Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Он тем брал людей, что был сам трепещущим человеком. 3 страница

Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

Поводом к роспуску послужил отказ Государственной Думы снять депутатскую неприкосновенность с лиц, замешанных в вышеупомянутом деле военно-революцион­ной организации, готовившей покушение на Государя Николая II, Великого князя Нико­лая Николаевича и премьер-министра Столыпина. После совещания последнего с проку­рором судебной палаты и министром юстиции Щегловитовым было решено предъявить Думе требование о выдаче причастных к заговору социал-демократических депутатов для суда. В случае несогласия Думы принято решение не останавливаться перед ее роспу­ском. Николай II торопил покончить со II Думой, но премьер оттягивал этот момент, со­знавая, что прежние подходы к выборам не изменят положения дела и окончательно по­хоронят идею народного представительства. Между тем, как упоминалось выше, Столы­пин завершал в недрах своего кабинета подготовку нового избирательного закона.

1 ИЮНЯ 1907 ГОДАглава правительства выступает с заявлением в закрытом заседании Государственной Думы,которое стало пролегоменами к ее роспуску. В этой минутной речи, касавшейся «организации преступного сообщества, в состав которого вошли некоторые члены Государственной Думы», премьер-министр обратился к собрав­шимся с просьбой выслушать представителя судебного ведомства и министра юстиции, которые должны ознакомить собравшихся с постановлением судебного следователя и дать соответствующие пояснения. Окончание его речи звучало Думе как ультиматум Го­сударственной Думе, большинство которой пыталось уберечь от правосудия причастных к заговору депутатов.

«<...> Всякое промедление со стороны Государственной думы в разрешении предъявленных к ней на основании ст. 16 и 21 учрежденных Государственной думой тре­бований или удовлетворение их не в полной мере поставило бы правительство в невоз­можность дальнейшего обеспечения спокойствия и порядка в государстве» [57, с. 97].


2 июня на заседании Государственной Думы дело о заговоре был отправлено на рассмотрение в комиссию для подготовки доклада. Тем временем рассматривался во­прос о местном суде, хотя левые партии призывали к обсуждению «предстоящего госу­дарственного переворота» и различных радикальных шагов. Большинством призыв был отклонен. До конца дня доклад по самой важной повестке не был готов, последняя воз­можность достижения компромисса упущена.



Из воспоминаний Коковцова также следует, что до самого последнего момента Столыпин вел переговоры «с председателем Думы, а этого последнего с советом стар­шин и главами партий, кроме социал-демократической,— о снятии неприкосновенности с членов партии» [33, с. 238], но изменить положение не удалось. В ночь со 2 на 3 июня после затянувшихся переговоров с представителями Госдумы Столыпин передает ожи­давшим его членам Совета Министров: «<...> Ничего с этими господами не поделаешь... Они и сами видят, что правительство право, что оно уступить не может, что с таким на­строением большинства Думы все равно нет возможности работать, да никто этого и не хочет, а взять на себя решение тоже никто не желает. Мы расстались на том, что я сказал им, пусть на себя и пеняют, а нам отступать нельзя, и мы исполним наш долг. Меня пуга­ют,— прибавил он,— восстанием и грандиозными беспорядками, но я заявил им, что ни­чего этого не будет, и думаю, что они сами того же мнения» [21, с. 237].

Поздней ночью из Петергофа премьер-министру доставили пакет от Государя с подписанными бумагами и собственноручным письмом. Содержание письма передает Коковцов: «Наконец я имею Ваше окончательное решение. Давно была пора покончить с этой Думой. Не понимаю, как можно было терпеть столько времени, и, не получая от Вас к моему подписанию указов, я начал опасаться, что опять произошли колебания. Сла­ва Богу, но этого не случилось. Я уверен, что все к лучшему» [21, с. 237—238].



По воспоминаниям Коковцова, Столыпин был совершенно спокоен: он был убежден, что порядок не будет нарушен, никаких демонстраций вроде выборгского воз­звания не предвидится и был озабочен лишь тем, что сложно будет провести аресты «всех членов Думы, причастных к революционной организации, которые несомненно попытаются скрыться» [21, с. 238].

Как оказалось впоследствии, после роспуска Думы и распоряжения о задержа­нии всех обвиняемых бывших членов Государственной Думы, 17 из них успели скрыть­ся. После привлечения к следствию в качестве обвиняемых новых лиц и передачи дела на рассмотрение Правительствующего Сената суду были преданы 49 человек.

Глава VII

Роспуск II Думы.

Междумский период

3июня – 31 октября 1907 г.

Высочайший манифест 3.06.1907. Оценки политического момента: «Революционной си­туации больше нет». Отношение к монархии. «Русский Бисмарк». Жизнь в Елагинском дворце. Рабинович, Синявский, Аленский-Богров и другие. Полемика с Л. Н. Толстым. Внешняя политика.

 

3 ИЮНЯ 1907 ГОДАбыл объявлен Высочайший манифест о роспуске второго со­зыва Государственной Думы с определением срока созыва новой Думы 1 ноября 1907 года.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

«Объявляем всем Нашим верным подданным:

По велению и указаниям нашим, со времени роспуска Государственной Думы первого созыва, Правительство Наше принимало последовательный ряд мер к успокое­нию страны и установлению правильного течения дел государственных.

Созванная Нами вторая дума призвана была содействовать, согласно Держав­ной воле нашей, успокоению России: первее всего работою законодательной, без кото­рой невозможны жизнь Государства и усовершенствование его строя, затем рассмотре­нием росписи доходов и расходов, определяющей правильность государственного хо­зяйства, и, наконец, разумным осуществлением права запросов Правительству, в целях укрепления повсеместно правды и справедливости.

Обязанности эти, вверенные Нами выборным от населения, наложили на них тем самым тяжелую ответственность и святой долг пользоваться правами своими для ра­зумной работы на благо и утверждение Державы Российской.

Таковы были мысль и воля Наши при даровании населению новых основ госу­дарственной жизни.

К прискорбию Нашему, значительная часть состава второй Государственной Думы не оправдала ожиданий Наших.

Не с чистым сердцем, не с желанием укрепить Россию и улучшить ее строй при­ступили многие из присланных от населения лиц к работе, а с явным стремлением увели­чить смуту и способствовать разложению Государства.

Деятельность этих лиц в Государственной Думе послужила непреодолимым пре­пятствием к плодотворной работе. В среду самой Думы внесен был дух вражды, помешав­ший сплотиться достаточному числу членов ее, желавших работать на пользу родной земли.

По этой причине выработанные Правительством Нашим обширные мероприя­тия Государственная Дума или не подвергала вовсе рассмотрению, или замедляла обсуждением,


или отвергала, не остановившись даже перед отклонением законов, каравших открытое восхваление преступлений и сугубо наказывавших сеятелей смуты в войсках. Уклонившись от осуждения убийств и насилий, Государственная Дума не оказала в деле водворения порядка нравственного содействия Правительству, и Россия продолжает пе­реживать позор преступного лихолетья.

Медлительное рассмотрение Государственною Думою росписи государствен­ной вызвало затруднение в своевременном удовлетворении многих насущных потребно­стей народных.

Право запросов Правительству значительная часть Думы превратила в способ борьбы с Правительством и возбуждения недоверия к нему в широких слоях населения. Наконец свершилось деяние, неслыханное в летописях истории. Судебного вла­стью был раскрыт заговор целой части Государственной Думы против Государства и Царской Власти. Когда же Правительство Наше потребовало временного, до окончания суда, устранения обвиняемых в преступлении этом пятидесяти пяти членов Думы и за­ключения наиболее уличаемых из них под стражу, то Государственная Дума не исполни­ла немедленно законного требования властей, не допускавшего никакого отлагательства.

Все это побудило нас Указом, данным Правительствующему Сенату 3-го сего го­да июня, Государственную Думу второго созыва распустить, определив срок созыва но­вой Думы на 1-е ноября сего 1907 года.

Но веря в любовь к Родине и государственный разум народа нашего, Мы усмат­риваем причину двукратного неуспеха деятельности Государственной Думы в том, что по новизне дела и несовершенству избирательного закона, законодательное учреждение это пополнялось членами, не являвшимися настоящими выразителями нужд и желаний народных.

Посему, оставляя в силе все дарованные подданным Нашим манифестом 17-го октября 1905 года и Основными Законами права, восприняли Мы решение изменить лишь самый способ призыва выборных от народа в Государственную Думу, дабы каждая часть народа имела в ней своих избранников.

Созданная для укрепления Государства Российского Государственная Дума дол­жна быть русскою и по духу.

Иные народности, входящие в состав Державы Нашей, должны иметь в Го­сударственной Думе представителей нужд своих, но не должны и не будут являться в числе, дающем им возможность быть вершителями вопросов чисто русских(Г. С).

В тех же окраинах Государства, где население не достигло достаточного разви­тия гражданственности, выборы в Государственную Думу должны быть временно при­остановлены.

Все эти изменения в порядке выборов не могут быть проведены обычным зако­нодательным путем через ту Государственную Думу, состав коей признан Нами неудов­летворительным, вследствие несовершенства самого способа избрания ее членов. Толь­ко Власти, даровавшей первый избирательный закон, исторической Власти Русского Ца­ря, довлеет право отменить оный и заменить его новым.

От Господа Бога вручена Нам Власть Царская над народом Нашим. Перед пре­столом Его Мы дадим ответ за судьбы Державы Российской.

В сознании этом черпаем Мы твердую решимость довести до конца начатое На­ми великое дело преобразования России и даруем ей новый избирательный закон, обна­родовать который повелеваем Правительствующему Сенату.

От верных же подданных Наших Мы ждем единодушного и бодрого, по указан­ному Нами пути, служения Родине, сыны которой во все времена являлись твердым оп­лотом ее крепости и славы.


Дан в Петергофе в 3-й день июня, в лето от Рождества Христова тысяча девять­сот седьмое, Царствования же Нашего в тринадцатое» [42, с. 86—90].

ПОСЛЕ РОСПУСКА ДУМЫвторого созыва были арестованы участвовавшие в тайных заговорах депутаты из социал-демократов, часть из которых не успела скрыться.

Как и предполагал глава правительства, население очень спокойно встретило сообщение о роспуске Думы: не было ни волнений, ни демонстраций, ни воззваний, ни стачек, ни даже попыток к какому-то организованному протесту.

«Революция объективно закончилась»,— писал П. Б. Струве.

«Революционной ситуации больше нет»,— признал Ленин на конференции со­циал-демократов.. .

Точную оценку позиции Столыпина накануне роспуска II Думы, его стремления найти компромисс и признание победы премьера над оппозицией и революционной сти­хией дает в своих воспоминаниях Тыркова-Вильямс:

«<...> Несмотря на вызывающую и открытую враждебность Государствен­ной Думы, Столыпин продолжал выступать в Таврическом Дворце с большими от­ветственными речами(Г. С). Может быть, он надеялся образумить Думу? Или через го­ловы депутатов обращался к стране, ко всей России?

Столыпин не был противником народного представительства, он не хотел его уничтожать, даже нащупывал возможность сотрудничества с наиболее ценной частью оппозиции, с кадетами. Но обращаться к лидеру партии Милюкову он не хотел, искал бо­лее сговорчивых народных представителей <...>.

Столыпину надо было оформить и провести чрез Думу правовые начала, обе­щанные в манифесте 17-го октября. Сделать это без поддержки кадетской партии было бы трудно.

В то же время Столыпину приходилось действовать осторожно из-за против­ников справа. Союз Русского народа добивался полного уничтожения народного пред­ставительства, которое Столыпин считал необходимым сохранить. Крайние правые имели при дворе влияние. Они всеми силами старались восстановить царя и против Думы, и против Столыпина. Поэтому свои переговоры с кадетами премьер держал в тайне <...>.

Из этих тайных встреч ничего не вышло... Вторая дума, как и Первая, сама не хотела себя беречь(Г. С). Прения принимали все более воинственный характер. Рево­люционный террор продолжался <...>.

Столыпин решил, что Думу выгоднее распустить и нашел для этого выигрыш­ный повод <...>.

Роспуск Второй думы, изменение избирательного закона, арест большой соци­алистической думской фракции вызвали новые революционные вспышки, бунт в Свеа-борге, покушения на Столыпина на Аптекарском острове. (Здесь автор, видимо, ошиба­ется: последние события произошли после роспуска I Думы.— Г. С). Но революционные огни уже догорали. Революция выдохлась, Столыпин ее сломил(Г. С.)» [62, с. 348, 359-361,364].

Фрагменты перлюстрированной переписки также свидетельствуют о том, что в целом разгон II Думы был воспринят спокойно:

«Здесь все того мнения, что момент роспуска Думы был выбран правильно. Ма­нифестом довольны и особенно телеграммой Столыпина. В нем видать государственно­го человека с железной волей и вместе с тем желающего безотлагательно приступить к некоторым реформам. Все дело в том, кто пойдет в его кабинет. В этом вся трудность данной минуты».


«В настоящий момент мы переживаем затишье, но положение я считаю все-та­ки весьма угрожающим и не верю в правильность во всем политики нынешнего мини­стерства. Столыпина, как порядочную, энергичную личность, высоко ценю, но сомнева­юсь, чтобы при нынешних тяжелых обстоятельствах ему удалось окончательно успоко­ить страну. Делает он все, что может, не жалеет себя. И за то спасибо. А за промахи и ошибки старого режима нам придется все же расплачиваться» [20, с. 28].

Вероятно, наиболее выдержанная и верная оценка положения Столыпина в этот критический период, а также нового выборного закона дана в статье историка Н. Осипова:

«Конечно, акт 3 июня 1907 года был государственным переворотом. Столыпин так его и понимал, посягнув на Основные законы империи. Но так поступил он единст­венно для спасения этих самых Основных законов от конечной гибели. В ту смутную по­ру Столыпину приходилось действовать и против правых и против левых; против всего русского общества, вовсе не желавшего конституции. Столыпин возлагал надежды на бу­дущее, которого он не пассивно ожидал, а деятельно готовил... Деятели реформы 1861 г. были счастливее Столыпина: они могли опереться на лучшую часть общества, а Столы­пину в поддержке было отказано. Либералы стояли на почве самодержавия, правые на почве реакции; левые, включая кадетов,— на почве революции. Столыпин со своим кон­ституционализмом стоял один-одинешенек... Общественных сил, способных стать за конституцию, не существовало в России; их предстояло еще создать. И в этом именно Столыпин видел свою задачу. Она может показаться фантастической, но Столыпину очень хорошо была известна та особенность русской истории, что единственной созида­тельной силой в России веками было и еще продолжало быть правительство... Столыпин бился во враждебном треугольнике: левые — правые — царь. Каждая из сторон по своему старалась взорвать работу его. С левых спрашивать нечего: они хотели великих потрясе­ний... Поддержка царя была до последней степени условной. Столыпину пришлось усту­пить царю в вопросе о военно-полевых судах и еврейском вопросе... Но правые — их по­ведение лучше всего доказывает, что Россия еще не созрела для конституции; что она бы­ла введена преждевременно (роковая ошибка Витте). Правые ценили в Столыпине чело­века, разгромившего революцию. Но его реформы и его конституционализм не нашли у них сочувствия, и они опутали Столыпина самыми недостойными интригами. Казалось бы, независимо от вопроса о конституции, ради тех реформ, которые неотложно были нужны России, естественным союзником Столыпина должен был явиться старый рус­ский либерализм. Но, старые русские либералы находились во власти странной идеи: им казалось, что они не имеют права на министерские портфели, потому что они не выра­жают мнение страны. А выражают это мнение будто бы кадеты, к которым либералы и рекомендовали Столыпину обратиться. При этом с детской безмятежностью упускалось из вида, что кадетов имело смысл пригласить для разрушения государства, а не для сози­дательной работы» [32, с. 54].

СТРЕМЯСЬ К СОЗДАНИЮболее работоспособного народного представи­тельства, П. А. Столыпин сознавал, что силой, удерживающей Российскую империю в равновесии, является монархия с Царем во главе. Законодательная власть Думы, по сути, обеспечивалась волей Царя, без которого народное правительство было обречено на по­гибель.

«Юридическое построение учения о власти Царя у Столыпина было правильно и жизненно. По его мышлению, Дума связывала Царя постольку, поскольку она шла вме­сте с ним по пути государственного интереса. Если же мнения об этом вопросе расходи­лись, то вопрос решался царем, ибо в нем была и полнота власти и полнота ответственности.


 

Всякое иное построение приводило к крушению государства и к перерыву его ис­торического развития. Здесь у Столыпина в полной мере оказался здоровый инстинкт русского „служилого" человека. Это он понимал и внедрял своим сотрудникам: ясное де­ло, что Дума должна быть законопослушна своему хозяину и не только по долгу, сколько по интересу — в целях охраны самого хозяйства, т. е. Земли Русской» [32, с. 54].

Столыпин не раз проводил твердую мысль о необходимости монархии для са­мого бытия России. Царская власть, по его убеждению, была «хранительницей русского государства», олицетворяла собой его силу и цельность. К этой исконно русской власти, к нашим русским корням, нашему русскому стволу «нельзя прикреплять какой-то чужой, чужестранный цветок». Выход он видел иной: «Пусть расцветет наш родной цветок, рас­цветет и развернется под взаимодействием Верховной власти и дарованного ею предста­вительного строя» [57, с. 107].

Русское образованное общество в начале века в целом уже полагало иначе. По­тому Столыпин по праву считал, что прежде чем устанавливать парламентаризм, т. е. за­висимость исполнительной власти от Думы, народное представительство нужно сделать органической и работоспособной частью государственной машины. Более того: Столы­пин медленно и упорно, наперекор партийным страстям, амбициям и интригам, вел Го­сударственную Думу к осознанию собственной политической ответственности перед страной.

Источником власти для Столыпина был монарх. Однако, выражая волю прави­тельства, премьер «как бы публично выявлял и волю монарха, которая не только была обя­зательной в силу права, но и в силу логики. Последним аргументом был авторитет власти. Но опирался он на нравственное содержание деятельности власти. Правительство не только требовало, но и убеждало, а, стало быть, могло и само быть убеждаемо...» [95, с. 65].

ВМЕСТЕ С ТЕМ, ПО ПРИЗНАНИЮ МНОГИХ, П.А. Столыпин был первый политик европейского стиля на русской почве. Премьер мог говорить на понятном всем языке, делать ясные шаги, отвечать за свои слова, намерения и поступки. «С ним можно было соглашаться или не соглашаться, но нельзя было сказать, что он не понятен, поли­тически не ясен. Свои поступки и намерения он умел делать ясными и их защищать. По масштабу своей политической фигуры — это русский Бисмарк, только более тонкий и одухотворенный» [32, с. 65].

Здесь следует упомянуть еще одно редкое свойство премьера, которое также не раз признавали его современники: политическую честность Столыпина. Обладая воз­можностью «создавать свое окружение на счет государства», он избегал искушения соби­рать вокруг себя «зависимых лиц на почве благодеяний за счет казны и государства». И потому был с одной стороны одинок, но с другой — свободен и независим от своего окру­жения и политических партий. «Он шел с октябристами, националистами и иногда под­держивал правые группы, поскольку это соответствовало политическим интересам дан­ного момента. Конечно, все группы близкие к правительству имели от этого выгоды. Но этими выгодами П. А. Столыпин не покупал поддержки партии или отдельных лиц». А потому он свободно расходился с теми, кто сдерживал его главные устремления, давая понять, что «необходимо отделять интересы государственные от личных и партийных и что далеко не всякими способами можно служить государственным интересам. Вообще, государство не нуждается для укрепления своего авторитета в грязных средствах». На­пример, убийства деятелей оппозиции депутатов Герценштейна и Илоса были совершен­но неприемлемы для представлений Столыпина об авторитете власти и совершенно рас­строили его отношения с идейными вдохновителями акции — руководителями «Союза русского народа».


А впоследствии он также расходится с лидером «октябристов» Гучковым, кото­рый выпадами на личной почве осложнял работу правительства в целом. «Умный, но ха­рактера авантюрного, А. И. Гучков, обуреваемый непомерным честолюбием, пользовал­ся всяким случаем государственной и общественной жизни, дававшим ему возможность создать себе популярность» [32, с. 48, 66].

Однако стоит ли говорить, что такая позиция не могла создать особо авторите­та и популярности Столыпину в политических силах, ревнующих к власти. Скорее нао­борот, и положение премьера становилось порой невыносимым, когда в критический момент он хорошо сознавал, что и в Государственной Думе, и в Госсовете, и тем более в окружении Государя почти нет бескорыстных, искренних и надежных союзников, озабо­ченных только одним — благом России.

ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ БЛИЗКИХ,роспуск Думы лишь прибавил забот пре­мьер-министру России: занят он был в этот период больше обычного:

«<...> Мы видели его очень мало. Лишь немного вечером, после ужина, ког­да он прогуливался с нами по залам и галереям Зимнего Дворца, где мы еще жили по­сле взрыва на Аптекарском острове. Моя сестра Наталия, которая тогда была серьез­но ранена, ходить не могла, и отец приходил повидаться с ней в ее комнату. Это бы­ло грустно.

Был июнь месяц, и становилось тепло. Однако, ехать в этом году, как обычно, на лето в деревню не было и речи, и оставалось довольствоваться маленьким садом на втором этаже Зимнего Дворца или другим, побольше, что был внизу, прилегал ко дворцу и был окружен стеной. К счастью, царь предложил отцу провести лето на Елагинском ос­трове, который был частью Петербурга. Но этот остров, как и другие, связанный с мате­риком посредством моста, не казался, как эти другие, продолжением города. Там не бы­ло улиц, а вместо них аллеи, которые сквозь деревья вели прямо к морю, и это место на острове, названное «стрелкой» было любимым местом петербуржцев, где они гуляли ле­том, особенно в праздничные дни.

На острове было лишь несколько вилл, в том числе и вилла, или даже, скорее, маленький Елагинский дворец, окруженный большим садом, который был завещан царю Александру I его владельцем коммерсантом (купцом) Елагиным.

Конечно, это была не деревня с ее полями и бесконечными лугами, но там все же ощущалась свобода, несмотря на окружавшую сад колючую проволоку. Мой отец нуж­дался в смене обстановки, в моральном отдыхе после этих изматывающих лет, и здесь, на Елагинском, хотя дел было не меньше, чем в городе, он имел, по крайней мере, возмож­ность каждый день после полудня совершать на свежем воздухе в компании моей матери прогулку по саду. Но отцу был необходим полный отдых. Здесь же проходили аудиенции, поддерживались отношения с различными администрациями, Советом Министров и т. д. Здесь, как в городе, он часто работал до поздней ночи — до двух, трех часов и вновь принимался за работу в половине девятого, в девять. И только к вечеру он засыпал минут на двадцать на диване в своем кабинете. Я помню, как во время этого короткого отдыха мои младшие сестры и брат забегали в зал, который в Елагинском дворце находился ря­дом с кабинетом, и наш старый слуга Владимир, сильно привязанный к своему господи­ну, безуспешно пытался утихомирить их.

Наконец, отец решил взять отпуск. На одну неделю! Только на неделю. Но ка­кой отдых, какая разрядка для нервов — это маленькое путешествие по Финскому заливу. Вместо колючей проволоки, интриг, заговоров - бесконечное море, спокойствие, такие доброжелательные и веселые бравые моряки яхты „Нева", предоставленной моему отцу для этого круиза <...>» [112, 8/301, с. 10-12, 139-140].


 

В поездку по Финляндским шхерам Столыпины отправляются всей семьей в се­редине июля. Морское путешествие самым замечательным образом сказалось на супру­гах и детях. Старшие словно помолодели. Гуляя по палубе, они наслаждались тишиной и покоем. Младшие с радостью входили в необычную атмосферу, играли в корабельные иг­ры, читали. Беззаботные будни были омрачены лишь однажды: во время остановки, в Ганге, прелестном курортном местечке, на яхту «Нева» пытался пробраться какой-то штатский. Не дремавшая охрана схватила его: задержанный оказался революционером. Несмотря на все меры предосторожности, путешествие премьер-министра не осталось тайной для его вечных противников.

Восьмидневный отдых на море был самым памятным для старшей дочери — Марии Столыпиной, живо описавшей путешествие в своих мемуарах. Была на это причина особая: на яхте она познакомилась с лейтенантом Б. И. Бок, ставшим впоследствии ее мужем.

Примечательно, что по возвращении Петр Аркадьевич приглашает всех офи­церов «Невы» в Елагино на обед — отблагодарить за радушное гостеприимство на судне [4, с. 154-159].

Воспоминания сына реформатора Аркадия Столыпина также вводят нас в атмос­феру этого счастливого лета. Но главное, яркие детские впечатления составляют редкие свидетельства домашнего быта премьера и его чрезвычайно насыщенного рабочего дня.

«<...> Из царских резиденций Елагин был самой небольшой. Навещавшая нас княгиня Зинаида Юсупова говорила, что этот дворец напоминает ей Архангельское (ког­да-то воспетое Пушкиным), но „в меньших размерах". Пусть небольшой, но светлый и благоухающий дворец, с его оранжереями, известными тогда на всю Россию... Овальный зал стал нашей столовой. Но в нише сохранились вызывавшие мое восхищение бронзо­вые часы: турок в тюрбане, пытающийся усмирить вставшую на дыбы лошадь. Когда эти часы звонили полночь, переставал когда-то играть оркестр <...>.

Соседняя с овальным залом Малиновая гостиная Императрицы стала рабочим кабинетом моего отца. Я заглядывал иногда в одно из окон, выходивших на широкую тер­расу. Могли заглянуть в окно и террористы: полицейская охрана была малочисленна и беззаботна в старое время. Работал в этом кабинете отец днем, почти без перерыва. Иногда и в ночные часы. Так было перед роспуском Второй Думы, когда делегация Ка­детской партии засиделась у него до зари <...>.

А дальше, за кабинетом, была царская столовая — длинная комната в три окна. Ее приспособили для заседаний Совета Министров. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, вокруг чинные однообразные кресла. На этом столе, в первый год нашего пребы­вания, меня учили снова ходить после перелома у меня правой ноги при взрыве на Апте­карском. На одном конце стола стоял отец, на другом конце — мать. А я ковылял взад и вперед к манившим меня родительским рукам. Министры заседали в этом помещении в последний раз в июле 1911 года для подготовки Киевских торжеств <...>.

Другое крыло нижнего этажа сохранило во время нашего пребывания свой прежний облик. За овальным залом находилась большая голубая гостиная. Там мои роди­тели принимали знатных гостей. Помнится, что особенно оживленно тараторили две ве­ликие княгини-черногорки — Анастасия и Милица Николаевны. А по утрам, сидя за роя­лем, мои старшие сестры старательно изучали классические мелодии. Рядом была угло­вая „помпеянская" гостиная, с музами и гирляндами, расписанными на мраморных сте­нах. И тут заканчивались наши владения: за „помпеянской" гостиной были две царские спальни, в которые нам — детям — был запрещен доступ. Сестры, любившие меня драз­нить, говорили, что в этих покоях умер Император Николай Павлович. По ночам, де­скать, там бродит его призрак... Эта жуткая выдумка надолго запечатлелась в моем уме. Была и другая причина, почему я чувствовал себя неуютно. В моей спальне, во втором


этаже, на окнах были вставлены железные решетки, дабы прелестный ребенок не грох­нулся кубарем вниз, как это было уже однажды — при взрыве на Аптекарском. Сестры ме­ня дразнили и называли „елагинским пленником".

Мне казалось, что я был узником и в часы досуга. Когда мне стукнуло пять лет, меня посадили на коня. „Он побледнел, стиснул зубы, но не плачет",— сказал присутство­вавший при этой церемонии отец. Обучаться верховому искусству мне было положено в дворцовом манеже, пустовавшем до моего появления много лет. Пожалуй, до меня по­следними, скакавшими в этом манеже, были сыновья Николая Первого в их отроческие годы <...>.

Верховые прогулки в солнечную осеннюю погоду — одно из лучших моих ела­гинских воспоминаний.

Распорядок дня на Елагине был такой же, как в городе зимой. Ровно в час дня появлялся отец со своими сотрудниками, а то и с приглашенными, в овальном зале, и все садились немедленно за стол*. Еда была обильная, но простая. Вино подавалось лишь в парадных случаях, и на столе красовались лишь хрустальные графины с минеральной во­дой. Завтрак длился не более получаса. После этого, в определенные дни, начинался при­ем посетителей. Полковник Голубев — адъютант принца Ольденбургского — рассказывал мне, много лет спустя, как ему однажды был назначен прием в половине второго дня. Приехав в Елагин, он был вынужден подождать пять минут в приемной: по какой-то при­чине отец за завтраком задержался. За это пятиминутное, непривычное для него опозда­ние отец принес полковнику извинения. Голубев был сконфужен. „Подумайте,— говорил он мне,— неся на плечах все судьбы Империи, Председатель Совета Министров еще из­винялся за пять минут опоздания!"


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 3; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Он тем брал людей, что был сам трепещущим человеком. 2 страница | Он тем брал людей, что был сам трепещущим человеком. 4 страница
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2019 год. (0.021 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты