Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Марта 1908 годаП. А. Столыпин произносит речь на 50-летии земского отде­ла Министерства внутренних дел. 10 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

Возражая против ряда поправок и защищая Закон от ограничения прав домохо­зяина в распоряжении своей надельной собственностью, он говорил:

«Семейный союз, как союз трудовой, останется в силе, если члены семьи будут сознавать себя членами такового, даже если они находятся где-нибудь на отдаленных от­хожих промыслах, и никакой закон не свяжет с семьей отбившегося домохозяина, если он и живет на месте. Домохозяин тунеядец, пьяница — всегда промотает свое имущество, какую бы власть над ним вы ни предоставили его жене. В этом отношении ограждение прав семьи может осуществиться только единственным справедливым и правильным ре­шением — установлением опеки за расточительство. Но отдавать всю обширную Россию под опеку женам, создавать семейные драмы и трагедии, рушить весь патриархальный крестьянский строй, имея в мыслях только слабые семьи, с развратными и пьяными до­мохозяевами во главе,— простите, господа, я этого не понимаю.

Ведь даже Сенат, создавший у нас институт семейной собственности, никогда так далеко не шел, никогда не ставил препятствий отдельным домохозяевам продавать свои подворные участки. Когда создают армию, не равняют ее по слабым и по отста­лым, если только намеренно не ведут ее к поражению. Как же воссоздать крепкую сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятель­ность?(Г. С.) Самодеятельность эта забивалась общиною, так не заменяйте же общину женским гнетом. Логика везде одинакова: особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым.

Много у нас говорят о свободах, но глашатаи отвлеченных свобод не хотят для крестьянина самой примитивной свободы труда, свободы почина(Г. С.) <...>.

Я, господа, не преувеличиваю значения закона 9 ноября. Я знаю, что без сопут­ствующих, упорно проводимых мероприятий по мелкому кредиту, по агрономической по­мощи, по просвещению духовному и светскому нас временно ждут неудачи, и разочарова­ния, но я твердо верю в правильность основной мысли закона и приписываю первона­чальную удачу этого, сравнительно, быть может, скромного акта тому, что он неразрывно связан с величайшим актом прошлого столетия — с освобождением крестьян и составля­ет, быть может, последнее звено в деле раскрепощения нашего земледельческого класса.



И что дело это не бесплодное, что ваш усидчивый труд по окончательной раз­работке этого закона не останется без результата, доказывает поразительное явление, явление, может быть, недостаточно учитываемое, а может быть, и нарочно замалчивае­мое: горячий отклик населения на закон 9 ноября, эта пробудившаяся энергия, сила, про­рыв, это то бодрое чувство, с которым почти одна шестая часть, как только что было ука­зано, домохозяев-общинников перешла уже к личному землевладению. Господа, более 10 миллионов десятин общинной земли, перешедшей в личную собственность, более 500 тысяч заявлений о желании устроиться на единоличном хозяйстве, более 1 400 000 деся­тин, уже отведенных к одним местам. Вот то живое доказательство, которое я принес сю­да, чтобы засвидетельствовать перед вами, что значит живая неугасшая сила, свободная воля русского крестьянства!..» [57, с. 250—252]

Вопрос о крестьянской семейной собственности Столыпин снова поднял в Го­сударственном Совете 26 марта 1910 года, убеждая своих умеренных оппонентов и ярых противников в том, что правительственными мерами всячески сводится к минимуму риск выхода крестьян из общины, пресекаются возможности злоупотребления.




В числе прочего он упомянул статью (51), которой Дума ограничила возмож­ность скупки наделов, установив правила, воспрещающие продажу в одни руки в одном уезде более 6 указанных наделов, а также иные ограничения. Возвращаясь к главному во­просу повестки, Столыпин высказал одно принципиальное положение:

«Все эти мероприятия имели ввиду, не нарушая самой природы надельной зем­ли как земельного фонда, обеспечивающего крестьянство, дать возможность этому кре­стьянству использовать землю приложением к ней путем свободного труда лучших кресть­янских сил. Поэтому совершенно противно самой мысли, самому принципу закона 9 но­ября насильственное прикрепление к земле какой-либо рабочей силы, будь то путем при-крепощения ее к общине или путем создания в черте самого надела новой небольшой об­щины — общины семейной. По нашим понятиям, не земля должна владеть человеком, а человек должен владеть землей. Пока к земле не будет приложен труд самого высоко­го качества, труд свободный, а не принудительный, земля наша не будет в состоянии выдержать соревнование с землей наших соседей, а земля (повторяю то, что сказалив свое время в Государственной думе), земля — это Россия(Г. С.)» [57, с. 255].

Оригинальным образом опровергая неверный посыл сторонников поправок, по сути, искажающих Закон 9 ноября, П. А. Столыпин в завершение своей речи сказал:

«А дети? Дети, конечно, выиграют от этой поправки и в первом, и во втором случае. Если закон не скажет, то он подскажет детям идти по всей России требовать от родителей насильственного закрепления за ними в семейную собственность надельных учстков. В иных случаях будет делаться это скопом, в других случаях — будет навязывать свою волю наиболее дерзкий, наиболее наглый член семьи. А так как этот вопрос — шкур­ный, то требование это будет предъявлено с ножом к горлу. Раздор между родителями, о жалкой роли которых тут так много говорилось, и между детьми, несомненно, будет по­сеян, и в результате бывшая патриархальная семья, лишившись распорядителя-домохо­зяина, лишившись юридического аппарата волеизъявления, будет влачить жалкое перво­бытное существование, прикованная к нищенской рутине цепями, выкованными здесь, в С.-Петербурге. Вот, господа, причина, почему я считал бы не только вредным, но прямо опасным вместо определенных норм вводить в закон туманное понятие социалистиче­ски-сентиментального свойства» [57, с. 257—258].



В тот же день после речи по крестьянскому вопросу тайного советника А. С. Стишинского премьер-министр делает существенное дополнение, оспаривающее спра­ведливость некоторых утверждений члена Госсовета, касавшихся, в частности, числа крестьян, «бросивших землю» и прав на наследство членов семьи. Например, П. А. Сто­лыпин обращает внимание на то, что «при вычислении лиц, бросивших землю, выхо­дивших из нее, оставивших участки, которых в России 82 тысячи» А. С. Стишинский «забыл упомянуть о том, что в числе их находятся в большом числе и переселенцы, ко­торые не могут считаться оставившими землю» [57, с. 258]. Полемику, возникшую со Стишинским как защитником семейной собственности, Столыпин завершает в этот лень следующим образом:

«У меня остается и еще одно недоумение. По словам А. С. Стишинского, его по­правка не дает соучастникам во владении права голоса при отчуждении участка. Но мне кажется, что тогда поправка эта теряет всякое значение. Она является не только беспо­лезной, но и вредной, так как несомненно введет в смущение целый ряд лиц. Ни один но­тариус не решится произвести продажу и совершить акт на отчуждение участка по заяв­лению лишь домохозяина, раз в коренном акте владения землей он значится собственни­ком наравне с другими соучастниками той же собственности» [57, с. 259].

На следующий день 27 марта прения о поправках к закону 9 ноября в Государ­ственном Советепродолжаются. От сторонников новой поправки выступает снова А. С.


Стишинский. Категорически возражая против нее, глава правительства говорит, что та­ким образом устанавливаются «совершенно новые гражданские нормы», что «поправка может создать у крестьянства убеждение, что домохозяин, переставший быть распоряди­телем участка, перестает быть и собственником этого участка», что нарушает представ­ление о справедливости и приводит к «гражданской смерти домохозяина» [57, с. 259].

Это, а также другое дополнение, сделанное П. А. Столыпиным в тот же день в связи с выступлениями в Государственном Совете сенаторов В. П. Энгельгардта и Н. А. Хвостова, касавшимися прав домохозяев, свидетельствуют о самом пристальном внима­нии премьер-министра к крестьянской семейной собственности как одной из важней­ших сторон земельного вопроса. Как следует из сообщений прессы, следившей за прени­ями в Госсовете, поправки и дополнения, сторонниками которых выступили члены Гос­совета Стишинский, Энгельгардт, Хвостов, Олсуфьев, Оболенский, Корвин-Милевский, Витте, большинством голосов были отклонены.

Ставка Столыпина на сильного хозяина очень скоро оправдала себя. Могучий российский корабль разворачивался по новому курсу. В дело государственной важности включались низы — русские земледельцы, почувствовавшие заботу, долгожданную хозяй­скую опеку правительства. Здесь уместно привести слова ближайшего помощника пре­мьер-министра — С. Е. Крыжановского о Столыпине, который «первым сумел найти опору не только в силе власти, но и в мнении страны, увидевшей в нем устроителя жизни и защит­ника от смуты. В лице его впервые предстал перед обществом вместо привычного типа ми­нистра-бюрократа, плывущего по течению в погоне за собственным благом, новый герои­ческий образ вождя, двигающего жизнь и увлекающего ее за собой...» [32, с. 43—44]

31 МАРТА 1910 ГОДАпремьер-министр, отвечая в Государственной Думе на за­явление тридцати двух ее членов, выступает с речью о прерогативах правительства в де­ле организации Вооруженных Сил. В ней он прежде всего проясняет принципиальный момент, который свидетельствует о неприемлемости, неправомочности запроса «<...> вследствие несоответствия его сущности самой природе запросов, как их понима­ет наше законодательство. Акт 24 августа (1909 года) не есть действие министра или под­ведомственных ему учреждений, о котором говорит ст. 58 Учреждения Государственной думы. Это акт руководительства Верховной власти по отношению к своему правительст­ву, это есть не распоряжение властей, подлежащих контролю Государственной думы, а выражение воли Государя Императора, последовавшее в порядке верховного управле­ния на точном основании ст. 11 Основных законов» [57, с. 261].

После этого существенного разъяснения П. А. Столыпин опровергает упреки оппозиции в том, что правительство стремится к постоянному «преуменьшению прав Го­сударственной думы, следуя своей постоянной реакционной политике...». В подтвержде­ние того, что меры правительства верны и ведут, с одной стороны, к усмирению револю­ционной стихии, с другой — к смягчению действий властей, он говорит, что «за послед­нее трехлетие правительство сочло возможным смягчить или отменить исключительное положение в 130 различных местностях, а между тем еще недавно мы слышали здесь уп­рек, что правительство не может управлять иначе, как посредством исключительных по­ложений. Административная высылка, мера временная, мера обоюдоострая применяет­ся все реже и реже. В 1908 году этой ссылке подверглось 10 060 человек, а в 1909 году — 1991 человек, то есть в пять раз меньше, чем прежде. Обязательные постановления там, где это возможно, ослабляются, и за последнее трехлетие, точно так же, вследствие их неправильности их отменено было 386» [57, с. 263].

Опровергая несправедливость упреков, вместе с тем он вновь выказывает твер­дость прежней позиции:


 

 

«Я не могу при этом открыто не заявить, что там, где революционная буря еще не затихла, там, где еще с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагом социальной революции грабят мирных жителей, там, конечно, прави­тельство силой удерживает и удержит порядок, не обращая внимания на крики о ре­акции, но, г.г., равнодействующая жизни показывает, что Россия сошла уже с мерт­вой точки(Г. С), и я надеюсь, что по мере отмирания нашей смуты будут отпадать и стеснения в пользовании обществом предоставленными ему правами; я надеюсь, что и печать, и общества, и союзы, которые в недавние тяжкие дни были еще зажигательными нитями для бенгальских огней революции, постепенно будут вдвигаться в нормы посто­янного закона и Правительство это делает не для того, чтобы подыгрывать под какое-ли­бо настроение, не для того, чтобы купить кого-либо этим, не для того, чтобы уничтожить партийное или так называемое общественное недовольство. После горечи перенесен­ных испытаний Россия естественно не может не быть недовольной; она недовольна не только Правительством, но и Государственной Думой, и Государственным Советом, не­довольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия не­довольна собою. Недовольство это пройдет, когда выйдет из смутных очертаний, когда обрисуется и укрепится государственное самосознание, когда Россия почувст­вует себя снова Россией(Г. С.)» [57, с. 263—264].

Убеждая депутатов в необходимости подчинения армии власти Монарха и ог­раждения ее от политики, П. А. Столыпин говорил:

«История последних лет показывает, что армию нашу не могла подточить ржав­чина революции, что материальные ее запасы восполняются, что дух ее прекрасен, а я думаю — и несокрушим, потому что это дух народа, но история революции, история па­дения государств учит, что армия приходит в расстройство тогда, когда перестает быть единой, единой в повиновении одной безапелляционной, священной волеГ. С). Введите в этот принцип яд сомнения, внушите нашей армии хотя бы обрывок мыслей, о том, что устройство ее зависит от коллективной воли, и мощь ее уже переста­нет покоиться на единственно неизменяемой, соединяющей нашу армию силе — на вла­сти Верховной» [57, с. 265].

Призывая собравшихся оставить губительные для армии споры о правах Госу­дарственной Думы в области устройства Вооруженных Сил, премьер-министр вынужден был снова вернуться к нашумевшему делу о штатах Морского Генерального штаба. На­помнив о «Правилах 24 августа», прерогативах монарха и правительства в вопросах во­енного строительства и выставив напоказ механизм интриги запроса членов Госдумы, премьер заключил свое выступление так:

«Вышеизложенное опрокидывает, я думаю, не только правильность построения самого запроса, но и правильность построения заблудшей мысли, пытавшейся внести раз­лад в согласованную работу высших государственных органов в деле управления военной мощи России. Я знаю, что многие хотели бы поставить этот вопрос иначе: желательно возбудить спор из-за прав, спор для нашей армии губительный; желательно доказать, что правилами были нарушены права Государственной Думы, что необходима борьба с Пра­вительством и что эта борьба, быть может, более важна, чем возможная в будущем воору­женная борьба за судьбы России... Я уверен, что и Государственная дума с силою отбросит запрос 32 своих членов, предсказав этим, что в деле защиты России мы все же должны соединить, согласовать свои усилия, свои обязанности и свои права для поддержания одного исторического высшего права России — быть сильной(Г. С)» [57, с. 269].

ИЗ РАЗЛИЧНЫХ ДОКУМЕНТОВследует, что весна 1910 года была для Сто­лыпина очень тревожной: в борьбе против него снова объединялись разные силы. По


свидетельству председателя партии «октябристов» А. И. Гучкова, у Столыпина к тому времени «народился новый враг» — все прямо или косвенно затронутые сенаторскими ревизиями, изобличенные в хищничестве. Как говорил Гучков, в этот период «всколых­нулось все темное царство взяточников, казнокрадов»...

Упомянутый выше вопрос о морских штатах сильно пошатнул положение пре­мьер-министра, который не скрывал своего пессимизма, однако и в эту трудную пору от­крытого и скрытного противостояния и сплочения оппозиции, явных и тайных интриг не оставлял своего поста.

Ситуация обострялась тем, что один из его ближайших сотрудников генерал П. Г. Курлов оказался в числе тех, на кого Столыпин положиться не мог. О неблагонадеж­ности командира Отдельного корпуса жандармов Курлова еще ранее предупреждали Столыпина его старшая дочь Мария вместе с супругом, располагавшие секретной инфор­мацией российского консульства в Германии. Однако, тогда, год назад, Петр Аркадьевич не придал этому особого значения, ответив:

«Да, Курлов единственный из товарищей министров, назначенный ко мне не по моему выбору; у меня к нему сердце не лежит, и я отлично знаю о его поведении, но мне кажется, что за последнее время он, узнав меня, становится мне более предан» [4].

Похоже, Столыпин поначалу заблуждался относительно преданности и порядоч­ности генерала Курлова. А шеф жандармов времени попусту не терял и укреплял свое по­ложение при дворе. Ходили слухи, что помимо разных сановников и офицерских чинов, продвижению которых Петр Аркадьевич мешал, в друзьях у Курлова были Распутин и Бадмаев, приблизившие его к молодой императрице. Александра Федоровна, говорят, даже за­ступилась за генерала, который развелся с женой из-за супруги своего подчиненного, при­чем при обстоятельствах, которые не делали чести Курлову. Царь его также простил.

Однако в обществе говорили, что новая женитьба на молодой алчной на рос­кошь женщине загоняла генерала в долги, заставляя использовать служебные средства из секретного фонда. До Столыпина эти слухи доходили не раз. По некоторым свидетельст­вам в конце концов он решил получить подтверждения слухам, чтобы затем устроить ре­визию кассы секретного фонда.

Казнокрадов глава правительства не терпел. Говорят, не пощадил даже отве­чавшего за хлебозаготовки товарища министра Гурко, с которым был в хороших отноше­ниях. Проворовавшегося чиновника не стал прикрывать, а отдал под суд. Под нажимом Столыпина на царя и московский градоначальник «Рейнбот был осужден за казнокрадст­во на четыре года» [11, с. 31]. Ревизии, затеянные Столыпиным, довели одних держав­ных воров до тюрьмы, других заставили затаиться. Надо ли говорить, что крутыми мера­ми он наживал себе массу сильных врагов.

Начальник личной царской охраны полковник Спиридович, дворцовый комен­дант Дедюлин отбирали документы из досье на Столыпиных, которое было заведено по сложившимся в государстве порядкам давно. Здесь были и переписка отца премьера Ар­кадия Дмитриевича Столыпина с Фетом и Львом Толстым, и письма родни со смелыми взглядами на крестьянский вопрос и воззрениями на положение в Западном крае. При перлюстрации подбирались разные письма, представляющие в невыгодном свете поли­тику первого министра страны. В деле оказалась даже фраза, брошенная якобы как-то Петром Аркадьевичем за игрой в карты в Английском клубе: «Я как лакей. В любой мо­мент государь может прогнать меня» [11, с. 286]. Папка с этими документами по первое-требованию должна была лечь на стол государя, который под влиянием супруги, при­дворных клеветников все больше охладевал к премьер-министру страны.

Драматическое положение Столыпина в этот период проясняется по информа­ции из разных источников, в том числе дневника вышеупомянутого Льва Тихомирова.


раскаявшегося бунтаря, вставшего на путь государственной службы и, благодаря премье­ру, занявшего должность редактора «Московских ведомостей». Записки этого чрезвы­чайно способного и просвещенного человека, наполненные то злобными нападками на своего благодетеля и оскорблениями в адрес его, то раскаянием, при постоянном расче­те на помощь Столыпина, открывают чрезвычайно сложную атмосферу в литературной среде. Боготворивший Александра III, презирающий его преемника — «русского интел­лигента», «либерального», «слабосильного, рыхлого, «прекраснодушного» типа», Тихо­миров, сознавая значение Столыпина и возлагая надежды на реформатора, вместе с тем помещает «антистолыпинские статьи», о которых сам крайне низкого мнения,— статьи, призывающие «разрушить всю политику Столыпина, и может его взорвать»... Для пони­мания психологии этого крайне противоречивого исторического персонажа полезна следующая авторская ремарка, касающаяся Столыпина: «Разве именно полное бессилие статьи может его успокоить и заставить ограничиться словами: „Не ожидал я, чтобы Ти­хомиров был таким идиотом"...» [104, с. 72]

Характерна реакция на публикацию самого главы правительства, которого сно­ва «ударили в спину». Он ограничивается тем, что присылает редактору пометку, в кото­рой дана оценка статьи Гофштетера: «Возмутительно помещение такой статьи в „Мос­ковских ведомостях". П. Столыпин. 10 апреля» [104, с. 172] и оставляет Льва Тихомиро­ва в покое наедине с его совестью...

Диалог Столыпина и Тихомирова своим значением выходит далеко за пределы обыкновенного историографического исследования: в отношениях этих людей, в кипя­щих меж ними страстях ощущается трагизм времени, когда Столыпин вынужден был дей­ствовать наперекор потенциальным союзникам, увлеченным тактическими задачами, за которыми забывались, уходили на второй план более важные стратегические цели. Меж­ду тем умонастроения этих людей, оказавшихся в пучине раздоров, следует принять в расчет, чтобы лучше понимать настоящее положение главного министра страны, вынуж­денного искать новых союзников, и обстоятельства, в которых люди, некогда возвышен­ные Столыпиным, теряли веру в него и надежды на перемены к лучшему. В этом смысле примечательны и характерны следующие записи Льва Тихомирова, пропитанного разо­чарованием, скепсисом и крайне удрученного смертью старых друзей:

«12 апреля 1910. ...Все недовольны. Эти „правые" — дураки. С ними все дальше расхожусь. Ни одного поддерживающего министра. Царь — „разочаровался"... Но и я со своей стороны во всех них разочаровался, так что делать с ними мне нечего <...>.

18 июня 1910. ...Царя нет, и никто его не хочет, да и сам он не верит ни в себя, ни в свое дело, и притом не хочет ничего делать. Вероятно, чувствовать себя в бездейст­вии скорее приятно. Вероятно, совесть немножко тревожит, да что совесть! Зато нахо­дит себя безопасным, в чем, вероятно, жестоко ошибается.

Церковь... Да и она падает. Вера-то исчезает. Пожалуй, и вправду песенка старой церкви спета. Положение иерархов сходно с положением царя <...>.

Народ русский!.. Да и он уже потерял прежнюю душу, прежние чувства...

А я — ни такому новому народу, ни конституции не хочу служить, да и не могу. Мне это не интересно. Я нахожу глупой „новую" Россию... Это не Россия, а что-то иное» Л04, с. 173-174].

«19 июля. ...Я не люблю своей молодости: она полна порывов испорченного сердца, полна нечистоты, полна глупой гордости ума, сознающего свою силу, но недораз­вившегося ни до действительной силы мышлений, ни до самостоятельности... Я начи­наю любить свою жизнь только с той эпохи (последние годы Парижа), когда я дозрел до освобождения (хотя бы постепенного) от этой ненужной „la hauteur du siecle", стал пони­мать законы жизни, стал искать и бога... И господь, как будто в помощь мне, послал Александра


III,показал, что такое православный царь... Ведь и в личности его не много ярко талантливого, и не сделал многого, что бы должен был сделать гений... Ведь эти нынеш­ние мерзавцы все переврут в истории, все исказят, оклевещут, скроют...

Промелькнуло царствование Александра III.Началось новое царствование. Нельзя придумать ничего более противоположного! Он просто с первого дня начал, не имея даже и подозрения об этом, полный развал всего, всех основ дела отца своего и, ко­нечно, даже не понимал этого, т. е., значит, не понимал, в чем сущность царствования от­ца. С новым царствованием на престол взошел „русский интеллигент", не революцион­ного, конечно, типа, а „либерального", слабосильного, рыхлого, „прекраснодушного" ти­па, абсолютно не понимающего действительных законов жизни. Наступила не действи­тельная жизнь, а детская нравоучительная повесть на тему доброты, гуманности, миро­любия и воображаемого „просвещения", с полным незнанием, что такое просвещение...

И этот гнусный сифилитик душой и телом, этот тип мерзейшего интеллигента, не помнящего духовного родства,— Витте, как отвратительнейший из бесов, возвысился, властвовал, насиловал Россию своим чиновничьим, растлевающим либерализмом и был, как он сам выражался, „престолоначальником"...

Боже мой, сколько ты послал испытаний и страданий, и безнадежности всем, чающим служить твоему делу!» [105, с. 174—176]

ГОД СПУСТЯпремьер снова поднимает в верхней палате вопрос о Западном крае, крайне болезненный не только для польской аристократии, но и всего дворянства России, традиционно стоявшего против преобразований, лишавших его привилегий. Вы­сказывались и другие соображения, свидетельствующие о крайней сложности этого дела. Например, в мартовской статье «Нового времени» М. Меньшиков пишет «о полученном им из Вильны протесте от местных русских общественных деятелей против предполагае­мого соглашения национальной фракции с октябристами относительно правительствен­ного проекта о введении земства в западных губерниях. В протесте отмечается „остающе­еся до сих пор враждебное настроение польских помещиков к России и русской государ­ственности", при котором „введение земства будет сигналом не к умиротворению края, а к страшному, небывалому обострению национальной розни"». Возражения были высказа­ны и против «„религиозных курий", вместо желательных национальных, без которых за русскими земскими гласными не будет обеспечено большинство, кроме того, протест вы­ражал пожелание, чтобы в составе „третьего элемента" служащих из земств, если оно бу­дет все-таки введено, было наименьшее количество поляков» [131, Д. 85].

Интересны отзвуки этого спора — на полях документов департамента МВД: Сто­лыпин пишет Гурлянду, что Меньшиков «нагло все перепутал. Надо его перепроверять» [131, Д. 85].

7 мая 1910 года Председатель Совета Министров выступает вГосударственной Думе с речью по поводу законопроекта о распространении Земского положения 1890 года на девять губерний Западного края. Докладчик привел две точки зрения, «два течения мыс­ли» по коренному вопросу о способах земских выборов — польских уроженцев Западных гу­берний и российской оппозиции, стоявших за пропорциональное представительство и правительства, обеспокоенного необходимостью защиты «русских государственных на­чал» от «напора многочисленных местных влияний и вожделений» и признававшего «не­обходимость подчинения земской идеи идее государственной» [57, с. 271—272].

Обратившись к сложной истории этого вопроса, дав оценку его государствен­ной перспективе, П. А. Столыпин высказался, во-первых, в пользу разграничения поль­ского и русского элемента во время земских выборов; во-вторых — установления процен­тного отношения русских и польских гласных, «не только фиксировав их имущественное


положение, но и запечатлев исторически сложившееся соотношение этих сил»; в-третьих — в пользу учета в будущем земстве исторической роли и значения православ­ного духовенства и, наконец, предложил «дать известное ограждение правам русского элемента в будущих земских учреждениях» [57, с. 273].

Примечательно, что от лица правительства Столыпин высказался за отсрочку введения земства в трех губерниях Виленского генерал-губернаторства (хорошо знако­мого ему по прежней службе.— Г. С), где русская недвижимая собственность была очень мала, с одновременным введением земства в остальных 6-ти губерниях, в которых, по его мнению, было «достаточно элементов для свободной земской самодеятельности, при од­новременном сохранении и интересов государственности» [57, с. 273].

В этом принципиальном месте своего выступления премьер-министр обрисо­вал перспективу:

«<...> будьте справедливы и отдайте себе отчет, рассудите беспристрастно, как отзовется на населении передача всех местных учреждений в руки местного населения. Ведь сразу, как в театре при перемене декорации, все в крае изменится, все будет переда­но в польские руки, земский персонал будет заменен персоналом польским, пойдет поль­ский говор. В Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях, где с 1863 г. ведь отвык­ли от польских порядков, огорошенный обыватель сразу даже не разберется, не поймет, что случилось, но потом очень скоро он твердо уразумеет, что это означает, что край перешел в область тяготения Царства польского, что Правительство не могло удержать его в своих руках, вследствие ли своей материальной слабости, или отсутствия государствен­ного смысла. (Голос справа: браво, браво!)» [57, с. 274—275].

Развивая далее свою мысль, глава правительства обстоятельно изложил также аргументы в пользу предложенных выше мер, напомнив о метаморфозах в русско-поль­ских отношениях, вынуждающих русскую власть быть твердой и бдительной:

«Я прохожу мимо общих государственных мероприятий, которые приняты бы­ли этими Государями и которые привели край к прежнему положению. Но позвольте ос­тановить ваше внимание на том доверии, которое было оказано местным, хозяйским, так сказать, земским течением края. Русские люди, которые были поселены в крае, были опять выселены: был восстановлен опять литовский статус, были восстановлены сейми­ки, которые выбирали маршалков, судей и всех служилых людей. Но то, что в великодуш­ных помыслах названных Государей было актом справедливости, наделе оказалось поли­тическим соблазном. Облегчали польской интеллигенции возможность политической борьбы и думали, что, в благодарность за это, она от этой борьбы откажется!

Немудрено, господа, что Императора Александра I ждали крупные разочарова­ния. И, действительно, скоро весь край принял польский облик. Как яркий пример, я приведу вам превращение старой православной метрополитенской церкви в анатомиче­ский театр при польском виленском университете. К концу царствования Императора Александра I весь край был покрыт тайными обществами. Везде гнездились заговоры, в воздухе носилась гроза, которая и разразилась, после смерти Александра, в 1831 г. пер­вым вооруженным восстанием.


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 10; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.034 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты