолжил:

— Любое из ваших предположений имеет право на существование: королева Елизавета, Люси и Кэтрин Кэри. А какой захватывающий поворот намечается в случае, если «смуглая леди» Шекспира связана с нашим домом! Твоя мама, Алекс, пришла бы в восторг от такого известия — хотя, вероятнее всего, она об этом знала.— Казалось, Генри весьма сожалел, что до сих пор не разделял фамильного увлечения.— Однако при чем же здесь май?

— Думаю, время покажет.— Алекс вгляделся в задумчивые лица собеседников и заметил: — Саймон, ты что-то притих…

Саймон, и вправду на время примолкший, с воодушевлением откликнулся:

— Я так увлекся новыми фактами, что чуть не забыл! Мы с Грейс нашли связь между нашим магическим числом и отрывком в манускрипте, начинающимся словами: «Уже в одной руке у ней узда». Это тридцать четвертая строка шекспировской «Венеры и Адониса». Люси не однажды находила в тексте упоминание об этих влюбленных.

Саймон вслух зачитал строфу и добавил:

— Но вот странная вещь: полотно «Венера и Адонис» в Лондонской национальной галерее — Грейс захватила с собой репродукцию — занесено в каталог под каталожным номером NG34. Это тридцать четвертая картина, приобретенная галереей в девятнадцатом веке, а изображена на ней затухающая любовь Филиппа и Марии Тюдор — тоже, кстати, дочери Генриха Восьмого. Венера пытается не пустить Адониса на охоту, что, вероятно, символизирует просьбу Марии к Филиппу не покидать ее.


Поделиться:

Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 68; Мы поможем в написании вашей работы!; Нарушение авторских прав





lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2024 год. (0.008 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты