Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Quot;Монстры понимания" Галилея и идеи разума Канта

Читайте также:
  1. Quot;Ученое незнание" Нового времени. Идеи разума и антиномии разума
  2. VI. Общая задача чистого разума
  3. VII. Идея и деление особой науки, называемой критикой чистого разума
  4. Антиномия чистого разума
  5. Антитетика чистого разума
  6. Архитектоника чистого разума
  7. Архитектоника чистого разума
  8. В единстве души и разума
  9. В. О логическом применении разума

 

Ведь, казалось бы, уже давно остался где-то внизу мир "Природы, как она есть", мир беспричинных сил, мир "вещей в себе". Мы — с Галилеем — в странном мире, где господствует тень, отброшенная тенью, где есть только "фигуры понимания". (Примерно в таком смысле, в каком классическая формальная логика говорит о "фигурах логики" или "фигурах силлогизма". Точнее — в прямо противоположном смысле.)

И вот в этих головоломках Галилея — если мы поймем их атомарное логическое значение, значение парадоксов, уже неразложимых на антиномии, — обнаруживаются предельные "обобщения" (теперь это слово уж совсем бессмысленно) логики изначального формирования — механического — мира. Мы знаем уже, что здесь возникают, отсюда разрастаются: и творческий челнок "физической атомистики — атомистики математической"; и логика "дифференцирования — интегрирования" движений ("многоугольники, вписанные в круг...");

и логика "пределов" — в самом широком понимании этого слова ("конечная скорость падающего тела как бесконечный континуум скоростей"); и неделимость "единицы" как неделимость (точечность) бесконечного континуума... Отсюда разрастаются все типичные формы системности теоретических знаний Нового времени.

Хотя сами эти "логические монады" радикально не системны, вне-системны, неделимы. В "монстрах" Галилея формируются исходные определения Природы как неопределимой в теоретических понятиях, абсолютно внеположной познанию "силы сил" (в параллель аристотелевской "форме форм"). Это, если вновь вернуться к Канту, определения "вещей в себе", но уже идущие из бытия в разум, обосновывающие рассудочную логику и формирующие схематизм продуктивного воображения.

Это нечто действительно аналогичное кантовским "идеям разума".

И вместе с тем это нечто совершенно иное. Я уже показал, что в парадоксах Галилея (в "фигурах понимания") механический мир (мир определяющих сил) неожиданно обнаруживает свои исходные определения. Но только теперь это — определения, формирующие (актуализирующие) механическую потенцию бесконечно возможного мира.



Это — "силы разума"; это — "способности разума", возникающие мгновенно (как бесконечноугольный многоугольник от разового сгибания линии в круг), "силы разума", априорность которых необходима, но... послеопытна. "Послеопытность" эта имеет логический (а не феноменологический) характер, поскольку эксперимент ("качения кругов"), в котором обнаружились, сформировались, были изобретены основные определения "мира сил...", мог быть осуществлен только на основе предварительного "сквозного эксперимента" (см. "предельный переход") по отношению к миру Аристотеля.

Сама возможность чувственной выявленности коперниковского мира ("яростная вода, сопротивляющаяся... напору ладьи, толкаемой вперед веслами и парусом...") — это итог сдирания аристотелевских оболочек с вещей, с глаз, с предметов, с разума и обнаружения за ними изначального — для системы Коперника — "образа мира, в слове явленного...".

Но если все это так, тогда галилеевские "монстры" действительно в какой-то мере аналогичны "идеям разума" Канта, удовлетворяют те же логические требования, хотя в ином направлении — в логику мысли, а не из нее.



* * *

Напомню основные итоги первой части этой работы.

В логике Канта (в "трансцендентальной логике" "Критики чистого разума") "идеи разума" должны были удовлетворять трем группам требований.

Во-первых, идеи разума должны воплощать в себе полную, исчерпывающую систематизацию суждений и категорий рассудка. Это — предельные обобщения рассудочной деятельности, собственного содержания не имеющие. Во-вторых, предельность идей разума подразумевает, что они должны заключать в себе какой-то апорийный критерий того, что "дальше идти не нужно и невозможно"; они должны нести в себе критерий своей всеобщности, необходимости и истинности. Они должны санкционировать правила рассудочной работы и схемы продуктивного воображения. В этих целях идеи разума, в-третьих, должны, по Канту, как-то перерабатывать логический критерий истинности познания (системность и т.д.) в критерий практический (сравнивать знания с предметом знания). Но для такой переработки необходимо решить две неразрешимые задачи. С одной стороны, необходимо найти (или построить?) такой внешний, вне-положный познанию предмет, который обладал бы определением "предметности" (целостности, особенности, "оконтуренности") и определением всеобщности, бесконечности, неопределенности — ведь это предмет для "идей разума", для всеобщих понятий! "Идеи разума" должны быть предельно содержательны, это идеи особого предмета.

Уже это — трудность неустранимая. Целостность возможна только как предметный, особенный "образ мира"; но бесконечность, всеобщность не может быть дана в "образе", то есть не может быть определена как целое. Но и этого мало.

Следует решить еще одну задачу. Необходимо как-то логически обосновать возможность проверять соответствие идей разума такому (невозможному) предмету. Ведь практический критерий теоретической (!) истинности "идей разума" требует установить "соответствие" этих идей предмету, вне нас находящемуся, да еще всеобщему, бесконечному, да еще до конца познанному (поскольку как же возможно знание проверять незнанием?), да еще все же непознанному, не переведенному в мысль (ведь это — предмет познания)... Еще более мучительная трудность.

В своем решающем, "разрешающем (антиномии) эксперименте" (Введение ко 2-му изданию "Критики чистого разума") Кант попытался преодолеть эти трудности. Он предложил такую схему эксперимента (определения) идей чистого разума:

1. Идеи чистого, теоретического разума, чтобы выполнить свою роль обоснования всей логики теоретического познания (рассудочных форм и схем фигурного синтеза), должны быть безусловными, то есть не нуждающимися в условиях своего формирования, основаниями мышления. Но...

2. Безусловностью эти идеи (понятия) разума могут обладать, по Канту, если они являются: а) определениями "логического субъекта, не нуждающегося в предикатах", определяемого по отношению к самому себе. Это будет выявлением в понятии предмета полного объема условий "категорического умозаключения"; б) определениями "предпосылки, не нуждающейся в предпосылках", — это будет выявлением в понятии полного объема условий "гипотетического умозаключения"; в) определениями "системы как целого, как источника частей", как чистой активности, не нуждающейся во внешних или внутренних силах для своего бытия, — это будет выявлением в понятии полного объема условий "разделительного умозаключения".

3. Однако объекты таких идей, предположенные чисто теоретически, дедуктивно, в итоге обобщения рассудочных суждений, не могут быть... предметами "теоретического разума". Ведь для теоретизирования как раз необходимы: логический субъект, определяемый через свои "предикаты"; предпосылки, основанные на иных предпосылках', система, вне себя имеющая источник своего дальнейшего подразделения.

4. К предметам, предположенным (теоретически) в "идеях разума", возможно относиться только практически, не познаваяих, но существуя с ними в "со-бытии". В этом со-бытии с человеком любой предмет выявляет именно эти определения ("субъект без предикатов", "предпосылки без предпосылок", "чистая активность"). Так, по Канту, чисто теоретическим путем мы обосновываем невозможность отнесения идей разума к теоретически представленным объектам, и соответственно "чистый разум", в пределе своего обоснования, в своих логических предпосылках выходит за собственные пределы, оборачивается разумом практическим.

Даже так: субъект теоретического действия (познания) на вершинах логики — в основоположениях чистого разума — оборачивается субъектом отношения практического. Однако поскольку на предмет (на бытие предмета) способен действовать не чистый разум (и даже вообще не "разум"), но весь человек в целом (на целостный предмет — целостный человек), то это уже вообще принципиально иной субъект, имеющий не феноменологическое, а "ноуменальное", так сказать, "метафизическое" значение. Как же возможно соединить эти два субъекта?

5. В этих целях "Эксперимент чистого разума" Канта расщепляет познание на две ветви — восходящую и нисходящую. Первая идет к безусловному и на вершине своей утыкается в предмет практического разума. Вторая ветвь идет от "идей разума" вниз, к обусловленному;

эта ветвь радикально нескончаема, поскольку обусловленное не может быть исчерпано, не имеет предела. Ветвь, направленная вниз, ведет в дурную бесконечность.

Теперь знание о мире может быть понято как знание, бесконечно (теоретически) развивающееся, имеющее дело только с предметом теоретического разума, с миром без конца и начала, с миром "бесконечности", отрицающей целостность.

Расщепление единого разума в двух ветвях позволяет чистому теоретическому разуму, действующему только в нисходящей ветви, забыть о своем собственном возникновении в "идеях разума", о своем взаимоопределении с разумом практическим.

Разум теоретический оказывается "не помнящим родства" и направляющимся исключительно "от себя".

От идей разума как от анонимных, беспричинных, неназываемых, точечных сил — вниз, в дурную бесконечность частных расчетов и частных теорий. От понятий — вниз, к умозаключениям, суждениям, "фигурному синтезу"... Конечно, обратный (или исходный) путь остается, но он становится дорогой от точки (природные "силы") до точки (внутренние силы — способности) и обратно. Ни одна из этих точек не может быть понята как "бесконечный континуум", как логический объем, как нечто, замкнутое на себя (вспомните "монстров" Галилея).

"Идеи разума" в схеме Канта оказываются не содержательными, не позитивными, но только формальными, негативными определениями.

Субъект, не имеющий предикатов, — это нечто не могущее быть представленным теоретически. Предпосылка, не имеющая предпосылок, — это нечто лишь пограничное с теоретическим выводом. Впрочем, взятая на веру или на "договоренность", эта беспредпосылочная предпосылка-аксиома может и даже должна бытовать в теории, но это — на веру... Система, наличная как чистый акт, — это нечто реализуемое только во внетеоретическом, религиозном плане.

В итоге "разделительная" и "категорическая" "идеи разума" могут быть содержательно истолкованы только в своем перерождении в идеи разума "практического" — в идею теологическую (= бог как истина "чистого акта, полагающего себя как система") и в идею психологическую (=душа как истина "субъекта без предикатов").

Только идея "предпосылки, не нуждающейся в предпосылках" может как-то рефлектироваться в теоретической сфере. Стабилизируясь в форме "космологической идеи", "беспредпосылочность" есть всеобщее негативное определение теории: мир, взятый как целое, как предпосылка самого себя, не может быть предметом теории; становясь предметом теории, он порождает антиномии; воспроизводится в теории так, как сила воспроизводится в своих действиях. Теория есть то, пределом чего оказывается "космологическая идея" — идея силы. Соответственно разум есть то, пределом чего является "сила разума" как нечто безусловно беспредпосылочное, могущее быть определенным только по отношению к своему действию (скажем, рассудку или способности суждения), но не по отношению к самому себе, то есть не как ноумен.

Но это означает, во-первых, что предмет теоретического познания в конечном счете (в идеях разума) выводится (устраняется) полностью из определения теоретического понятия, а следовательно, теоретическое становится чем-то бесплотным, формальным, из него выталкивается — как раз в самом существенном пункте, в исходных идеализациях — "сопротивление материала". Ведь предмет может быть сохранен в исходных определениях "теоретического" только вместе с предметным действием, с практическим отношением к предмету, как-то воспроизведенным внутри теоретических начал. А это, по Канту, категорически воспрещается.

Во-вторых, сам "практический разум", не сопрягаясь с разумом теоретическим, не углубляя и не переопределяя теоретическое знание, вообще не может относиться к предмету, оказывается беспредметным. "Практический разум" в системе Канта есть норматив отношений человека к человеку — минуя предмет.

Даже резче. В итоге второго поворота экспериментальной деятельности "чистого разума" (восходящее и нисходящее движение) исчезает исходное, наиболее парадоксальное и продуктивное определение разума практического, как оно вышло из котла "основоположений".

Там, в "идеях разума", разум практический вводился парадоксом:

"...безусловное должно находиться не в вещах, поскольку мы их знаем (поскольку они нам даны), а в вещах, поскольку мы их не знаем, [т.е.] как в вещах в себе (курсив мой. — В. Б.), то отсюда становится ясным, что сделанное нами сначала "в виде попытки допущение (о превращении "теоретического разума" в "разум практический", разум практического отношения к вещам. — В.Б.) обоснованно" (3, 90).

Теперь (после второго поворота) "безусловное" практического разума взлетает ввысь, освобожденное от балласта предметности. Свобода оказывается теперь полой — она не из-обретается в доведении до предела трудной предметной необходимости; свобода просто огибает сторонкой всякую предметность, надо общаться с глазу на глаз, как если бы никакой предметности и необходимости не было и в помине... Практическое (метафизическое) со-бытие человека и человека, человека и предмета подменяется разумным "поведением", обходящим "вещи в себе" "по касательной". Тогда практический разум сведется к моральным и религиозным "максимам", императивам.

Иначе говоря, практический разум Канта не может быть понят в определениях творчества — искусства, поэзии, реально-материального производства, тех сфер, в которых отношение человека к человеку, связь человека с человеком, общение человека с самим собой оказываются предельно трудными, плотными, действенными, продуктивными, имеющими значение создаваемых, изобретаемых... "вещей в себе" (феноменов культуры)109.

Но если понять практический разум как разум трудный, предметный, то по отношению к такому — не-кантовскому — практическому разуму теоретическое уже не будет чем-то потусторонним. Теоретическое должно быть понято как одно из необходимых определений самого Праксиса, а практическое необходимо войдет во внутреннее определение теоретического, понятия, "идей разума".

* * *

Самое время вернуться к "монстрам" и головоломкам Галилея.

Теперь возможно утверждать, что головоломки и "монстры" Галилея, его "споры разума" обладают тойже логической функцией, что и "идеи разума" Канта, выступают предельными (далее неделимыми) логическими понятиями, что они, так же как и идеи Канта, несут в себе основания "категорических" (1), "разделительных" (2) и "гипотетических" (3) умозаключений. Но "монстры" (эксперименты) Галилея в отличие от идей Канта содержат в самих себе схемы своего самообоснования, в них теоретический и практический разум не расщепляются, но раскрываются во внутреннем тождестве и взаимопереходе. Соответственно в "монстрах", изобретенных Галилеем, антиномии Канта обнаруживают свое происхождение из парадокса. Поясню все только что сформулированное.

Кантовский субъект без предикатов, логический субъект как источник своих предикатов, оборачивается исходным определением дифференциального образа движения, неделимым, точечным, атрибутов не имеющим, но их формулирующим: "единица", "мгновенное формирование бесконечноугольного многоугольника", "качение кругов"... И это — не вообще субъект без предикатов, это — субъект (не нуждающийся в предикатах и формирующий их), как он выступает в теоретической мысли Нового времени. Но это же — в ином логическом повороте — есть "содержательное" (в смысле формирующее содержательные определения) наполнение кантовской предпосылки, не нуждающейся в предпосылках. В этом логическом повороте, в галилеевских "монстрах" существенно то, что они оказываются первыми редакциями "аксиом" современной науки, но аксиом, по самому своему смыслу (самоформирования) не нуждающихся в обосновании. Это и есть — одновременно — и определения исходных предметов, и определения их (этих предметов) формального истолкования. Уже в работах Ньютона определение предмета отщепилось от определения "аксиом", которые оказались единственно важными для науки. А "предметы-монстры" выпали из серьезного обращения в "музей курьезов". Но эти же головоломки — в третьем логическом повороте — воплощают еще одно логическое значение: быть одновременно и "основанием системы и самой системой", то есть соединять — в особой форме, характерной для Нового времени, — "аксиоматику и дедукцию", критерий аналитический и критерий синтетический. Вспомним хотя бы ту же парадоксальную единицу, всегда тождественную самой себе и вместе с тем представляющую бесконечный континуум "возведений в степень".

Но содержательность "идей разума" в истолковании Галилея — это не только содержательность чисто "логическая" (своеобразное понимание субъекта без предикатов, аксиоматики, системности и логической неделимости...), это — содержательность действительно предметная, ведь речь идет об определении элементарного, вне-положного знанию предмета познания и элементарного действия на этот предмет в мышлении и практике Нового времени. В самом сжатом изложении это, во-первых, дифференциальный образ бесконечного "прогрессивного движения" (движения, направленного от субъекта); во-вторых, понятие "предела"; в-третьих, логика превращения и взаимоаннигиляции "атомистики физической — атомистики математической". Таковы исходные логические ходы мысли, необходимые — в Новое время — для понимания (и построения) любого объекта природы (и — культуры!).

Подчеркну также еще один момент: в "парадоксах" Галилея нет трех отдельных, через запятую стоящих "идей". У Галилея одна идея, логически поворачивающаяся тремя важнейшими определениями основательной логики мышления Нового времени.

Далее. Эти головоломки вводят практическое внутрь теоретического, продуктивно обращают логический критерий в критерий практический и обратно. В самом деле. "Монстры" Галилея — это не только предметы, но и способы их (предметов) образования, изобретения, это и особые "вещи" (аналоги "вещей в себе", чистых сил), но это и исходные формы анализа. Это — предметные определения познавательных способностей. В этих головоломках осмысливается нечто абсолютно вне этих головоломок пребывающее — бесконечный мир Природы; вместе с тем в этих же головоломках осмысливается возможность "соответствия" силам Природы исходных, изобретенных "практически-теоретическим разумом" "сил разумения".

Головоломки (парадоксы) Галилея воспроизводят единство (и возможность расщепления) практического и теоретического действия в изначальных истоках. Это — действительно экспериментальное начало логики Нового времени, сформулированное как логика начала (творчества, изобретения), действующая уже не только в XVII в., но и во всем временном интервале XVII — XIX вв. во всех сферах культуры. Хотя, конечно, в своем дальнейшем бытии это начало действует не в таком парадоксальном, образном, странном, а в рафинированном, культурном, логически неузнаваемом виде. Впрочем, "начинают понимать" именно так: "...щебечут, свищут, а слова рождаются о третьем годе..."110

Атомарный, определяющий эксперимент Галилея ("качение кругов...") актуализирует — в мышлении — определенные (механические) возможности бесконечно возможного мира, сосредоточивает для мысли бесконечно возможный, неопределенный мир в квазисамостоятельный, однозначный мир механической детерминации. (Ясно, что в реальной действительности эту актуализацию осуществляет целостная человеческая практика.) Так начинают понимать в XVII в., в "Беседах..." Галилея.

Но коль скоро исходное действие совершено, оно становится ненужным, даже опасным, чтобы не повторять горестный опыт рефлектирующей сороконожки. Уже в конце XVII в. головоломки Галилея воспримутся как странные курьезы и выпадут из серьезной науки в кунсткамеру "свободных измышлений", как называл свои "монстры" сам Галилей.

 


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 7; Нарушение авторских прав


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Определяющий эксперимент — начало новой логики. Антиномия и парадокс | Галилеево начало и классическое продолжение
lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2018 год. (0.017 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты