Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Предоставление максимальных возможностей




Читайте также:
  1. IV. Предоставление отчетности таможенному органу
  2. Quot;Правила оказания услуг общественного питания": понятия, инф-я об услугах, порядок оказания услуг, ответс-ть исполнителя и потребителя за предоставление услуг.
  3. Анализ возможностей достижения установленных целей.
  4. Анализ ресурсов и внутренних возможностей в проекте совершенствования маркетинговой стратегии
  5. Богатство выбора дает вам больше возможностей преуспеть
  6. Возможностей организма
  7. Вопрос 17 Выселение с предоставлением благоустроенного жилого помещения
  8. Вопрос 41 Понятие маневренного фонда и предоставление жилых помещений в домах маневренного фонда
  9. Вопрос 45 Предоставление жилых помещений в общежитиях
  10. Вопрос 49 предоставление субсидий на оплату жилья и коммунальных услуг, компенсация указанных расходов

предоставьте ей инициативу в процессе консультирования;

дайте необходимую информацию, не заставляя принимать ответственность за случившееся;

не утверждайте, что необходимо лечение;

не интересуйтесь деталями происшедшего, если этого не требуется в терапевтических целях.

 

В консультировании жертвы изнасилования ни в коем случае не следует расследовать обстоятельства психотравмы. Прежде всего, следует поощрить ее к рассказу об ощущениях и чувствах. Накопившиеся переживания и эмоциональное напряжение ищут выхода, и он должен быть предоставлен активным слушанием. Предметом обсуждения часто становятся идеи самообвинения, основанные на заблуждении, что агрессору не было оказано должного сопротивления. Следует убедить жертву, что она действовала правильно, соответственно сложившимся обстоятельствам и лучшим доказательством является то, что она осталась жива.

Спектр возможных эмоциональных реакций жертвы широк:

1. Страх,который может приводить к развитию фобий (вновь подвергнуться избиениям, насилию или лишиться жизни). Его не следует подавлять, более того, поскольку он основан на реальных обстоятельствах, возможно, нужно предпринять действия по обеспечению безопасности; существует и страх отвержения близкими.

2. Отрицаниесерьезности или вообще существования проблемы. Сложившаяся ситуация не осознается или представляется нереальной. В беседе следует принимать важность потребности абонента в этой психологической защите.

3. Потрясениеотсутствием или неприемлемостью альтернатив — выходов из ситуации. Сильные эмоциональные переживания приводят к дезорганизации поведения и дезинтеграции личности. Потрясение усиливается необходимостью резких изменений в обыденной жизни: смены жилища, поиска работы, новой школы и т.п. В этом хаосе целесообразно совместно выбрать наиболее важные приоритеты и, используя сильные стороны личности, составить конкретный и исполнимый план действий.

4. Беспомощность, вызванная неудачными попытками сопротивления, столкновением с равнодушием или враждебностью окружения и общества. Ее преодоление способствует осознанию реальности разрешения си­туации, которое послужит внесению в жизнь новых ­перемен.



5. Гневвозникает немедленно или с отсрочкой и может быть направлен на любого человека, его стоит выразить до конца, как бы это ни было болезненно и мучительно.

6. Чувство вины появляется как расплата за заблуждения, неправильное поведение или уход от значимых отношений. Вину бессмысленно отрицать — важнее, что ее переживание указывает на те явления, которые зависят от собеседника, а потому могут быть изменены при его желании.

7. Недовериевозникает в силу того, что консультант относится к числу посторонних, от которых продолжает исходить опасность. Кроме того, оно является следствием жизни в условиях ограниченности контактов и общения, что формирует отгороженность и неспособность к самораскрытию. Поскольку недоверие является реальным, нелишне выслушать и принять выражение недовольства и разочарования.

8. Депрессия,проявляющаяся в чувстве малозначимости и неспособности к действиям, часто поддерживаемая окружением. Ее преодоление возможно путем принятия чувств, приобретения самоконтроля и активного участия в жизни.

9. Амбивалентностьобусловлена проблемностью социальной и сексуальной ролей как у абонента, так и у значимых лиц из окружения, а также необходимости принимать решения об изменении стереотипов жизни. Немаловажно, признав право собеседника на двойственность эмоций, дать возможность их открытого проявления.



После отреагирования эмоционального напряжения следует постепенно переходить к работе по восстановлению личностного контроля. В этом процессе не может быть быстрых результатов: порой должно пройти немало времени — недели или месяцы, а иногда уходят годы на то, чтобы полностью реконструировать отношения с окружением и достичь интеграции личности. Нет смысла фиксироваться на деталях сексуального нападения: фиксация и генерализация этих переживаний может приводить к хронической беззащитности и непреодолимому страху перед всеми мужчинами.

Если абонент звонит непосредственно после совершенного сексуального нападения, ей рекомендуется обращение в правоохранительные органы по телефону или лично, для чего она снабжается соответствующей информацией. Следует убедить, что необходимо дать показания следственным органам и как можно быстрее пройти медицинское обследование. Для его эффективности стоит упомянуть, что сделать это желательно в течение первых суток и иметь определенные медицинские доказательства изнасилования (не мыться, не принимать ванну). Давать жертве эту информацию и рекомендовать упомянутые отсылки очень трудно, целесообразно напомнить, что эти действия могут облегчить оказание ей помощи9.

Из-за отсутствия надежной системы законов и их исполнения, обращения несовершеннолетних, пострадавших от сексуального насилия, за правоохранительной помощью остаются крайне редкими. Это связано с психологической травматичностью дознания и судебного процесса, опасениями распространения нежелательной информации в учебных заведениях, среди значимого окружения, сомнениями в получении действенной юридической помощи, страхом перед местью насильника или его окружения и неуверенностью, что правоохранительные органы эффективно осуществят защиту.



 

Сексуальное насилие в семьях и его жертвы.Семейное насилие в сексуальной форме представляет серьезную психосоциальную проблему. Как показывают исследования, в 30% сексуальное насилие осуществляют старшие члены семьи. Чаще всего «совратителями» являются братья и сестры (45% девочек и 60% мальчиков), а также отцы и отчимы (38% девочек и 10% мальчиков), некоторые сыновья (6%) имеют сексуальные контакты с матерями. Эти данные американской статистики дополняются тем, что 52% американских студентов, имевших этот опыт, восприняли его отрицательно, 18% — нейтрально, а 30% — положительно. Сек­суальное насилие в семье имеет следующие признаки: (а) неравноправные взаимоотношения; (б) односторонняя власть старших над младшими; (в) ограничение свободы и возможности выбора для ребенка; (г) удовлетворение полового влечения со стороны взрослого как основной мотив. Формы злоупотреблений бывают разнообразными: эксгибиционизм и (или) прикосновение к половым органам, мастурбация, половой акт или его попытка и другие.

Сексуальное насилие не только порождает дисгармонию семейных отношений, но, начинаясь в детском или чаще в подростковом возрасте, приводит к грубым изменениям личности (сексуально-ролевой идентификации). После насилия, иногда через длительное время, могут возникать различные сексуальные дисфункции и формы необычного прежде для жертвы сексуального поведения. Существует определенная связь между насилием в детстве и последующей гомосексуальностью, проституцией, склонностью к совращению малолетних. Появляются частые приступы страха, фобий, тревоги, гнева, хроническое мышечное напряжение, депрессии, что в совокупности именуется исследователями «синдромом жертвы изнасилования». Считается, что с насилием связан и повышенный риск возникновения суицидальных тенденций. Американские специалисты описывают также корреляцию между сексуальным насилием в детстве и вероятностью оказаться в более старшем возрасте в ситуации изнасилования: этот феномен называется «ревиктимизацией», то есть человек оказывается склонным к неоднократному пребыванию в роли жертвы. Почти у половины жертв насилия возникает расстройство, известное как множественная личность10. Оно характеризуется длящимся годами альтернирующим сознанием. Может возникать раздвоение или даже множественное расслоение личности с появлением ряда состояний сознания, содержания которых различаются между собой. Стереотипы поведения, характерные для одного состояния, оказываются прерванными при переходе в другое, и человек ничего не помнит о предшествующем; но, возвращаясь в него, он использует свойственный именно тому состоянию сознания стиль поведения. В США известен случай Билли Милигана, который в возрасте 22 лет был обвинен в краже детей и изнасиловании; по причине психического заболевания он был признан невменяемым. Психологическое обследование показало, что у него было 24 разных личности, причем две из них были женщинами, а одна — молодой девушкой. Был среди них один англичанин, австралиец и югослав, который разговаривал, читал и писал на сербском языке. Одна женщина, лесбиянка, была поэтессой, в то время как югослав был специалистом по вооружению и амуниции, а британец и австралиец — мелкими воришками.

В беседе с ребенком или подростком, подвергшемся сексуальному насилию, встречаются такие эмоциональные переживания, как страх, скрытность, замкнутость, трудности в сосредоточении внимания, причудливые перемены настроения или депрессия. Жертва насилия испытывает неприятные ощущения в теле (например, частые боли в горле), нарушения сна и ночные кошмары. Ее может отличать навязчивое стремление к чистоте, с защитной целью она носит много одежды. В отношении к окружающим, чаще авторитетным фигурам, например родителям, высказывается недоверчивость и подозрительность. Нередко в поведении собеседников отмечаются поступки, свидетельствующие о склонности к саморазрушающему поведению (нанесение самоповреждений, злоупотребление алкоголем и наркотиками, передозировка лекарств, суицидальные тенденции и т.д.).

Чувство бессилия абонента перед сложившейся ситуацией и страх, что он не контролирует даже самые простые события, доминируют в переживаниях. Поэтому любую попытку восстановить самоконтроль следует услышать и поддержать. Важно также работать над восстановлением самооценки, которая подорвана в результате совершенного насилия и смещена в сторону самообвинения и чрезмерных угрызений совести. Очень важно восстановление доверия, которое грубо предано или разрушено. Часто речь идет не только о доверии к отдельным людям, но и к миру в целом. Нередко возникает необходимость обсуждения сферы сексуальных отношений, которые после насилия надолго лишаются естественности и привлекательности.

Из психотерапевтических подходов в консультировании жертв изнасилования эффективнее всего помогают элементы гештальт-терапии. С их помощью вполне реально способствовать:

а) установлению контакта с окружающим и восприятию актуального настоящего. «Что Вы видите или чувствуете сейчас, в данный момент?», «Что происходит с Вами и вокруг Вас?»; слова «сейчас», «в данный момент» являются ключевыми и следует достигать их отражения, что понемногу возвращает собеседника к реальности;

б) работе над сосредоточением внимания. «Всмотритесь (вслушайтесь, вчувствуйтесь) в то, что происходит именно сейчас с Вами, вокруг Вас»; фиксация на актуальных переживаниях смещает в сторону то, что было в прошлом и позволяет сосредоточиться не только на реальности, но и на происходящих переменах в состоянии абонента;

в) работе с воспоминаниями. Человек обладает фундаментальной способностью — завершать любую си­туацию или взаимодействие (контакт), которые не являются законченными. Работа с воспоминаниями по­могает завершить гештальт и подойти к возможности изменений;

г) работе с ощущениями тела. Дезинтеграция приводит к тому, что все чувства притупляются. Осознавание того, что происходит с телом, способствует жизни в настоящем и интеграции частей личности;

д) работе с вербализацией мыслей и чувств. Высказывание способствует отстранению переживаний и снижению их интенсивности, чтобы затем привести к реконструкции, переменам и новому синтезу;

е) работе с непрерывностью эмоций. Отрицательные эмоциональные переживания являются значимыми, их можно контролировать; введение элементов осознанного контроля устраняет бесчувственность и уход от испытания чувств, при этом важна спонтанность, а не самопринуждение.

 

 

Рекомендуемая литература

 

Кон И.С. Вкус запретного плода. М., 1991.

Материалы Ассоциации защитников женщин — жертв семейной агрессии США // Вестник РАТЭПП, 1995. № 1. С. 48—73.

Метелица Ю.Л. Судебно-психиатрическая экспертиза потерпевших. М.: Юридич. литература, 1990.

Мэнделл Дж.Г., Дамон Л. и др. Групповая психотерапевтическая работа с детьми, пережившими насилие. Пер. с англ. М.: Генезис, 1998.

Парфенова Н.Б. К типологии поведения несовершен­но­лет­них потерпевших в ситуации психического на­силия // Актуальные проблемы практического пси­холога. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургск. ун-та, 1992. С. 43—48.

Перлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра // Перлз Ф.С., Гудмен П., Хефферлин Р. Практикум по гештальттерапии. Спб.: Петербург—ХХI век, 1995.

Потапов С.А., Ткаченко А.А. Понятие о сексуальном злоупотреблении в отношении детей и его психопатологические аспекты // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В.М.Бехтерева, 1992. № 4. С. 54—62.

Франк Л.В. Виктимология и виктимность. Душанбе: Ифрон, 1972.

Фокс В. Введение в криминологию / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1985.

Coates S., Zuker K.J. Gender Identity Disorders in Child­ren // C.J.Kestenbaum & D.T. Williams (Eds.) Handbook of Clinical Assessment of Children and Adolescents (vol. 11). New York: New York University Press, 1988. P. 893—914.

Manning S. Gender-identity Disorders // Child Psychopathology. A Social Work Perspective / F.J.Turner (Ed.). New York; London: MаcMillan Publ., 1989. P. 141—177.

 

Глава 21.

Суицидальное поведение

21.1. Суицидальное поведение в исторической ретроспективе

 

Понимая, что нет в оправданиях смысла,

Что бесчестье кромешно, и выхода нет,

Наши предки писали предсмертные письма,

А потом, помолившись — «Во веки и присно...» —

Запирались на ключ — и к виску пистолет.

Александр Галич

 

На протяжении человеческой истории проблему самоубийства рассматривали вначале с технологических, позже — философских и нравственных позиций, затем, с середины XIX столетия, к выяснению привлекались знания из области психиатрии, психологии, юриспруденции и социологии. Это позволяет сегодня рассматривать феномен самоубийства с мультидисциплинарных позиций.

Исторический обзор суицидального поведения необходим, чтобы понять значение и смысл суицидального поведения для человека и общества. На протяжении истории они существенно изменялись, так же как и моральная оценка самоубийства (грех, преступление, норма, героизм) в зависимости от исторического этапа развития общества и преобладавших в нем социальных, идеологических и этнокультурных особенностей. С глубокой древности причины и технология суицида, отношение к нему тесным образом были связаны с тем, как то или иное общество, группа или культура воспринимали понятие смерти. Это определяло различающиеся отношения государства, священнослужителей, законоучителей, философов и простых людей к самоубийству.

В традиционных, так называемых примитивных, культурах на смерть смотрели двойственно. Для человека той давней эпохи она могла быть плохой или хорошей. Плохая смерть обычно связывалась с самоубийством. Анимистические представления превращали суицидентов после смерти в маленьких злых духов, способных влиять на живущих порчей и другими вредоносными воздействиями. Эти взгляды дошли до нас в народных верованиях и преданиях ряда племен Африки, Азии и Южной Америки, находящихся на родоплеменном этапе развития. Шаманизм, в том числе и современный, также неодобрительно относится к суицидам. Например, буряты верят, что души покончивших с собой превращаются в мучителей своих родственников. Местом их обитания становится водяная пучина, в которую они стараются заманить купаль­щиков. При том, что погребальный обряд бурят расписан до мельчайших деталей, суицидентам в нем даже не нашлось места. Существуют указания лишь на очень редкие, практически единичные, случаи ритуальных самоубийств, например добровольная смерть бездетных стариков во время засухи. В.Б.Миневич описал совершенно уникальное самоубийство стариков-бурят в древности: если у семидесятилетних людей не было внуков, считалось, что «они заедают чужую жизнь» — их заставляли проглатывать бесконечную ленту жира, и они задыхались.

По-видимому, первым дошедшим до нас пись­менным источником, сохранившим упоминания о суициде, является древнеегипетский «Спор человека со своей душой». Он относится к эпохе Древнего царства (XXI век до н.э.) и был написан неизвестным автором во времена ломки общественных порядков и нравов в Древнем египте. Весь «Спор» проникнут переживаниями покинутости и заброшенности, герой его чувствует себя одиноким в окружающем обществе, в котором ему все чуждо и враждебно. Третья жалоба этого «Спора» настолько проникновенна, что заслуживает цитирования:

 

«Мне смерть представляется ныне исцеленьем больного, исходом из плена страданья.

Мне смерть представляется ныне благовонной миррой, сиденьем в тени паруса, полного ветром.

Мне смерть представляется ныне лотоса благоуханьем, безмятежностью на берегу опьянения.

Мне смерть представляется ныне небес проясненьем, ­постижением истины скрытой.

Мне смерть представляется ныне домом родным после долгих лет заточенья».

(Пер. В.В.Потаповой)

 

В этих строчках нет и намека на религиозный страх перед добровольным завершением жизни. Вполне возможно, что, по крайней мере, на определенных этапах древнеегипетской цивилизации отношение к самоубийству было вполне толерантным.

Греко-римская культура относилась к самоубийству неоднозначно. Самоуничтожение было связано с пониманием греками и римлянами свободы, являвшейся одной из основных идей их философской мысли. Для них свобода состояла, прежде всего, в свободе от внешнего контроля, в самостоятельном контроле собственной жизни. Ее высшей формой становится свобода в принятии решения — продолжать жизнь или умереть. Свобода для них была проявлением творчества, поэтому самоубийство, в известной мере, являлось креативным актом.

По критерию допустимости самоубийства древнегреческих философов можно разделить на три лагеря. Пифагор и Аристотель противостоят эпикурейцам, киникам и стоикам, Платон и Сократ занимают промежуточную позицию.

Пифагорейцы считали Вселенную полной гармонии, которую они поверяли музыкой и числом. В их понимании суицид был мятежом против установленной богами почти математической дисциплины окружающего мира, внесением в него диссонанса и нарушением симмет­рии. Смерть приходит в положенный час и ее следует при­ветст­вовать, считал Аристотель, самоубийст­во — проявление трусости и малодушия, даже если оно спасало от бедности, безответной любви, телесного или душевного недуга. Он утверждал в «Никомаховой этике», что убивая себя, человек преступает закон и поэтому как афинский гражданин виновен перед собой и перед государством, оскверненным пролитой кровью. Не случайно в Афинах существовал обычай отрубать и хоронить отдельно руку самоубийцы.

Отношение Сократа и Платона к самоубийству основывается на следующих положениях. Сократу потусторонний мир — Гадес — не казался местом, столь отвращающим взор, как, например, герою гомеровского эпоса. Платон был уверен, что отношения тела и души сложны и проблематичны, злые поступки тела оскверняют душу, делая ее несчастной, и не дают возможности полностью отделиться и вернуться в мир идей. Это идеальное существование после смерти, не являясь прямым призывом к суициду, тем не менее создавало вполне определенную атмосферу, заставлявшую человека поверить, что уход от земной жизни является единственным путем к совершенному бытию. Некоторая фасилитация суицида содержится во взглядах Сократа на философию как «приготовление к смерти». В диалоге «Федон» не только рождается идея о бессмертии души, но и неоднократно говорится о предпочтительности смерти перед жизнью. От этих умозаключений, казалось бы, один шаг к вопросу: «Так почему же в таком случае не самоубийство?» Но, спохватываясь, Сократ накладывает на него вето, оно не допустимо, ибо жизнь человека зависит от богов: «Не по своей воле пришел ты в этот мир и не вправе устраниться от собственного жребия». Но при этом он оставляет лазейку: добровольная смерть может быть позволительной, если необходимость смерти указана всевидящими богами, и главное — устанавливает ассоциативную связь между бессмертием души и добровольной смертью. Платон также полагал, что разум дается человеку для того, чтобы иметь мужество переносить жизнь, полную горестей и страданий1 .

Для представителей третьего направления сущность жизни и смерти не была серьезной проблемой. Эпикур и его ученики, полагая целью жизни удовольствие, считали суицид возможным и даже желательным («Смерть для нас ничто, потому что когда мы есть, смерти нет, когда смерть есть, нас нет»). Стоики же скорее были озабочены страхом потери контроля, в том числе над собственной жизнью. Чтобы избавиться от него, они утверждали: если обстоятельства делают жизнь невыносимой или наступает пресыщение, следует добровольно расстаться с ней.

В императорском Риме под влиянием философии стоицизма возникла приподнятая патетика смерти. В «Анналах» Тацита можно прочесть: «Я приготовился к смерти своей, решил умереть славной смертью». Для Цицерона суицид не являлся большим злом. Цель жизни состоит в том, чтобы жить и любить себя в соответствии с природой: самоубийство для мудреца, желающего быть верным ей до конца, могло быть вполне полезным. Стоики не верили в любящее, заботящееся божество и были далеки от того, чтобы признавать ценностью преходящий человеческий успех. Они ценили неограниченное проявление свободы, которое предусматривало и право выбора одного из многих вариантов ухода из жизни. Смерть описывалась стоиками как акт освобождения, в котором, например, Плиний усматривал превосходство человека над богами.

Тема самоубийства была одной из основных в письмах Луция Аннея Сенеки — последнем, итоговом произведении мыслителя-стоика — с которыми он в качестве наставника обращался к Луцилию, одному из своих учеников, страстно желавшему стать настоящим философом. Смерть, по мнению Сенеки, должна быть хорошей, то есть лишенной страсти и эмоций. Для него основным критерием являлась этическая ценность жизни: «Жизнь не есть безусловное благо: она ценна постольку, поскольку в ней есть нравственная основа. Когда она исчезает, то человек оказывается под гнетом принуждения, лишается свободы.… Нельзя уходить из жизни под влиянием страсти, но разум и нравственное чувство должны подсказать, когда самоубийство являет собой наилучший выход». Цицерон, Сенека и знаменитый автор «Сатирикона» Петроний свои философские взгляды претворили в жизнь. Видимо, во времена Тиберия, Калигулы и Нерона — «дома Клавдиев, ненавистного богам и людям» — подобное отношение к саморазрушению не было лишено оснований.

Древние иудеи относились к самоубийству отрицательно. Для них свобода была не меньшей экзистенциальной ценностью, чем для греков, но решали они эту проблему принципиально иначе. Бог дал каждому свободу принимать решение, следовать ли за ним. Если человек верит, что Бог господствует над землей и принимает эти отношения, то он становится свободным от желания самодеструкции. Иудаизм относился к жизни творчески, как к непреходящей ценности — человек в этом смысле был не соперником Богу, а скорее равноправным партнером в продолжающейся работе Творения. В этом контексте самоубийство выглядит как помеха, разрушение возможности творческого созидания жизни. Оно категорически запрещено Торой. Это определяется уже первыми строками книги Бытия, утверждающими, что жизнь хороша, ее следует ценить, никогда не отчаиваться, ибо за всем, что бы ни происходило, стоит Бог. Маленький кочевой народ, каким были древние иудеи, неоднократно в своей истории подвергавшийся нападениям неприятелей, не мог позволить себе роскошь лишиться хотя бы одного мужчины, поскольку в чрезвычайных обстоятельствах это грозило исчезновением рода. В Торе описаны лишь единичные случаи самоубийства, например, Самсона, принуждавшегося к идолопоклонству филистимлянами; царя Саула и его оруженосца при угрозе пленения врагом; Ахитофеля, предавшего своего повелителя. В повествованиях о них отсутствует видимое моральное осуждение (или хвала). Даже в проникнутых экзистенциальным пессимизмом книгах иова и Екклезиаста видна глубокая привязанность к жизни. Иов, например, по всем современным критериям является человеком с очень серьезным суицидальным риском. Он страдает одновременно от множества потерь: детей, общественного положения, материального благополучия, отвержения чувств. Его жена советует ему покончить с собой. Он переживает одиночество, гнев, тревогу, унижение, страдание от физической боли и депрессию. Жизнь отвергла его, и он ощущает привлекательность смерти, утратив надежду на изменения в будущем. И, наконец, он живет жизнью, не имеющей смысла. Что же остановило его? Экзистенциальное объяснение этому уже приводилось во введении. Но есть и психологическое, основанное на традициях Торы: Иова не до конца оставило желание продолжать поиски понимания смысла жизни, что возвратило ему надежду2 .

В Талмуде попытка самоубийства рассматривается как преступление, подлежавшее суду и наказанию. Однако, допускается, что преступник-жертва мог действовать в состоянии умоисступления, и потому больше нуждается в жалости и сострадании, чем в преследовании по закону. Кроме того, из этого правила могут быть исключения, например, при принуждении к идолопоклонству, инцесту или убийству. К той же исторической эпохе относятся случаи массовых самоубийств среди иудеев (73 г. н.э.) перед лицом угрозы обращения в другую веру: защитники крепостей Масада и Йотапата предпочли смерть сдаче римлянам.

Для японской культуры также характерна солидарность в отношении самоубийства, однако совершенно противоположного рода. Как ни в какой другой культуре оно носит ритуальный характер и окружено ореолом святости. Это определяется религиозными традициями синтоизма и национальными обычаями, регламентировавшими ситуации, в которых суициду не было альтернативы. С давних времен японское общество отличалось жесткой иерархией, которую венчал император, воплощение и прямой наследник Богини Солнца. Каждое царствование было эпохой, смерть императора или феодала означала, что жизнь многих подданных тоже закончилась. Подданные питали к правителям глубокое уважение и рассчитывали поддерживать с ними вечные отношения. Воинское сословие самураев имело особый кодекс — бусидо, в котором декларировалось презрение к собственной жизни, к страданиям и боли. Самоубийство по определенному ритуалу было для них безальтернативным, если следовало искупить вину или выразить протест против несправедливости для сохранения чести. Оно совершалось двумя особыми методами: харакири (вспарыванием живота) или откусыванием собственного языка3 .

Функционирование семьи в этом этносе также отличалось особенностями. Оно было проникнуто общностью и симбиозом (например, жизнь матери имела смысл, если она была целиком посвящена детям) и крайней независимостью ее членов в отношении окружающей среды (нежеланием принимать помощь извне). В общественных отношениях и полная независимость, и, наоборот, подчинение означали незрелость человека. Кроме того, личное и социальное Я японца отличалось почти полным слиянием. Будучи членом группы, он должен был отвечать за все, что происходило, чтобы предотвратить возможную нестабильность. Предрасполагали к суициду и другие черты японского этноса, например сдержанность и молчаливость с минимальным выражением чувств, склонность к интровертированной агрессии, значимость чувства стыда при несоответствии принятому в обществе идеалу. Интенсивное переживание стыда скрывалось, в противном случае не оставалось ничего кроме как умереть, совершить суицид так, чтобы никто не нашел тела. Наверное, поэтому в Японии издавна существовали особые места, например лес у подножия горы Фудзияма, куда стремились желавшие покончить с собой.

Следует упомянуть некоторые связанные с японскими этнокультурными особенностями виды самоубийств:

ояко-синдзю — парный суицид молодых людей, не имеющих возможности обрести счастье в этой жизни, или матери и детей. Последний обычно совершается молодой матерью в возрасте 20—30 лет после убийства своих детей. Решившая покончить с собой, она не может оставить ребенка жить одного, поскольку уверена, что никто в мире не будет заботиться о нем, а, следовательно, ему лучше умереть вместе с ней. Общество относится к такому поступку с сочувствием;

дзюнси — самоубийство подданного после смерти императора, феодала или босса, чтобы сопутствовать ему после смерти, — так выражалась крайняя лояльность, преданность и готовность служить вечно;

инсеки-джисатцу — суицид, совершаемый, если некто, с кем человек так или иначе связан, подозревается в правонарушении. Испытывая стыд и желание защитить, этим поступком суицидент принимает на себя ответственность за сделанное другим;

возрастные самоубийства напоминают ояко-синдзю. Их совершают пожилые семейные пары в случаях тяжелых, неизлечимых заболеваний одного или обоих супругов. Здоровый принимает решение убить более немощного, а затем покончить с собой.

Нередко в ходе японской истории этнические традиции способствовали широкому распространению героических суицидов, отражавших пламенный патриотизм, неукротимое мужество и самопожертвование представителей высших сословий общества.

В исламе самоубийство — тяжелейший из грехов и решительно запрещается Кораном. Тем не менее, его идеологические установки далеко не всегда определяли реальное поведение правоверных мусульман, по крайней мере, некоторых, которые вполне поощряли героические самоубийства во имя отечества и Аллаха. Однако и сегодня мусульманские страны характеризуются самым низким числом самоубийств на душу населения в мире.

Долгая история Древней Индии оставила различные свидетельства, касающиеся самоубийства. Конечной целью почти всех ее философских систем было «освобождение» от цепи рождений (кармы) и слияние с миром Брахмы — последней основы мироздания. Метод «освобождения» на слияние не влиял, и оно нередко достигалось путем суицида. Некоторые йоги-долгожители, достигнув определенного возраста, завершали жизнь самоубийством. Многие герои «Махабхараты» следовали этому примеру. Джайнам, представителям одной из радикальных индуистских сект, было разрешено кончать с собой, если после 12 аскетических подвигов они не достигали «освобождения». Они считали, что следует медленно, постепенно умерщвлять свою плоть, тем самым очищаясь от грехов, и только такая смерть является правильной. Примером может служить известный властитель Чандрагупта Маурья, покончивший с собой путем отказа от пищи. В Индии наибольшее распространение получили религиозные самоубийства в виде самоутопления и самосожжения, а последователи Вишну толпами бросались под колеса громадных колесниц, принося себя в жертву. Сати — ритуальное самосожжение индийских вдов после смерти мужа для удовлетворения чувственных потребностей покойника в загробном мире — было одним из наиболее распространенных и известных видов ритуального самоубийства. Оно, несомненно, являлось продолжением древней традиции человеческих жертвоприношений. Исполнение этого обряда прежде всего предписывалось женам правителей и знатных людей и имело исключения для простолюдинок. Смерть в водах, описанная еще в «Рамаяне», навсегда освобождала человека от грехов. Хотя, с другой стороны, известно немало древнеиндийских текстов и сводов законов, которые осуждали аутоагрессию («Модшадхарма», «Артхашастра») и предписывали меры борьбы с ней, если она носила бытовой характер.

Буддизм, как известно, существует в виде двух вариантов, махаяны (или ламаизма), распространенной на Тибете, среди бурятов и монголов, и хинаяны («малой колесницы»), преобладающей в Китае, Японии и других южноазиатских странах. Его суть состоит в вере в бесконечность перерождений (сансару). Прекратить ее можно только в состоянии Будды, мирянину же это абсолютно недоступно. Самоубийство не может прервать сансару, а только привести к дальнейшему перерождению, но уже ни в коем случае не человеком, а, например, животным или голодным демоном. Эта перспектива, естественно, не является привлекательной, поэтому истинный буддист категорически отвергает самоубийство. Сторонники хинаяны в отдельных случаях допускали ритуальные самоубийства священнослужителей, особенно монахов. В Японии такое самоубийство именуется «нюдзе». Ведя аскетический образ жизни, монахи в конечном счете отказывались от еды и питья, веря, что тем самым могут спасти людей и мир от многочисленных грехов.

Как свидетельствует история, в христианстве четкое отношение к суицидам сформировались не сразу. В Евангелии о них говорится лишь косвенно, при упоминании о смерти Иуды Искариота. Первым из Отцов Церкви самоубийство осудил в IV веке Блаженный Августин, таким образом отреагировав на эпидемический рост количества самоубийств в то время. Он считал самоубийство поступком, который заранее исключает возможность покаяния и является формой убийства, нарушающей шестую заповедь — «Не убий». Его следует считать злом при всех обстоятельствах, за исключением случаев, когда от Бога поступает прямая команда (как это было в истории с Самсоном).

Столетия спустя, в ХIII веке, католический теолог Фома Аквинский был еще более категоричен и осуждал самоубийство на основании трех постулатов:

а) самоубийство является нарушением закона природы, в соответствии с которым «все естественное должно поддерживать свое бытие» и который предписывает любить себя;

б) оно представляет собой нарушение закона морали, поскольку наносит ущерб обществу, частью которого является самоубийца;

в) самоубийство есть нарушение Закона Божьего, который подчиняет человека Божественному провидению и оставляет право забирать жизнь только самому Богу.

Великий Данте Алигьери в полном соответствии с традициями этой доктрины в «Божественной комедии» поместил самоубийц среди мучающихся в аду грешников. Их души превращались в деревья, а безжизненные тела вечно висели на них, возбуждая у остальных обитателей ужас и отвращение:

 

Когда душа, ожесточась, порвет

Самоуправно оболочку тела,

Минос ее в седьмую бездну шлет.

 

Ей не дается точного предела;

Упав в лесу, как малое зерно,

Она растет, где ей судьба велела.

Зерно в побег и в ствол превращено;

И гарпии, кормясь его листами,

Боль создают и боли той окно.

 

Пойдем и мы за нашими телами,

Но их мы не наденем в Судный день:

Не наше то, что сбросили мы сами.

 

Мы их притащим в сумрачную сень,

И плоть повиснет на кусте колючем,

Где спит ее безжалостная тень.

(Пер. М.Лозинского, 13, 94—106)

 

Эти жесткие установки христианства, закрепленные на Западе постановлением Тридентского собора (1568 г.), официально признавшего на основании заповеди «не убий» суицид убийством, почти на полтора тысячелетия сформировали соответствующие законодательные меры в большинстве государств Европы и определили доминирующее отношение общества к самоубийцам. Сегодня большинство христианских конфессий, хотя и не отходят от твердого этического кодекса по отношению к суицидам, но на практике стремятся проявлять толерантность и учитывать глубинные психологические причины и социальные факторы самоубийств. Протестантский теолог Дитрих Бонгеффер, расстрелянный нацистами в тюрьме, осуждал суицид как грех, совершая который человек отрицает Бога. И все же он не распространял это на военнопленных, жертв Холокоста или концентрационных лагерей.

Эпоха Возрождения стала возрождением и для взглядов античных философов на самоубийство, прежде всего, в смысле более толерантного и взвешенного по сравнению со средневековым отношения к нему. В размышлениях одного из мудрейших людей этого времени — в «Опытах» французского мыслителя Мишеля Монтеня — эта проблема становится не только экскурсом в античность, но и оправданием допустимости самоубийства в психологическом смысле («По-моему, невыносимые боли и опасения худшей смерти являются вполне оправданными побуждениями к самоубийству») и в правовой плоскости («Подобно тому, как я не нарушаю законов, установленных против воров, когда уношу то, что принадлежит мне, или сам беру у себя кошелек, и не являюсь поджигателем, когда жгу свой лес, точно также я не подлежу законам против убийц, когда лишаю себя жизни»). Позднее христианская апология самоубийства появляется в трактате английского поэта и философа Джона Донна «Биотанатос».

Новое время продолжило традицию развития толерантности к суициду, что нашло классическое выражение в знаменитом эссе английского философа Дэвида Юма «О самоубийстве». Разумный скептицизм в жизни и философии Юма досконально исследовал мир нашего опытного знания как необходимую основу для любых возможных умозрительных обобщений и, разумеется, не мог пройти мимо суицида как существенной части человеческого опыта. Юм полагал, что вопрос о самоубийстве нисколько не противоречит Божьему промыслу, который проявляется не в отдельных событиях, а в общей гармонии. Все события производятся силами, дарованными Богом, а потому и всякое событие является важным для беспредельной вечности. Добровольно прекращающий свою жизнь человек вовсе не поступает против Божьей воли и его промысла и не наруша­ет мировой гармонии. После нашей смерти, элементы, из которых мы состоим, продолжают служить мировому прогрессу.

Закономерен и интерес немецкой классической философии к проблеме самоубийства. Критический гений Иммануила Канта здесь дал сбой и, по сути, продолжил традицию Фомы Аквинского, заявив: «Самоубийство является оскорблением человечества». Очевидно, самоубийство досадным образом задевало логическую и эстетическую целесообразность в природе и человеке. Кант оправдывал абсолютный моральный запрет на самоубийство на основании присущего этому акту внутреннего противоречия: мы не можем предпринимать попытки улучшить свою участь путем полного саморазрушения; самоубийство — это эгоистический акт, поэтому оно парадоксально и, по логике, является актом поражения. Функцией чувства любви к самому себе является продолжение жизни, и она входит в противоречие с собой, если приведет к самоуничтожению. В этих размышлениях нельзя не усмотреть того, что в современной суицидологии именуется амбивалентностью — наличием в акте самоубийства двух несовместимых целей: желания умереть и желания улучшить свою жизнь. Можно сказать, что для философов, которые стремились к созданию всеохватывающих, цельных и логически ясных систем, основанных на синтезирующих принципах разума, в лучшем случае был характерен взгляд свысока на такие порождения опыта, как самоубийство, которое не желало укладываться в кристально четкие границы мыслительных обобщений.

Иное дело — Артур Шопенгауэр, которого по степени личного отношения к проблеме вполне можно было бы отнести к «оставшимся в живых». Есть все основания предполагать, что тяжелая инвалидность отца, приведшая его в конце концов к смерти, стала следствием его попытки добровольного ухода из жизни и, разумеется, семейным «скелетом в шкафу». Последующие драматические перипетии собственной личной истории сделали одиночество для философа естественным состоянием и породили особое отношение к жизни, в которой невозможно счастье и торжествует зло и бессмыслица («…История каждой жизни — это история страданий, ибо жизненный путь каждого обыкновенно представляет собой сплошной ряд крупных и мелких невзгод»). Если человек отрицает свою «волю к жизни», то возникает экзистенциальная вина, которая, усугубляясь, ведет к различным степеням самоотрицания человеческой самости вплоть до самой кардинальной — самоубийства. Но в то же время только в самом человеке, в бездне его жизненного неблагополучия и неизбывных страданий берет начало надежда и сострадание.

С шопенгауэровской традицией, влиянием Серена Кьеркегора (у него находим: «Повесься — ты пожалеешь об этом; не повесься — ты и об этом пожалеешь; в том и другом случае ты пожалеешь об этом. Таково, милостивые государи, резюме всей жизненной мудрости…») и Ф.М.Достоевского связана поглощенность экзистенциализма добровольным уходом из жизни, основным предметом философской рефлексии которого становится абсурд существования, как писал Альбер Камю, «состояние души, когда пустота становится красноречивой, когда рвется цепь каждодневных действий, и сердце впустую ищет утерянное звено». В этой ситуации единственной, по настоящему достойной философской проблемой становится самоубийство. Важно отметить, что эта трагедия касается не только жертвы, но и тех, кто остается в живых и которым этот поступок демонстрирует абсурдность и бессмысленность жизни. Очень часто размышления Камю наполняются психологическим содержанием, например переживанием пустоты и отчаяния теми, кто остался в живых после неудавшейся попытки самоубийства или их близкими.

В Древней Руси до принятия христианства, как свидетельствует Н.М.Карамзин в «Истории государства Российского», «славянки не хотели переживать мужей и добровольно сожигались на костре с их трупами. Вдова живая бесчестила семейство». Позднее умерших не по-христиански (то есть посредством самоубийства) хоронили по давнему языческому обычаю отдельно от остальных, под домашним порогом, нередко пробив грудь самоубийцы осиновым колом, что являлось защитой от «нечистой» силы.

Приравненное православием к убийству на осно­ва­нии 14 канонического правила Тимофея Александрийского, утвержденного VI Вселенским Собором, само­убий­ство рассматривалось как наказуемое деяние. В со­от­ветствии с каноническим церковным правом умыш­ленный самоубийца (который «соделал сие от обиды человеческой или по иному какому случаю от малодушия») не удостаивался христианского погребения и литургического поминовения. Если оно случалось «вне ума», то есть в припадке душевной болезни («священнослужитель должен рассудити, подлинно ли, будучи вне ума, соделал сие»), то о таком человеке разрешалось молиться по исследовании дела правящим архиереем. Законом предусматривалась недействительность духовных завещаний самоубийц. Однако наказанию не подлежали суицидальные действия, совершавшиеся по соображениям чести и самопожертвования, а также произведенные в состоянии умопомешательства. При Петре I в Военном и Морском Артикуле появилась суровая запись, касающаяся самоубийц: «Ежели кто себя убьет, то мертвое тело привязать к лошади, волоча по улицам, за ноги подвесить, дабы, смотря на то, другие такого беззакония над собой чинить не отважились».

В конце XVIII века с проникновением в Россию сентиментализма (прежде всего культа «Страданий юного Вертера»), культурных тенденций Просвещения и социальных веяний Французской революции самоубийство становится заметной темой литературы и философии, а также культурно значимой моделью поведения.

В русской истории описаны случаи коллективных самоубийств последователей ересей и расколоучений по религиозным мотивам. Например, в конце XVII—начале XVIII вв. под влиянием знаменитого «отрицательного писания инока Ефросина», произошло около сорока следовавших одно за другим массовых самосожжений («гарей») и самоутоплений, в которых погибло до 20 тысяч старообрядцев. Отдельными эпизодами это повторялось и в XIX в.: например, известное коллективное самоубийство в Терновских хуторах, когда во избежание наложения «антихристовой печати» (проведения всероссийской переписи) более двадцати человек, большей частью старообрядцев, покончили с собой, живьем закопав себя в землю.

В современной социальной концепции Русской Православной Церкви (2000 год) отношение к самоубийству остается прежним, а эвтаназия трактуется как форма убийства или самоубийства, в зависимости от того, участвует ли в этом действии пациент, с применением соответствующих канонических правил. В концепции особо подчеркивается, что вину самоубийцы разделяют окружающие его люди, оказавшиеся неспособными к действенному состраданию и проявлению милосердия.

Первым исследователем, заложившим краеугольный камень в здание современной суицидологии, был французский социолог Эмиль Дюркгейм. В фундаментальном исследовании «Самоубийство» (1897) он утверждал, что суицид следует объяснять, учитывая внешние обстоятельства, прежде всего особенности общества. В соответствии с его взглядами существует три основных вида суицидов. Большинство актов аутоагрессии являются эгоистическими. Саморазрушение при этом возникает потому, что индивид чувствует себя отчужденным и изолированным от общества, семьи и друзей. Нередко встречаются аномические самоубийства, являющиеся следствием неудач в приспособлении человека к изменениям в обществе, приводящим к нарушению взаимной связи личности и социальной группы. Они резко учащаются во время общественно-экономических кризисов, но сохраняются и в периоды социального процветания, когда у быстро приобретающих большие материальные блага людей появляется необходимость приспособиться к новым, отличным от прежних условиям жизни. Последний вид аутоагрессии Э.Дюркгейм называл альтруистическим. Это суицид, который совершается человеком, если авторитет социума или группы подавляет его собственную эго-идентичность и он жертвует собой во благо общества, ради какой-либо социальной, религиозной или философской идеи.

В начале ХХ в. аутоагрессивное поведение стало пристально изучаться представителями психоанализа. Перу его основателя З.Фрейда принадлежит работа «Печаль и меланхолия» (1910). Ее появление в свет по времени совпадает со знаменитым заседанием Венского психоаналитического общества, на котором впервые обсуждалась проблема суицидального поведения. В этой работе Фрейд анализирует суицид на основании представлений о существовании в человеке двух основных влечений: Эроса — инстинкта жизни и Танатоса — инстинкта смерти. Человеческая жизнь является полем битвы между ними. Человек не только хочет жить, быть любимым и продолжить себя в своих детях — бывают периоды или состояния души, когда желанной оказывается смерть. С возрастом сила Эроса убывает, а Танатос становится все более сильным, напористым и реализует себя полностью, лишь приведя человека к смерти. По Фрейду, суицид и убийство являются проявлениями разрушительного влияния Танатоса, то есть агрессией. Различие состоит в ее направленности на себя или на других. Совершая аутоагрессивный поступок, человек убивает в себе интроецированный объект любви, к которому испытывает амбивалентные чувства. Господство Танатоса, вместе с тем, почти никогда не бывает абсолютным, что открывает возможность предотвращения самоубийства.

Основатель индивидуальной психологии А.Адлер полагал, что быть человеком означает, прежде всего, ощущать собственную неполноценность. Жизнь заключается в стремлении к цели, которая может не осознаваться, но направляет все поступки индивида и формирует жизненный стиль. Чувство неполноценности возникает в раннем детстве и основано на физической и психической беспомощности, усугубляемой различными дефектами. Для человека экзистенциально важно ощущать общность с другими людьми. Поэтому в течение всей жизни он находится в поиске преодоления комплекса неполноценности, его компенсации или сверхкомпенсации. Он реализуется в стремлении к самоутверждению, власти, которая становится движущей силой человеческого поведения и делает жизнь осмысленной.

Однако этот поиск может натолкнуться на значительные препятствия и привести к кризисной ситуации, с которой начинается «бегство» к суициду. Утрачивается чувство общности; между человеком и окружающими устанавливается «дистанция», канонизирующая непереносимость трудностей; в сфере эмоций возникает нечто напоминающее «предстартовую лихорадку» с преобладанием аффектов ярости, ненависти и мщения. «Дистанция» формирует заколдованный круг, и человек оказывается в состоянии застоя, мешающем ему приблизиться к реальности окружающей жизни. В итоге возникает регрессия — действие, состоящее в суицидальной попытке, которая одновременно является актом мести и осуждения тех, кто ответственен за непереносимое чувство неполноценности, и поиском сочувствия к себе. А.Адлер подчеркивал, что, поскольку человеку свойственно внутреннее стремление к цели, чаще всего бессознательной, то, зная последовательность поступков в случае аутоагрессии, ее можно предотвратить.

Последователь школы психоанализа К.Меннингер развил представления З.Фрейда о суициде, исследовав их глубинные мотивы. Он выделил три составные части суицидального поведения. По его мнению, для того чтобы совершить самоубийство необходимо:

1) желание убить; суициденты, будучи в большинстве своем инфантильными личностями, реагируют яростью на помехи или препятствия, стоящие на пути реализации их желаний;

2) желание быть убитым; если убийство является крайней формой агрессии, то суицид представляет собой высшую степень подчинения: человек может не выдержать укоров совести и страданий из-за нарушения моральных норм, и потому видит искупление вины лишь в прекращении жизни;

3) желание умереть; оно является распространенным среди людей, склонных подвергать свою жизнь необоснованному риску, а также среди больных, считающих смерть единственным лекарством от телесных и душевных мучений.

Таким образом, если у человека возникают сразу три описанных К.Меннингером желания, суицид превращается в неотвратимую реальность, а их разнесение во времени обусловливают менее серьезные проявления аутоагрессивного поведения.

К.Г.Юнг, рассматривая самоубийство, указывал на бессознательное стремление человека к духовному перерождению, которое может стать важной причиной смерти от собственных рук. Это стремление обусловлено актуализацией одного из архетипов коллективного бессознательного, принимающего различные формы:

1) метемпсихоза (переселения душ), когда жизнь человека продлевается чередой различных телесных воплощений;

2) перевоплощения, предполагающего сохранение непрерывности личности и новое рождение в человеческом теле;

3) воскрешения — восстановления человеческой жизни после смерти в состоянии нетленности, так называемого «тонкого тела»;

4) возрождения — восстановления в пределах индивидуальной жизни с превращением смертного существа в бессмертное;

5) переносного возрождения путем трансформации, происходящей не прямо, а вне личности.

Архетип Возрождения несет в себе мыслеобраз о награде, ожидающей человека, находящегося в условиях невыносимого существования, и связан с другим Архетипом — Матери, который влечет человека к метафорическому возвращению в чрево матери, где можно ощутить долгожданное чувство безопасности.

К.Хорни, видный представитель психодинамического направления в психологии, полагала, что при нарушении взаимоотношений между людьми возникает невротический конфликт, порожденный так называемой базисной тревогой. Она появляется еще в детском возрасте из-за ощущения враждебности окружения. Кроме тревожности в невротической ситуации человек чувствует одиночество, беспомощность, зависимость и враждебность. Эти признаки могут стать основой суицидального поведения (например, детская зависимость взрослого человека с глубоким чувством неполноценности и несоответствием образу идеального Я или стандартам, существующим в обществе). Враждебность при конфликте актуализирует, как считала К.Хорни, «разрушительные наклонности, направленные на самих себя». Они не обязательно принимают форму побуждения к самоубийству, но могут проявляться презрением, отвращением или глобальным отрицанием. Они усиливаются, если внешние трудности сочетаются с эгоцентрической установкой или иллюзиями человека. Тогда враждебность и презрение к себе и другим людям могут стать настолько сильными, что разрешить себе погибнуть становится привлекательным способом мести. В ряде случаев именно добровольная смерть представляется единственным способом утвердить свое Я. Интересно, что покорность судьбе, при которой аутодеструктивность является преобладающей тенденцией, К.Хорни также рассматривала как латентную форму самоубийства.

Американский психоаналитик Г.С.Салливан рассматривал суицид с точки зрения своей теории межличностного общения. Самооценка индивида возникает главным образом из отношения к нему других людей. Благодаря этому, у него могут сформироваться три образа Я: «хорошее Я» — если отношение других обеспечивает безопасность, «плохое Я» — если окружение порождает тревогу или другие эмоциональные нару­шения; кроме того, Г.Салливан утверждает, что существует и третий образ — «не-Я», возникающий, если утрачи­вается эго-идентичность, как, например, при душевном расстройстве или суицидальной ситуации. Жизненные кризисы или межличностные конфликты обрекают индивида на длительное существование в образе «плохого Я», являющегося источником мучений и душевного дискомфорта. В этом случае прекращение страданий путем совершения аутоагрессии и превращения «плохого Я» в «не-Я» может стать приемлемой или единственно возможной альтернативой. Но этим же актом человек одновременно заявляет о своей враждебности к другим людям и миру в целом.

Роль тревоги и других эмоциональных переживаний в происхождении суицидального поведения подчеркивалась и представителями гуманистической психологии (Р.Мэй, К.Роджерс и др.). Для Р.Мэя тревога являлась не только клиническим признаком, но и экзистенциальным проявлением, важнейшей конструктивной силой в человеческой жизни. Он считал ее переживанием «встречи бытия с небытием» и «парадокса свободы и реального существования человека». К.Роджерс полагал, что основная тенденция жизни состоит в актуализации, сохранении и усилении Я, формирующегося во взаимодействии со средой и другими людьми. Если структура Я является ригидной, то не согласующийся с ней реальный опыт, воспринимаясь как угроза жизни личности, искажается либо отрицается. Не признавая его, человек как бы заключает себя в темницу. Не переставая от этого существовать, опыт отчуждается от Я, в силу чего теряется контакт с реальностью. Таким образом, вначале не доверяя собственному опыту, Я впоследствии полностью теряет доверие к себе. Это приводит к осознанию полного одиночества. Утрачивается вера в себя, появляется ненависть и презрение к жизни, смерть идеализируется, что приводит к суицидальным тенденциям.

Основоположник и классик логотерапии В.Франкл рассматривал самоубийство в контексте смысла жизни и свободы человека, а также психологии смерти и умирания. Человек, которому свойственна осмысленность существования, свободен в отношении способа собственного бытия. Однако при этом в жизни он сталкивается с экзистенциальной ограниченностью на трех уровнях: терпит поражения, страдает и должен умереть. Поэтому задача человека состоит в том, чтобы, осознав ее, перенести неудачи и страдания. Этот опыт В.Франкл вынес из застенков концентрационных лагерей, где ежеминутно находился под угрозой смерти, что делало само собой разумеющейся мысль о самоубийстве. Идея самоубийства, по В.Франклу, принципиально противоположна постулату, что жизнь при любых обстоятельствах полна смысла для каждого человека. Но само наличие идеи самоубийства — возможность вы­брать самоубийство, принять радикальный вызов са­мому себе — отличает человеческий способ бытия от существования животных. В.Франкл относился к самоубийству с сожалением и настаивал, что ему нет законного, в том числе нравственного, оправдания. Таким путем не искупить вину перед другими: только ошибающаяся совесть может приказать совершить самоубийство. Человеку следует повиноваться жизненным правилам: не пытаться выиграть любой ценой, но и не прекращать борьбы даже в условиях невыносимости существования. Самоубийство лишает человека возможности, пережив страдания, приобрести новый опыт и, следовательно, развиваться дальше. В случае суицида жизнь становится поражением. В конечном счете самоубийца не боится смерти — он боится жизни, считал В.Франкл.

В этом кратком обзоре заслуживают упоминания два современных американских ученых, Эдвин Шнейдман и Норман Фарбероу, исследования которых определяют лицо современной суицидологии.

Э.Шнейдман — первый в мире профессор по специальности танатология Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе и основатель Американской ассоциации суицидологии — внес огромный вклад в эту науку, являясь представителем феноменологического направления. Он впервые описал признаки, которые свидетельствуют о приближении возможного самоубийства, назвав их «ключами к суициду». Им тщательно исследованы существующие в обществе мифы относительно суицидального поведения, а также некоторые особенности личности, обусловливающие суицидальное поведение. Последнее отражено в созданной им ори­ги­нальной типологии индивидов, играющих непос­ред­ст­венную, часто сознательную роль в приближении собст­венной смерти. Она включает: (1) искателей смерти, намеренно расстающихся с жизнью, сводя возможность спасения до минимума; (2) инициаторов смерти, намеренно приближающих ее (например, тяжелоболь­ные, сознательно лишающие себя систем жизнеобеспечения); (3) игроков со смертью, склонных испытывать си­туации, где жизнь является ставкой, а возможность выживания отличается очень низкой вероятностью; (4) одобряющих смерть, то есть тех, кто не стремясь активно к своему концу, вместе с тем не скрывает своих суицидальных намерений: это характерно, например, для одиноких стариков или эмоционально неустойчивых подростков и юношей, переживающих кризис идентичности. Им описаны и выделены общие черты, характерные для всех суицидов, несмотря на разнообразие обстоятельств и методов их совершения. Вместе с Н.Фарбероу он ввел в практику метод психологической аутопсии (включающий анализ посмертных записок суицидентов), значительно развивший понимание психодинамики самоубийства. На основе этого метода были выделены три типа суицидов:

эготические самоубийства; причиной их является интрапсихический диалог, конфликт между частями Я, а внешние обстоятельства играют дополнительную роль. Например, самоубийства психически больных, страдающих слуховыми галлюцинациями (случай Эллен Вест, Вирджинии Вулф);

диадические самоубийства, основой которых служит нереализованность потребностей и желаний, относящихся к значимому близкому человеку. Таким образом, внешние факторы доминируют, делая этот поступок актом отношения к другому;

агенеративные самоубийства, при которых причиной является желание исчезнуть из-за утраты чувства принадлежности к поколению или человечеству в целом, например суициды в пожилом возрасте.

В последних работах Э.Шнейдман подчеркивает важность одного психологического механизма, лежащего в основе суицидального поведения, — душевной боли (psychache), возникающей из-за фрустрации таких потребностей человека, как потребность в принадлежности, достижении, автономии, воспитании и понимании.

Н.Фарбероу является создателем концепции о саморазрушающем поведении человека. Его подход позволяет более широко взглянуть на проблему, имея в виду не только завершенные самоубийства, но и другие формы аутоагрессивного поведения: алкоголизм, токсикомания, наркотическая зависимость, пренебрежение врачебными рекомендациями, работоголизм, делинквентные поступки, неоправданная склонность к риску, опрометчивый азарт и т.д. Этот подход позволил Н.Фарбероу разработать принципы современной профилактики самоубийств и стать инициатором создания центров их профилактики в США, а затем — во многих странах мира.

Среди фокусных групп, к которым уже давно привлечено внимание Н.Фарбероу как исследователя и психолога-практика, а наряду с ним и других его коллег, принадлежат так называемые «оставшиеся в живых» (survivors) — незадачливые самоубийцы, а также родственники и друзья тех, кто покончил с собой.

 

 

Рекомендуемая литература

 

Августин Аврелий. Исповедь / Пер. с лат. М.: Ренессанс, СПИВО—СиД, 1991.

Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии / Пер. с нем. М.: Прогресс, 1995.

Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд / Пер. с франц. М.: Мысль, 1994.

Кони А.Ф. Самоубийство в законе и жизни // Собрание сочи­нений: в 8 т. М.: Юридич. литература, 1967. Т. 4. С. 454—481.

Мисима Ю. Золотой храм: Роман, новеллы, пьесы / Пер. с японск. СПб.: Северо-Запад, 1993.

Паперно И. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Платон. Сочинения: в 3 т. / Пер. с древнегреч. М.: Мысль, 1970. Т. 2. С. 11—94.

Сенека Л.А. Нравственные письма к Луцилию; Трагедии / Пер. с лат. М.: Художественная литература, 1986.

Суицидология: прошлое и настоящее. Проблема самоубийства в трудах философов, социологов, психотерапевтов и художественных текстах / Сост. А.Н.Моховиков. М.: Когито-центр, 2001.

Токарев С.А. Ранние формы религии. М.: Политиздат, 1990.

Трегубов Л.З., Вагин Ю.Р. Эстетика самоубийства. Пермь: 1993.

Флавий И. Иудейская война. Минск: Беларусь, 1991.

Франкл В. Человек в поисках смысла / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1990.

Фрейд З. Печаль и меланхолия // Психология эмоций. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 203—212.

Фрэзер Дж.Дж. Золотая Ветвь: Исследование магии и религии / Пер. с англ. М.: Политиздат, 1980.

Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М.: Мысль, 1994.

Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов / Пер. с англ. Киев: Гос. б-ка Украины для юношества, 1996.

 

21.2. Общие черты и особенности суицидального поведения

 

Тогда на белую свечу,

Мчась по текучему лучу,

Летит без воли мотылек.

Он грудью пламени коснется,

В волне огнистой окунется,

Гляди, гляди, и мертвый лег.

Велимир Хлебников

 

Суицидальное поведение представляет собой аутоагрессивные действия человека, сознательно и преднамеренно направленные на лишение себя жизни из-за столкновения с невыносимыми жизненными обстоятельствами. Фактор намеренности или предвидения смерти отличает суицид от сходных с ним форм поведения, относящихся к несчастным случаям. Для дальнейшего изложения необходимо ввести ряд основных понятий, описывающих суицидальное поведение.

Оно является динамическим процессом, состоящим из следующих этапов.

I. Этап суицидальных тенденций. Они являются прямыми или косвенными признаками, свидетельствующими о снижении ценности собственной жизни, утрате ее смысла или нежелании жить. Суицидальные тенденции проявляются в мыслях, намерениях, чувствах или угрозах. На этом этапе осуществляется превенция суицида, то есть его предотвращение на основании знания психологических или социальных предвестников. Как замечал Э.Шнейдман, унция профилактики, несомненно, стоит фунта лечения. Задача маcсовой профилактики состоит в обучении населения тому, что суицид — не признак сумасшествия, что существуют различимые и распознаваемые признаки самоубийства и что помощь доступна многим.

II. Этап суицидальных действий. Он начинается, когда тенденции переходят в конкретные поступки. Под суицидальной попыткой понимается сознательное стремление лишить себя жизни, которое по не зависящим от человека обстоятельствам (своевременное оказание помощи, успешная реанимация и т.п.) не было доведено до конца. Самоповреждения, впрямую не направленные на самоуничтожение, имеющие характер демонстративных дейст­вий (шантаж, членовредительство или самоповреждение, направленное на оказание психологического или морального давления на окружение для получения определенных выгод), носят название парасуицида. Парасуициды обычно не предусматривают смертельного исхода, но можно «переиграть», придя к нему. Суицидальные тенденции могут также привести к завершенному суициду,результатом которого является смерть человека.


Дата добавления: 2015-08-05; просмотров: 7; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.047 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты