Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ ВЫДАЮЩИХСЯ ГУМАНИСТОВ XVI ВЕКА 3 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

Весьма важной страницей мировоззренческой деятель­ности Эразма стала его полемика с Лютером. Беспощадный критик схоластики и коррумпированной католической цер­кви, язвительно бичевавший множество ее пороков (осо­бенно бескомпромиссно – продажу индульгенций), взы­вавший к идеям и идеалам первоначального христианства, сначала поддерживал этого воинствующего врага римской курии. Когда же яростный монах повел за собой значитель­ные массы немецкого «зверя», вскрывая всю поверхно­стность гуманистического просветительства Эразма (и ря­да немецких гуманистов), когда его борьба против папизма стала обретать черты нового фанатизма, своей нетерпимо­стью едва ли не превосходившего католический, Роттердамец решительно от него отмежевался.

В философском аспекте наибольший интерес пред-

 

ставляет их полемика вокруг фундаментальной проблемы свободы воли. Лютер настаивал на исключительной роли божественного предопределения, до предела сужавшего человеческую инициативу или просто сводившего ее на нет. Эразм же в своем сочинении «О свободе воли» (1524) защищал в общем те же принципы человеческой свободы, с которыми мы встречались у итальянских гуманистов предшествующего столетия. Именно в этом духе еще в «По­хвале глупости», как бы перекликаясь с Макиавелли, автор подчеркнул, что «фортуна любит людей не слишком благо­разумных, но зато отважных, таких, которые привыкли повторять: «Будь что будет». А мудрость делает людей робкими, и потому на каждом шагу видишь мудрецов, живущих в бедности, в голоде ...повсюду встречающих лишь презрение и ненависть. К дуракам же плывут деньги, они держат в своих руках кормило государственного прав­ления и вообще всячески процветают» (LXI) [73, с. 192}. Теперь же в трактате «О свободе воли» Эразм систематиче­ски доказывает, что божественное провидение отнюдь не отменяет свободы человеческой воли, свободы выбора, ибо без этого теряют всякий смысл все божественные призывы, зафиксированные в Писании, теряют смысл понятия греха, наказания, добродетели. Начало и конец человеческой жиз­ни – в руках бога, но ее протекание невозможно без свободно-волевых действий человека.

Невозможна без определенного минимума свободы воли и любая человеческая мораль. И она тем выше, чем больше такой минимум. В этом убеждении Эразма нет никакого волюнтаризма, ибо человек обязан непрерывно обуздывать свою волю силою разума, как бы ни сбивала его с толку всемогущая Глупость. Свою моральную доктрину Эразм строил на основе одного из самых фундаментальных этиче­ских принципов древности – «ничего сверх меры». Со­бственную жизнь великий сатирик строил в соответствии с этим принципом, ибо при всей своей язвительности он умел быть сугубо осторожным. Только чувство меры, тре­бующее разумно воспитанной воли, способно направить человека по единственно правильной дороге его жизни. Трудность такой дороги в особенности связана с тем, что «любая вещь имеет два лица... и эти лица отнюдь не схожи одно с другим. Снаружи как будто смерть, а загляни внутрь – увидишь жизнь, и наоборот, под жизнью скрыва­ется смерть, под красотой – безобразие, под изобилием – жалкая бедность, под позором – слава, под ученостью – невежество, под мощью – убожество, под благород-



 

ством – низость, под весельем – печаль, под преуспеяни­ем – неудача, под дружбой – вражда, под пользой – вред» (XXIX) [73, с. 144-145]. Таким образом, в жизни все раздвоено на противоположности, граница между кото­рыми весьма зыбкая. Только принцип «ничего сверх меры» и позволяет ее фиксировать. Иначе и мудрейший человек, поддавшись чувству тщеславия, вдруг становится дураком, а мудрый государь – невыносимым деспотом. От великого до смешного один только шаг!



Влияние Эразма из Роттердама на многих мыслителей XVI-XVII вв. было огромным. Один из его духовных наследников – Мишель Монтень (о нем речь пойдет ни­же). Особенно большим было воздействие Эразма на тех религиозных мыслителей и деятелей, которые пытались освободить христианство от обрядности и множества дог­матов.

Гуманистический идеал справедливого, бесклассового общества в «Утопии» Томаса Мора. Томас Мор (1478– 1535) – близкий друг Эразма (посвятившего ему свою «Похвалу глупости», законченную в доме Мора). Он про­исходил из зажиточной семьи лондонских бюргеров. Отли­чался редкой начитанностью в греческих и латинских авторах, как и в библейских текстах и произведениях отцов христианской церкви. Разносторонний писатель (на латин­ском и английском языках), Мор не чурался и политиче­ской деятельности – он был некоторое время и членом английского парламента, и шерифом Лондона, выполняя дипломатические поручения.

Хорошо зная социальную и моральную жизнь своей родины, английский гуманист проникся глубоким сочув­ствием к бедствиям ее народных масс. Эти его настроения и получили свое отражение в знаменитом произведении с длинным заголовком в духе того времени – «Весьма полезная, как и занимательная, поистине золотая книжка о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия...» Она была издана при ближайшем участии Эразма в 1616 г. и сразу приобрела большую популярность в гуманистических кругах.



Повествование ведется в ней от имени вымышленного автором путешественника Рафаила Готлодея, что сообщило книге дополнительный литературный успех в эпоху вели­ких географических открытий и путешествий. Именно такой страной и была объявлена здесь Утопия – греческое слово, образованное Мором и означавшее буквально «место, которого нет» (сам он переводил название этой страны как

 

«Нигдея», Nusquama). Слово это стало нарицательным и давно означает все то, о чем можно помечтать и даже порассуждать, но что при более глубоком размышлении оказывается теоретически несостоятельным и практически несбыточным. Сам же Мор был убежден в том, что хотя такой страны с присущим ей идеальным социальным и по­литическим строем и соответствующей моральностью ее жителей действительно не существует, но в принципе она возможна.

Книга состоит из двух частей. Вторая, большая из них и написанная сначала, излагает утопийский образ жизни, в то время как первая часть, написанная после второй, дает прежде всего весьма критическое описание современной Англии. Впрочем, и вся книга выражает резко отрицатель­ное отношение автора к современной ему социальной и духовной действительности.

В дальнейшем Мор стал ближайшим сотрудником короля Генриха VIII, который в своих политических расче­тах оказывал известное покровительство гуманистам, ис­пользуя их литературные и политические таланты. Мор получил рыцарское звание, был председателем палаты общин, а в 1629' г. занял высший государственный пост, став лордом-канцлером Англии. Однако судьба его круто изменилась, когда Генрих VIII решил стать на путь цер­ковной реформы, чтобы завладеть богатствами католиче­ской церкви в Англии. Хотя Мор подобно Эразму более чем не одобрял современное ему состояние католической цер­кви и мечтал о ее реформе в духе подлинной морали и первоначального христианства, он держался за идею духовного единства христианско-католического мира и был противником такой церковной реформы, которая один ве­роисповедный догматизм заменяла другим, столь же не­терпимым. Отказавшись присягнуть королю как новому главе церкви, лорд-канцлер в 1632 г. покинул свой пост, но был обвинен в государственной измене и по приказу короля заключен в Тауэр. Через три года король милостиво разре­шил отрубить ему голову (первоначальный приговор пред­полагал более мучительную казнь).

Социальный критицизм и антииндивидуализм Мора.Гуманистическое мировоззрение автора «Утопии» привело его к выводам большой социальной остроты и значимости, особенно в первой части этого произведения. ПереД читате­лем проходят здесь картины жестокой эпохи первоначаль­ного накопления капитала в Англии: беспощадное пресле­дование бродяг и так называемых воров, согнанных со

 

своих земель и лишенных средств к существованию, с од­ной стороны, и праздная жизнь знатных бездельников, не стесняющихся никаких средств для достижения собственного благополучия,– с другой. Широкую известность при­обрели слова Мора о том, что обычно кроткие овцы стали теперь пожирать людей, массами сгоняемых со своих зе­мель, чтобы господа, завладевшиеими, могли производить все больше шерсти, получая все больше и больше денег от ее продажи (Маркс использует это рассуждение Мора в 24-й главе I тома «Капитала» при характеристике эпохи первоначального накопления капитала). Проницатель­ность автора «Утопии» отнюдь не ограничивалась конста­тацией ужасной картины социальных бедствий, пережи­вавшихся его страной. Он сумел рассмотреть классовую суть этих бедствий, подчеркнув в самом конце своего вели­кого произведения, что при внимательном наблюдении жизни не только Англии, но и «всех государств», они не представляют собой «ничего, кроме некоего заговора бога­тых, под предлогом и под именем государства думающих о своих выгодах» (76, с. 276).

Уже эти глубокие констатации подсказали Мору основ­ное направление проектов и мечтаний во второй части «Утопии». Разумеется, они не могли возникнуть из чисто эмпирических источников. Многочисленные исследователи этого произведения констатировали не только прямые, но и косвенные ссылки на тексты и идеи Библии (прежде всего евангельские), в особенности же античных и ранне­христианских авторов. Среди реннесансных наибольшую роль сыграли флорентийские платоники, и, конечно, круг идей Эразма, стремление которого к моральному пере­осмыслению и максимальной гуманизации христианства, очищенного от вековых схоластических наслоений и де­формаций, Мор полностью разделял. Однако изо всех произведений, оказавших на него наибольшее воздействие, выделяется, конечно, платоновское «Государство». Многие гуманисты, начиная с Эразма, видели в «Утопии» долгож­данную соперницу этого величайшего творения политиче­ской мысли, произведения, существовавшего к тому време­ни почти два тысячелетия.

Едва ли не самую характерную, определяющую черту социально-философской доктрины, лежащую в основе «Утопии», составляет антииндивидуалистическая трактов­ка общественной жизни, мыслимой в идеальном государ­стве. Последовательный же антииндивидуализм с необхо­димостью требует отмены частной собственности, точнее

 

же сказать, изживания ее в условиях Утопии. Максималь­ное равенство в размерах собственности и сопутствующего им уравнения в потреблении – нередкое требование на­родно-оппозиционных движений в эпоху средневековья, получавших обычно религиозное обоснование. Элементы его имеются и у Мора как активного сторонника «христи­анского гуманизма», взывавшего к первоначальному христианству с его идеалами всечеловеческого равенства. Но основная аргументация английского гуманиста вполне рационалистична. В составе ее первостепенную роль игра­ют идеи платоновского «Государства».

Великий идеалист сформулировал здесь фундаменталь­ный тезис, согласно которому процветание государствен­ных дел возможно лишь в условиях, когда высший носи­тель власти будет глубоко образованным философом и мо­рально безупречным человеком. Мор тоже был убежден, что «от правителя, как из какого-нибудь неиссякаемого источника, распространяется на весь народ все доброе и злое» (76, с. 125). Таким полулегендарным правителем и был Утоп, некогда завоевавший воображаемый остров и заложивший политические, социальные и моральные устои основанной им Утопии. Однако если в «Государстве» Платона частная собственность отсутствует лишь в двух высших, правящих сословиях и полностью сохранена в третьем сословии демиургов, жизнь которых фактически не интересовала философа-аристократа, то в утопийском госу­дарстве какой-то значительной собственности нет у всех его жителей. Ее отсутствие в особенности подчеркнуто тем, что здесь нет денег, не играющих никакой роли в его экономи­ческой жизни. Золото (как и серебро), которое тогда и выполняло функцию денег, утопийцы совсем не исполь­зуют в быту, даже для украшений. Более того, именно из этих металлов здесь изготовляются ночные горшки и дру­гие сосуды для нечистот, а если изнихи делают кольца и цепи, то лишь для того, чтобы надеть их как более тяже­лые и мучительные оковы на тех, кто опозорил себя каким-нибудь преступлением и стал в результате его рабом. Так великий гуманист выразил свое отвращение ко все воз­раставшей роли золота, роли денег, приносивших бесчис­ленное зло уже в ту эпоху. Единственное употребление золота, без чего не может обойтись утопийское государ­ство,– это его применение во внешних сношениях и тем более во время воин, которые утопийцы вынуждены вести с соседними государствами и народами, живущими обыч­ной жизнью.

Физический и умственный труд в Утопии. Но отсут­ствие частной собственности и денег, конечно, не могло стать следствием простого морально-юридического законодательства, восходившего к мудрому и доброму Утопу. Он» могли развиться лишь в результате всеобщего участия утопийцев в трудовой деятельности. Понимание необходи­мости ее организации как непременного условия, без которого невозможна никакая реализация стремлений к ра­венству, и делает Мора первым представителем утопиче­ского коммунизма, ибо отсутствие частной собственности и всеобщее участие в труде делают утопийское общество социально однородным.

При этом следует указать, что в «Утопии» речь идет в первую очередь и главным образом о физическом труде, что и естественно»для данной эпохи. Но это же было еще более естественно для античности, однако Платон в своем «Государстве», в сущности, не интересуется состоянием физического труда, предоставленного полностью трудяще­муся сословию демиургов и как бы вынесенного за рамки этого произведения, повествование которого почти целиком сосредоточено на жизни и деятельности правящих сосло­вий – философов и воинов. Огромная историческая заслу­га социально-философской мысли гуманистов, отразивших прогрессивнейшую эпоху первоначального капитализма, состояла в высокой оценке не только умственного, но и фи­зического труда. Среди таких гуманистов Мора, возможно, следует поставить на первое место. Он подчеркивает не­обходимость труда ремесленников и земледельцев для жизни любого государства и вместе с тем указывает на обычное отсутствие у государственных руководителей забо­ты о тех, кто исполняет различные разновидности такого труда, не испытывая к ним никакого интереса вследствие утраты ими по возрастным и другим причинам способности к трудовой деятельности. Здесь следует констатировать, что великий гуманист, принадлежавший к состоятельным и даже правящим классам, что называется, переходил на позиции трудящихся классов.

Труд в Утопии выступает в двух обычных в ту эпоху разновидностях – ремесленной и сельскохозяйственной (начавшееся развитие мануфактур не получило здесь ника­кого отражения). Участие как в первом, так и во втором обязательно для всех без исключения утопийцев. Даже начальники, избираемые ими (так называемые сифогранты), которые в принципе могут не принимать в нем участия, в действительности трудятся, показывая пример

 

всем остальным. Труд стал здесь не только жизненной, но и моральной необходимостью. Этот свободный труд, строго ограниченный только шестью часами,– поистине утопиче­ский рабочий день для трудящихся любых стран в ту эпоху – весьма производителен. Ремесленный труд специ­ализирован, и утопийцы готовятся к избранной ими (или наследуемой) профессии с детства. Сельскохозяйственный же труд, явившийся жизненно более необходимым, не специализирован, и в нем обязаны принимать участие все без исключения утопийцы, каким бы ремеслом они ни занимались, минимум два года проводя в условиях деревен­ской жизни (не так уж отличавшейся тогда от городской).

Существенная сторона утопийской жизни – наличие здесь рабов, в которых обычно превращаются тяжкие пре­ступники (при некоторых обстоятельствах они поступают сюда и из других государств). Эта социальная категория неизвестной численности обречена на самые тяжелые и не­приятные работы. Наличие данной категории вносит значи­тельную поправку в бесклассовость утопийского общества Жизнь же самих утопийцев построена на принципах рес­публиканской демократии, тайного голосования, выборно­сти всего начальства и т. п.

Вследствие отсутствия тунеядства при всеобщей за­интересованности в труде (сочетавшейся с элементами соревнования различных семейств и общин), утопийская республика – «это не что иное, как одна большая семья» (76, с. 200), ибо в ней нет никакого противоречия между частным и общим. Всеобщий и свободный труд производит здесь такое обилие продуктов и вещей (централизованно учитываемых в масштабах всего государства), что их ока­зывается вполне достаточно для удовлетворения потребно­стей всех утопийцев. Среди них нет ни бедных, ни тем более нищих, ибо в условиях, когда «все принадлежит всем», «хотя ни у кого там ничего нет, все, однако же, богаты» (76, с. 274).

Умственный труд в качестве профессионального отнюдь не играет в Утопии той роли, какую он играл в платонов­ском государстве, где первое сословие, философы, исполня­ли и олицетворяли только интеллектуальную деятельность В Утопии делом чтения и изучения книг занимается тоже небольшая категория наиболее одаренных утопийцев в про­тивоположность многим государствам, где «еще и теперь наукам посвящают себя чурбаны и дубины, а замечательно одаренные умы пропадают в удовольствиях» – явный ан тисхоластический и антифеодальный выпад. Именно из

 

этой ученой категории, свободной от физического труда, избираются различные должностные лица, включая главу государства, а также священники. Но все они жестко не противостоят основной массе утопийцев. Непродолжитель­ный рабочий день не позволяет им утомляться «подобно вьючному скоту». Будучи избавлены от «телесного раб­ства», в принципе каждый утопиец может достичь «ду­ховной свободы и просвещения» (76, с. 184), осваивая различные науки (характерно, что естественные науки известныим менее всего). Для этой цели в предрассветные часы даже устраиваются специальные чтения. Тем самым и перед любым утопийцем открывается возможность того, что мы именуем всесторонним развитием личности.

Моральность и религия в Утопии. Но какую бы роль в жизни утопийцев ни играло собственно интеллектуальное начало, моральная сторона их жизни более важна. Иногда Мор-Гитлодей даже подчеркивает, что хотя «умом мы их превосходим, однако усердием и рвением своим они остав­ляют нас далеко позади себя» (76, с. 166). Поэтому Утопия именуется также Евтопией, т. е. Страной блаженства. Отсюда понятно, почему по примеру платоновского «Госу­дарства» автор «Утопии» считает, что справедливость – «главнейшая опора государства» (76, с. 239). Разумеется, его принадлежность к направлению «христианского гума­низма» толкала Мора в том же направлении. Все это не означает правоты ряда буржуазных авторов, утверждаю­щих, что моральная субстанция «Утопия» в общем свиде­тельствует о том, что данное произведение, вышедшее из-под пера святого католической церкви (канонизированного римской курией в 1935 г.), представляет собой вариант христианской моральности. Против этого говорит раскры­тие столь емкого и многозначного слова, как «справедли­вость», с которым мы встречаемся в «Утопии».

Здесь неоднократно подчеркивается, что человек пред­ставляет собой высшую ценность, которую нельзя подме­нить никаким золотом. Но вот что касается понимания счастья жителями Евтопии, то перед нами вырисовывается уже достаточно распространенный тогда гуманистический идеал антиаскетизма, стремления к наслаждению, удоволь­ствию в духе эпикуреизма (чье имя в самом тексте, однако, ни разу не упомянуто). Среди удовольствий первое место принадлежит здоровью, которому только вредит псевдосвя­щенный аскетизм с его постами и другими атрибутами. Радости еды и питья должны быть весьма умеренными, ориентированными прежде всего на человеческое здоровье.

 

Конечно, этические воззрения утопийцев сложнее того, что мы здесь о них сказали.

Добавим еще принципиальное миролюбие утопийцев, считающих войну отвратительным и поистине зверским делом. Сами они по собственной инициативе никогда не прибегают к ней, но ведут ее с величайшей самоотвержен­ностью, когда она им навязана или когда им приходится идти навстречу просьбам того или иного народа, свергаю­щего укрепившуюся у них тиранию.

В заключение еще раз подчеркнем глубину моральной субстанции утопийской жизни, которая подчиняется не столько юридическим, сколько этическим законам. Писа­ных законов у них очень мало, и они настолько просты, что каждый без труда разбирается в них. Много законов и не требуется для народа, у которого «все законы издаются только для того, чтобы напомнить каждому его долг» (76, с. 238).

Проблема морали неотделима от проблемы религии. В духе гуманистического просветительства Мор различает подлинную религию и суеверие, которое многие утопийцы принимают за религию (к суевериям он относит, в частно­сти, гадания и аналогичные им предсказания).

Подлинная религия трактуется в «Утопии» в духе универсальной религии флорентийских платоников. Весь­ма интересно, что, по словам Гитлодея, она была установле­на Утопом еще за 144 года до рождения Христа. Содержа­ние же утопийской религии сводится к убеждению в суще­ствовании единого божественного существа («родителя»), разлитого во всем мире и время от времени напоминающего о своем существовании посредством чудес, необъяснимых при помощи природы и свидетельствующих о божествен­ном провидении. Подлинная религия невозможна и без веры в бессмертие индивидуальной души, как и в загробное воздаяние. Именно этих убеждений придерживался Утоп, когда столкнулся на острове с множеством суеверий в раз­личных городах, враждовавших из-за них друг с другом. Объединив весь остров и провозгласив в едином государ­стве подлинную религию, он совершенно не стремился к тому, чтобы навязывать ее силой. В Утопии существует полная веротерпимость, и каждый волен мыслить бога в соответствии со своими понятиями. Идея веры требует такого разнообразия, лишь бы были соблюдены те общие положения, без которых она невозможна и о которых сказа­но выше.

О глубине гуманистической идеи веротерпимости сви-

 

детельствует и то, что она распространяется даже на атеистов (хотя слова этого здесь и нет) – тех, кто не верит в общерелигиозные положения. В духе своей эпохи Мор считает таких людей аморальными, но утопийцы, которым чужды всякое притворство и ложь, не заставляют их скры­вать свои взгляды, не подвергают их наказанию, хотя и запрещают выступать с ними перед толпой.

Главные ревнители религии в Утопии – выборные священники (в том числе и женщины). Они явно противо­поставлены множеству (если не большинству) тогдашних служителей церкви, ибо их главная особенность – исклю­чительное благочестие, безупречная моральность. Обучая детей и юношество, они ставят последнюю выше их интел­лектуального развития. Эти жрецы морали пользуются среди утопийцев наибольшим авторитетом до сравнению со всеми другими должностными лицами.

«Утопия» оказала весьма значительное воздействие на различных философов и литераторов эпохи Возрождения. Однако наибольшее значение этого произведения определя­ется сформулированными здесь коммунистическими идея­ми, которые исторически оказались наиболее жизненными.

Скептический критицизм Монтеня. Крупнейшим фран­цузским философом-гуманистом был Мишель Монтень (1533–1592). Он принадлежал к служивому дворянскому роду («дворянству мантии»), возведенному в это достоин­ство из купеческого звания в конце предшествующего века. В качестве советника парламента в Бордо Монтень глубоко наблюдал социальную жизнь, включая придворную жизнь французских королей в Париже, где он неоднократно бывал (в зрелом возрасте он посетил также соседние Герма­нию, Швейцарию и Италию). В начале'80-х гг. королев­ским указом Монтень был назначен мэром Бордо. В труд­ные и тревожные годы гражданской войны во Франции, которая велась под религиозными знаменами католиков и гугенотов, бордоский мэр был убежденным привержен­цем партии «политиков», равнодушных к религиозно-догматическим спорам и стремившихся даже притупить их в интересах мира и единства страны. Монтень приветство­вал вступление на престол Генриха IV (с которым перепи­сывался), принесшее Франции долгожданный мир.

Делом жизни Монтеня как писателя и мыслителя стали его знаменитые «Опыты», вышедшие первым изданием в 1580 г., в дальнейшем дополнявшиеся и издававшиеся при жизни автора еще три раза. С детства владевший ла­тынью как родным языком, автор написал «Опыты» на

 

французском языке, ибо только так можно было макси­мально приблизиться к многообразным запросам жизни. Публикация этого труда составила эпоху в истории не только французской литературы и философии. Он откры­вал новый жанр эссеизма – несистематических очерков на самые разные темы, написанных очень живо, порой афори­стично. Во внешне случайном контексте здесь сформулиро­ваны первостепенные философские идеи, которые в своей совокупности, можно сказать, составляют определенную доктрину.

Монтеневские «Опыты» – отнюдь не абстрактно-фило­софский опус которых было так много в предшествующую эпоху средневековья. Обостренный психологизм, настойчи­вый интерес к собственному «я», как и к личности других людей в их повседневной жизни (что явилось одним из важнейших признаков мыслительной культуры гуманиз­ма) , нашли свою адекватную форму в монтеневских эссе. Вольтер впоследствии назовет автора «Опытов» самым несистематичным, но и самым мудрым (как и заниматель­ным) философом. Будучи главным образом книгой о чело­веке той эпохи, она отнюдь не игнорирует и более широких вопросов истолкования природного и социального бытия и познания.

Религиозно-догматической идеологии, как и официаль­ной схоластической философии, ее концентрированному выражению, претендовавшему на теоретическую непогре­шимость, в «Опытах» противопоставлен поток прежде всего античных философских и общекультурных идей, образов и сюжетов, свидетельствующих о громадной начи­танности их автора. Он систематически исходит из того, что традиционная- философия безнадежно отстала от запросов современной жизни и с каждым годом встречает все боль­шее недоверие со стороны искренне мыслящих людей. Словотворческая «мудрость» схоластики – это псевдозна­ние, ибо «словам надлежит подчиняться и идти следом за мыслями, а не наоборот» (78, т. 1, с. 160). Как и множество других антисхоластически настроенных философов той эпохи, Монтень выражал свою неприязнь к аристотелизму, ибо «Аристотель – это бог схоластической науки». Автор «Опытов» был равнодушен и к платонизму, столь влия­тельному в ту эпоху.

Более надежными французский гуманист считает дру­гие идеи античных философов. Вслед за Эразмом, влияние которого особенно ощутимо в «Опытах», их автор отдает особое предпочтение идеям скептиков, или пирронистов,

 

как тогда продолжали называть это направление по приме­ру самой античности. Монтень воспроизводит их аргу­менты против достоверности человеческих знаний, под­черкивая, в частности, недостоверность чувственного по­знания, относительность, релятивность всех человеческих знаний. Его девизом стал вопрос, обращенный к самому себе: «А что я знаю?» (Quesais-je?). Этот знаменитый с тех пор девиз был начертан даже на стене в кабинете Монтеня. В духе этого девиза автор «Опытов» категорически про­возглашает: «Если хочешь излечиться от невежества, надо в нем признаться... В начале всяческой философии лежит удивление, ее развитием является исследование, ее кон­цом – незнание» (78, т. 1, с. 473).

Было бы опрометчиво трактовать эти слова Монтеня в духе последовательного гносеологического пессимизма и тем более полного агностицизма, как это иногда делается буржуазными историками философии. В действительности острие монтеновского скептицизма было направлено про­тив теологического догматизма и схоластического автори­таризма, настаивавших на абсолютной истинности своих положений и утверждений. Поскольку антидогматическое острие было очень сильно и в античном пирронизме и тоже в значительной мере было направлено против религиозно-теологических окаменелостей мысли, Монтень (и не только он) возобновляет его идеи. Монтеневское «А что я знаю?» разрушало псевдознание схоластической учености и догма­тизм традиционной теологии (не только в се католической, но, в сущности, и в протестантской разновидности). «Лю­ди, – подчеркивал французский мудрец,– ничему не ве­рят так твердо, как тому, о чем они меньше всего знают...» (78, т. 1, с. 199). Здесь критика теолого-схоластического догматизма, в сущности, перерастает в критику множества проявлений обыденного, массовидного сознания.

Однако все же ее главный адресат – теологический догматизм, на котором, можно сказать, основывался воин­ствующий религиозный фанатизм, продолжавший держать в своем плену сознание сотен тысяч и миллионов людей. Выступая против весьма распространенных тогда ведов­ских процессов и против практики истребления противни­ков той или иной религии (иногда лишь отдельных ее положений), истребления всякого рода инакомыслящих, автор «Опытов» иронически подчеркнул, что «заживо под­жарить человека из-за своих домыслов – значит придавать им слишком большую цену» (78, т. 2, с. 236).

Положительные задачи знания и натурализм.Таким

 

образом, скептицизм Монтеня – не познавательный песси­мизм, а скорее критицизм по отношению к знанию своей эпохи, вернее – к тому, что считалось тогда знанием, и ко множеству явлений общественной жизни, неразрывно свя­занных с ним. Важнейший итог своего изучения истории античных философских школ он сформулировал в одной из последних глав третьей книги «Опытов» в таких глубоких словах: «Гордость тех, кто приписывает человеческому разуму способность познавать все, заставила других, вызы­вая в них досаду и дух противоречия, проникнуться убеждением, что разум совершенно бессилен. В утвержде­нии невежества они держатся такой же крайности, какой другие – в утверждении знания» (78, т. 2, с. 238-239). В отличие от античного скептицизма, больше настаивавшего на человеческом невежестве, и современного ему схоластического догматизма, влюбленного «в свои домыслы», Монтень понял, что познавательная деятельность человека движется между знанием и незнанием.


Дата добавления: 2015-09-13; просмотров: 5; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.022 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты