Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Глава I




Читайте также:
  1. III-яя глава: Режим, применяемый к почетным консульским должностным лицам и консульским учреждениям, возглавляемым такими должностными лицами.
  2. Вторая глава
  3. ГЛАВА 1
  4. Глава 1
  5. Глава 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. Глава 1
  9. Глава 1
  10. Глава 1

 

1. Алексеева В.В. «Что такое искусство?», М., «Советский художник», 1991г.

2. Васильев А.А. «История средних веков», М., «Республика», 1994г.

3. Литература и искусство. Универсальная энциклопедия школьника. Сост. Воротников А.А., Минск, «Валев», 1995г.

4. Серия «Малая история искусств», М., «Искусство».

5. «Искусство средних веков». Тяжелев Е.В., Сапоцинский О., 1975г.

6. Культурология. Учебное пособие. Ростов-на-Дону: «Феникс», 1999г.

Моника Хьюз

История с танцем призраков

 

 

Глава I

 

Тем, кто обрел свой дух.

И тем, кто пытается его обрести.

 

Воскресенье Том любил. По воскресеньям отец отвозил его в резервацию – навестить прадедушку. Этой поездки он с нетерпением ждал всю неделю, хотя перед ней родители обязательно препирались – начинали еще в субботу, а в воскресенье за завтраком перебранка достигала апогея.

– Почему ты никогда меня не слушаешь, Марк? Меня тревожит будущее Тома. Все свободное время мальчик проводит там, куда это годится?

Стоило вспыхнуть этому спору, родители начинали говорить о Томе в третьем лице, будто он вдруг становился невидимкой.

– Кэрол, что ты, в самом деле? Раз в неделю – это «все свободное время»? Ты же знаешь, как старик его ждет.

За глаза отец Тома всегда называл вождя Сэмюэла Лайтфута стариком, хотя при встречах с ним держался очень вежливо. Почему «старик», а не «дедушка»? Этот вопрос Том задавал себе тысячу раз. Ведь казалось бы, отец должен гордиться, что его дедушка – самый настоящий индейский вождь.

– Между прочим, у меня тоже есть родственники, – раздраженно заявляла мама. – Том может иногда и их навестить, они будут очень довольны.

– Что за ерунда, Кэрол, все твои родственники живут невесть где, в лучшем случае на границе с Манитобой[1].

– Ну пусть твой дед хоть иногда приезжает к нам, почему Том все время должен таскаться туда?

«Туда» означало «в резервацию». Том заметил, что этого слова – «резервация» – мама избегала, как и отец избегал слова «дедушка».

– Ты же знаешь, Кэрол, я его приглашал. Не соглашается. Город – не его стихия.

– Просто мне не нравится, что Том ездит туда слишком часто, и ты, Марк, со мной согласился бы, будь ты к мальчику повнимательнее. Старик пичкает его какими‑то историями, и парень возвращается оттуда сам не свой, голова полна каких‑то безумных фантазий, потом несколько дней не может войти в колею. Видел, какие отметки он стал приносить из школы?



Том, съежившись, сидел на стуле: вот бы и вправду стать невидимкой. Ужасно, когда вокруг тебя такая свара, будто две собаки сцепились из‑за кости. Иногда его охватывала паника: вдруг из‑за него родители разойдутся? Последнее время только о нем и спорят, беспрерывно. Но на сей раз обошлось. Отец был в радужном настроении.

– Дай ему время, Кэрол. Он придет в себя. Сейчас только октябрь. За лето отвык от школы, от занятий, обычное дело, бывает. Но все наладится, верно, сынок?

Том распрямил спину, сел ровно. Не давая никаких обещаний, он с понимающим видом кивнул.

– Я в школе учился только на «отлично», – продолжал отец. Том снова ушел в себя. Эту историю он слышал сто раз, а последнее время – особенно часто. – Чтобы стать адвокатом, нужно шевелить мозгами и трудиться, трудиться не покладая рук. Мне никто не помогал, Том, я карабкался наверх сам. С тобой, сынок, все будет иначе. Закончишь колледж, поступишь работать в мою адвокатскую фирму, а дальше все пойдет как по маслу, и эта дорога приведет тебя к успеху.



– Не уверен я, папа, что хочу стать адвокатом.

Том сказал это не думая, иначе попридержал бы язык, хотя эта мысль не отпускала его все лето.

Мама с легким стуком опустила чашку на стол.

– Видишь, Марк? Теперь понимаешь, о чем я? Мы даем ему все, о чем может мечтать мальчишка… Видишь? Это твой дед забивает ему голову всякой чепухой.

От досады она даже вспыхнула.

Том был похож на своего отца, в нем безошибочно угадывался индеец. Коричневая, с пепельным оттенком кожа, над выступающими скулами темные, почти черные, глаза, а волосы, которые мама заставляла стричь коротко, словно она их стыдилась, иссиня‑черные и прямые, как струны. Когда Том или его отец сердились, лица их чуть темнели, а в черных глазах тлел огонь. Мама же, бледнолицая и светлоглазая, в гневе становилась пунцовой. Сейчас Том видел, как краска медленно приливает к маминой шее, ушам, растекается вокруг подбородка. Глаза тоже налились кровью, в них блеснула влага. Том уставился в тарелку и принялся деловито намазывать гренок маслом. Когда мама вот так выказывала свои чувства, становилось неловко, будто она появлялась без одежды.

– Перестань, Кэрол, – проворчал отец. – Это возрастное. Будет он адвокатом, не беспокойся. Кем же ему еще быть?

Сердито фыркнув, мама метнулась из кухни, положив конец их спору, по крайней мере на эту неделю.

Спустя час Том сидел на переднем сиденье отцовского «линкольна», удобно откинувшись па спинку и вытянув ноги. Один за другим бежали километры, и Том чувствовал, как все неурядицы прошедшей недели медленно соскальзывали с него, слой за слоем, как луковичная кожура. Машины неслись по шоссе сплошным потоком. Близилась зима, и, казалось, все горожане решили выбраться на природу, урвать у погоды последний хороший денек, побыть у озера, навести порядок в своих загородных коттеджах.



На фоне темно‑зеленых елей и сосен отливали золотом кроны тополей. В небе не было ни единого облачка, свежевымытое, оно сияло яркой, с оттенком зеленого, голубизной. Они свернули с шоссе, машина затряслась по проселку, ведущему к резервации, и на душе у Тома стало совсем легко и радостно.

Прадедушка стоял у дверей своего домика из двух комнат и высматривал их, чуть прищурившись от солнца, – так бывало каждое воскресенье.

– Доброе утро, дедушка. Ну как ты?

– Доброе утро, Марк. Все прекрасно. А ты как? Вид у тебя усталый.

– Напряженная была неделька.

– Проведи день с Томом и со мной, отвлечешься.

– Спасибо, дедушка, но у меня в десять партия в гольф с судьей Бейтсом. Надо ехать, а то опоздаю.

Вот так каждую неделю, слово в слово. Отец махнул им рукой и, устроившись за рулем, широко улыбнулся. Только глаза его – Том заметил – не улыбались. В них было отчаяние плененного кролика.

Старец поднял руку на прощание – плавно, словно благословляя, так подумалось Тому. Он не улыбнулся в ответ. Лицо его, испещренное глубокими морщинами, было неподвижно, будто вырезано из красного дерева. Том стоял рядом, и вместе они смотрели, как большая машина, нетерпеливо вихляя задом, удалялась по извилистой дороге, а за ней тянулся шлейф из потревоженной белой пыли.

Старец положил руку на плечо Тома.

– Ну что, сначала чайку? А потом?..

– А потом побродим по лесу, ладно, прадедушка?

Бремя целой недели – математика, общественные науки, язык, одноклассники и учителя – разом слетело с плеч Тома. Он облегченно вздохнул и пошел за прадедушкой в дом.

Чай заваривался прямо в чайнике, крепкий, душистый, – напиток из другого мира. Ничего общего с церемонией чаепития у мамы в гостиной – чайный сервиз «вустер», чашки прозрачные, как яичная скорлупа, и такие же хрупкие, а чай бледный и лишь слегка ароматизированный.

Церемония чаепития была и у прадедушки. Напиток из чайника он разливал в торжественной тишине. Потом клал сахар и помешивал его четыре раза – потому что сторон света четыре, так он учил Тома. Он поднял кофейную кружку – купил их на бензоколонке, когда заправлял машину, три кружки на доллар – и начал медленно пить, с удовольствием втягивая с жидкостью обжигающий пар – «вш‑шшш, вш‑шшш». Том копировал его, полный блаженства.

Дома мама говорила: «Если не умеешь пить чай, как подобает джентльмену, лучше пей его на кухне», и Том выскальзывал из‑за стола с чувством стыда, но и облегчения. А здесь он преспокойно потягивал чай, улыбался прадедушке, сидевшему по другую сторону кухонного стола, и видел, как лицо его расплывается в улыбке. Улыбка у прадедушки была поразительная – длинные борозды на лице старца вдруг раскалывались на тысячи горизонтальных морщинок. Коренные зубы у него выпали, но передние были ровными и крепкими, чуть пожелтевшими от чая и табака. От этой улыбки становилось тепло на душе.

Том любовно оглядел комнату – потрескавшийся линолеум на полу, семейные фотографии в дешевых рамках, просевший диван перед печуркой. Вот бы сюда маму с папой… Он представил, как они сидят здесь за столом, и тут же увидел эту комнату глазами мамы.

– Прадедушка, а почему бы тебе не обновить свое жилище? Слегка. Я могу помочь.

– Постелить настоящее индейское одеяло да повесить на стену головной убор из перьев? – Улыбка на лице старого вождя разбежалась тысячью складочек из папиросной бумаги. – Ты слушаешь свою маму, Том. Индеец не в этом. Индеец живет в тебе самом. Он в том, что ты чувствуешь, а не в том, что вешаешь на стены. Или тебе хочется, чтобы я разбил вигвам у подножия холма?

Лицо Тома засветилось.

– А что, прадедушка, это было бы отлично.

– Думаешь, мама каждое воскресенье будет отпускать тебя в такую даль? Разрешит тебе спать в прериях?

– Может, и разрешит.

– Нет, Том. Она давно все решила, как и твой отец. Она никогда не позволит ему вернуться в вигвам, да и тебе тоже. Пойми правильно, я ее не обвиняю. Она много сделала для моего внука. Я знаю, что ваш большой дом, красивая мебель – во многом ее заслуга.

– А мне все время приходится вытирать ноги. – Голос Тома взывал к сочувствию.

– Ты и здесь их вытираешь. У меня всего лишь линолеум, но это – мой дом, и приносить грязь сюда тоже не следует. Ну, кружка уже пустая?

В несколько глотков Том допил горячее сладкое варево, через спальню старого вождя они вышли в заднюю дверь, прошагали мимо надворной постройки и стали подниматься в гору. На поросшем кустарником холме паслось несколько худосочных коров да безостановочно ползал вверх‑вниз насос нефтяного двигателя, дальше приютился осинник, а за ним, в гуще деревьев, – обрывистый берег реки.

Вокруг стояла благостная тишина, под мокасинами прадедушки не шуршали даже опавшие листья, и Том в своих кроссовках старался осторожно ступать по шелестящему, золотому ковру. Они остановились: вот семейство бурундуков, а вот жирный сурок собирает корм на зиму, а вот две сороки, ишь какие смелые, выхаживают прямо перед ними по траве, да еще черно‑синие хвосты распушили – прямо тебе король с королевой.

Ближе к обрыву деревья поредели, да и травы – высохшей, пожухлой – было мало. Они присели у самого края и стали смотреть вниз, где футах в пятидесяти – шестидесяти текла река. Дул легкий ветерок, откуда‑то доносился запах костра, прелых опавших листьев. Сидя рядом с прадедушкой, Том улавливал и его особый запах – тут и табак, и роба из оленьей кожи, и мазь, которой он смазывал волосы, прежде чем заплести у затылка косичку. Слегка прикрыв глаза от солнца, Том прислонился к плечу прадедушки и, чуя знакомый аромат, мечтал: пусть воскресенье никогда не кончается.

– Тебя что‑то тревожит, сынок?

– Да. Есть немного.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не знаю.

Том поерзал, не отводя глаз от реки, – чего только не нанесли в нее таявшие льды, оттого и вода так сильно помутнела. Старец сидел неподвижно, словно словно статуя – само ожидание и мудрость, – словно нависшие над рекой утесы. После паузы Том выпалил:

– Понимаешь, прадедушка, я уже в девятом. Со следующего года – старшие классы. Надо определяться, выбирать себе специальность. А я до сих пор не знаю, кем хочу быть.

– Тебе сейчас тринадцать, Том? – Это, как и прежде, был голос вождя, он звучал спокойно и властно, только уже не гремел раскатисто, а напоминал шелест опавших листьев. Голос осени, голос зимы.

– Да. В январе стукнет четырнадцать.

– Почти мужчина. – Сказано ровно, бесстрастно. Том резко повернулся к старцу. Мужчина? Мысли его заметались.

– Я? – спросил он вслух. – Я не чувствую себя мужчиной. Прадедушка, я даже не знаю, кто я такой. Понимаешь? Попробуй выбери дело всей жизни, когда не знаешь, кто ты такой. Как тут быть? – И он уставился на старого вождя. За морщинами и пожелтевшими зубами таилось что‑то незыблемое, ясное и прочное. – Прадедушка, помоги мне.

Старец кивнул, не просто так, а как бы официально, словно давая обещание. Наступила долгая пауза. Тени, незаметно скользя, сместились левее. На поверхности воды искрилось солнце…

– А чего хочет твой отец?

– Чтобы я стал адвокатом, как он. Он и представить не может, что я пойду другой дорогой.

– Я слышал, он очень преуспевает.

– Мама говорит, что его скоро назначат судьей. Наверное, поэтому он и занялся политикой и играет по воскресеньям в гольф со всякими важными людьми. Ему самому это не по душе.

– А чего хочет для тебя твоя мать? Это ты знаешь?

– Чтобы я преуспел в жизни. Ей все равно, кем я буду – адвокатом или доктором. Лишь бы добился успеха.

– Ну а ты сам, Том? Ты и сам хочешь именно этого – успеха?

– Карьера адвоката или доктора не по мне, знаю точно. Еще десять – двенадцать лет учиться – университет, диссертация. Да это же ловушка! Пройдет двенадцать лет, а я только начну делать первые шаги? А вдруг мне эта работа не понравится? Наверное, можно преуспеть и по‑другому. Нот взять тебя, прадедушка. Ты ведь добился успеха.

Старец откинул голову назад и засмеялся, и на морщинистых изломах его лица заиграли солнечные блики.

– Ты хочешь преуспеть в жизни, став индейским вождем, сынок? Как раз это тебе не удастся. – Лицо его снова посерьезнело. – Мой сын ушел из резервации. Что же, вольному воля. Он погиб на войне, но прежде успел заработать и дать твоему отцу хорошее образование. Твой отец женился на белой девушке и решил жить в мире белых. Для своей семьи он проложил сквозь лесные заросли новую тропу, и именно по ней суждено ступать тебе.

– А если я этого не хочу?

– Чего же ты хочешь?

– Не знаю. Ничего не знаю. Не знаю даже, белый я или индеец.

– А кем ты себя чувствуешь?

– Ни тем, пи другим. Обоими сразу. Все у меня перепуталось. Когда я здесь, с тобой, у меня прямо душа поет, но какая‑то часть меня все время знает: это будто понарошку, как каникулы, а в городе меня ждет совсем другой мир, другая жизнь. Мама, папа, школа, все такое.

– Неужели в школе так плохо?

– Не всегда. Иногда там интересно, и я не чувствую себя чужим, да и друзья у меня есть. А потом вдруг что‑то происходит. Стоит кому‑то из учителей или ребят пройтись насчет индейцев – и все у меня внутри начинает кипеть, во мне просыпается индеец, и я готов снять с них скальп или не знаю что еще сделать.

Старый вождь засмеялся:

– Ну, Том, так вести себя негоже, тебе и самому это ясно. В общем, ты не знаешь, к какому берегу пристать. Понимаю. Ты стоишь между двумя мирами, одна нога – в одном, другая – в другом. Поза не самая удобная. Случись такое лет пятьдесят или сто назад, я послал бы тебя в горы на поиски твоего духа. Ты ведь как раз его ищешь. Ищешь дух, который поведет тебя по жизни, покажет, куда идти.

– Найти свой дух? А как?

– Разве я тебе не рассказывал? Наверняка рассказывал.

– Ну может, совсем давно. Тогда мне это не показалось важным. Пожалуйста, расскажи.

Старец уселся поудобнее на короткой высохшей траве, скрестил ноги и взглянул на убегающую вдаль мутную реку; казалось, перед мысленным взором его проплывает прошлое.

– Это было давным‑давно, – начал он, и Том, улыбнувшись, вздохнул и откинулся на спину, увидел осеннее лазоревое небо. Голос прадедушки звучал мягко и певуче, а вокруг стояла тишина, только запоздалая пчела жужжала где‑то среди клевера. – Задолго до того, когда был подписан договор с белыми и появились железные дороги, задолго до моего рождения, народ наш обитал на равнинах, отсюда и до самых Скалистых гор. И каждое лето с юга приходили стада бизонов, их было несметное множество, и зеленые равнины враз чернели, а стук бизоньих копыт отдавался в ушах бесконечными раскатами грома. Нашему пароду они давали все, что нужно для жизни: их мясом мы питались, из шкур и кожи делали одежду и палатки, из костей и сухожилий – оружие и орудия труда, навозом поддерживали огонь в наших кострах. Каждый год черноногие ждали их прихода, ведь от них зависело существование племени.

Но кроме всего этого, человеку нужно что‑то еще, что‑то личное. И когда юноша начинал задаваться вопросами: «Кто я?», «В чем смысл моей жизни?», «Для чего я живу на земле?» – он отправлялся на поиски своего духа. Этот дух и вел его потом но жизни, наставлял на путь истинный и помогал в черные дни.

Скажем, дух являлся к нему в обличье коршуна. Эта птица проворная, терпеливая, зоркая, и, учась у нее, юноша становился великим охотником. Или в обличье кролика, и юноше открывалось: надо двигаться бесшумно и быстро, тогда жизнь его будет безопасной. Какой бы дух ни явился юноше, он должен его принять, этот дух и поведет его по жизни.

– Но как его найти?

– Ты же знаешь, Том. Я тебе рассказывал, когда ты был поменьше.

– Расскажи снова, – настойчиво запросил Том, и снова полился певучий голос старца, и зазвучала старая история:

– Юноша прощался со своим народом и отправлялся в путь совсем один, он не брал с собой пи воды, ни пищи. Он взбирался на высокое место, и там молился, и ждал, когда к нему явится дух. Случалось, дух являлся в первую же ночь, а иногда его приходилось ждать две, три, а то и четыре ночи. Если и на четвертую ночь дух не являлся, тот, кто его ждал, возвращался к своему народу – пристыженный, не познавший природу своей души, не нашедший себя. А случалось и того хуже: он пугался ночных странников, привидений и сломя голову бежал к палатке своей семьи, не дожидаясь, когда к нему явится дух, когда он проделает неблизкий путь из края усопших, из края ночных странников.

– И как же тогда?

– Юноше или кому‑то из его семьи надлежало найти в племени мудреца, у которого хранилась священная укладка призраков, и попросить его: «Устрой для меня танец призраков, чтобы защититься мне от ночных странников, когда пойду я один на высокое место искать свой дух». И тогда хранитель священной укладки устраивал для юноши танец призраков, на него приходили и все близкие этого юноши. Мудрец взывал к духам предков юноши и к духам всех прежних хранителей укладки, просил их прийти и защитить юношу от тех духов, которые бродят по ночным тропам и хотят выкрасть душу юноши из его тела. Потом начинался танец и пиршество, но хранитель укладки и юноша не ели – они проходили очищение паром. А потом юноша один пускался в путь и искал свой дух, твердо зная, что теперь ему ничто не угрожает.

– Может, и мне надо идти искать свой дух?

– Боюсь, без танца призраков это невозможно. Отец учил меня, что одно связано с другим. Просто так дух не найти.

– Тогда давай устроим танец призраков. Это же в твоих силах, а, прадедушка? Ведь ты вождь.

– У нас нет укладки. – Старец опустил голову, будто застыдившись. – Все наши обрядовые принадлежности утеряны. Одни – незаконно продали наши укладки, другие – незаконно их купили. Вот все и сгинуло. От меня ускользают даже воспоминания о танце, о молитвах. Сейчас они едва теплятся в моей памяти, словно вкус материнского молока.

– Тогда я буду искать мой дух без танца призраков. Темноты я все равно не боюсь.

– Может, и плохо, что не боишься. Мудрый человек всегда знает, чего ему следует бояться.

– Сейчас времена другие. Ночью полно всяких звуков, да и света хватает. Есть уличные фонари, машины. Когда ты был маленький, все было иначе.

– Если ночные странники больше не охотятся за душами живущих, могли исчезнуть и духи, которых мы ищем.

– В детстве я темноты боялся.

– Может, тогда ты был умнее.

– Может быть. Прадедушка, а как выглядит укладка призраков?

– Как обычный сверток.

– А что внутри?

– Об этом не говорят, укладку разворачивают только во время церемонии. – Голос старца звучал серьезно, почти укоризненно.

– Но…

– Сверток как сверток. Кусок бизоньей кожи, выкрашенный красной охрой, а внутри ритуальные принадлежности, без них танца нет. Бывают табачная укладка, бизонья укладка, укладка солнечного танца…

– И укладка призраков. Знать бы, что внутри. Может, мы бы сделали ее сами.

– Нет. Этого тебе не скажу даже я. Если тебе придется когда‑нибудь увидеть танец – увидишь и то, что нужно для обряда. Только ничего этого не будет. Все укладки потеряны. А что внутри – это стерлось из нашей памяти. – И старец рубанул воздух ребром ладони, будто ножом.

– А почему укладки выкрашены красной охрой?

– Потому что для индейцев красная охра священна.

– Но почему?

– Потому что так было всегда. – Старец засмеялся. – Том, ты задаешь столько вопросов, может, тебе все же податься в адвокаты?

 


Дата добавления: 2015-01-10; просмотров: 10; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.017 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты