Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В АВГУСТЕ 1911 ГОДАблагодаря содействию главы правительства П. А. Сто­лыпина в Москве состоялся первый общеземский съезд по народному образованию. 8 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

В годовщину смерти Столыпина этот вопрос в своем очерке «Высший подвиг» заостряет Александр Аксаков: «Кто бы ни был подлый убийца — революционер ли, про­дававший с юношеских лет своих товарищей и в то же время активно участвовавший в революционной работе, или же изобличенный охранник, под страхом смерти взявший на себя позорную роль палача,— рука его во всяком случае могла быть направлена толь­ко врагами единой, мощной и славной России, врагами ее развития на благо народное и на страх ее врагам. Как это было 30 лет назад, так и сейчас, руку убийцы направили со­циалисты-революционеры, народовольцы-террористы или максималисты,— название безразлично,— зовущие себя друзьями народа, а в действительности вернейшие слуги всех врагов Русской Земли. Как тридцать лет назад, так и сейчас этими ложными друзь­ями было совершено великое насилие над целым русским народом, сделана над ним ве­личайшая насмешка и нанесено ему тяжкое оскорбление: нагло отнят у него великий гражданин, кормчий русского корабля, самый любимый и всенародно известный чело­век в России.

Незначительная по численности кучка людей, кучка позорных ничтожеств, преданных безумным фантазиям, убогих мыслью, среди которых, как выяснилось в по­следнее время, к тому же кишат, перепутываясь в своих ролях, изменники революции, продающие ее агентам полиции и охране, и раскаявшиеся охранники, выдающие


полицейские тайны революционерам. Ужас и обида последнего преступления в том, что, по­сягая на главу правительства, эта презренная кучка осмелилась выступать вершителем су­деб великого народа.

Конечно, эта кучка негодяев была бы бессильна даже для таких жалких дел, как убийство из-за угла, если б она не находила преступной среды, питающей ее и укрепляю­щей дрожащие руки этих вырожденцев, направляющих браунинги.

Преступная среда эта — все исконные враги русской государственности, кото­рым нужен развал России. Не менее зловредна и среда теоретиков, с иноземными поли­тическими идеалами, с холодными ко всему русскому сердцами, если и друзей свободы, то только свободы инородческой, боящихся пуще огня русской силы, которые, как про­говорился один из их лидеров, в годину японской войны не знали, „желать ли им побед нашей армии"» [1, с. 74].



Известна расхожая мысль о том, что время открывает любые тайны, но 90 ми­нувших лет ни на шаг не приблизили нас к ответу. А между тем, возможно, он таится в до­гадках самых разных людей, пытавшихся добраться до сути. И поскольку прямой ответ получить ныне нельзя, естественным и логичным вопросом «кому это выгодно?» снова очертим круг подозреваемых лиц, организаций и сил.

Итак, самый вероятный заказчик — те революционные силы, в которых дли­тельное время имел связи убийца, с которыми пустился в опасную авантюру, и, запу­тавшись в ней, вынужден был искупить вину собственной кровью. Тот факт, что соци­ал-демократы, анархисты или другие антимонархические силы не взяли на себя ответ­ственности за убийство, как и то, что Богров отрицал свою принадлежность к какой-либо организации, особого значения не имеет: в той ситуации это было для него слиш­ком опасно: заговор всегда усугубляет вину и делает более суровой расплату. Вместе с тем можно допустить, что помимо причины для покушения (безвыходность положе­ния Д. Богрова), убийца имел и весомый повод к выстрелу именно в премьер-минист­ра Столыпина. При «богатом выборе», предоставленном Богрову на киевских торже­ствах, внести коррекцию в его устремления вполне мог оставшийся в тени персонаж. Например, Троцкий, сведения о появлении которого в Киеве накануне убийства про­сочились в печать.



О другой набирающей влияние силе также было сказано выше. Известному в эмигрантском кругу Ульянову-Ленину в исследуемый нами период (до 1911 года) принад­лежит весомая фраза: «Революционной ситуации больше нет». Такая жесткая констата­ция факта, отражающая реальное положение дел, закрывала главе российских большеви­ков перспективу и грозила навсегда оставить его в забытьи. Столыпинская охранка пара­лизовала действия революционеров в России, агентура проникала даже в заповедное за­рубежье. До мировой войны было еще далеко: Столыпин не дал бы втравить в нее еще не совсем окрепшее государство, к тому же монархи стран потенциальных противников признавали политическую мудрость премьера, и его государственный авторитет не­сколько остужал всякие страсти. Стоит ли говорить о том, что при живом Столыпине Ле­нин, сведения о личной смелости и мужестве которого были, мягко говоря, преувеличе­ны, никогда не решился бы приехать в Россию? В такой крайне невыгодной ситуации знакомство с ловким псевдонимом Валентиновым-Вольским, который в свою очередь мог оказать влияние на своего двоюродного брата Богрова, сулило Ленину немалые шан­сы свалить своего врага № 1, благодаря которому мог продлить и укрепить свою власть нерешительный самодержец. Таким образом, упомянутую выше связку Ленин — Валенти­нов — Богров стоит принять в расчет.

Сразу после покушения на Столыпина, совершенного евреем Богровым, воз­ник стихийный протест с остро выраженным антисемитским окрасом. Под угрозой погромов




еврейство Киева осадило вокзалы, и только решительностью властей, полиции, армии удалось обуздать страсти с обеих сторон. Однако версия о «еврейском сговоре» продолжает существовать и поныне, ее допускал и известный публицист, политический деятель В. Шульгин, который опубликовал свои неосторожные мысли. Аргументы про­тивников «еврейского следа», которые убеждали, что выстрел Богрова мог вызвать наци­ональную рознь и погромы, а потому не мог быть организован еврейством, опроверга­лись доводами о том, что стоявшей за организаторами или заказчиками могущественной «интернациональной» верхушке судьба рядового национального меньшинства была без­различна.

Но не стоит забывать, что у Столыпина было немало врагов и с противополож­ного фронта — врагов, о которых достаточно сказано выше. Крайние правые давно подо­зревали реформатора в смертном грехе — измене православной вере и самодержавному строю, сговоре с вражеским станом. Говорилось даже о том, что его знаменитое «Не за­пугаете!» было обращено не столько к «левым», сколько к «правым», то есть монархиче­ским силам. Давление справа крепло и набирало силу, после того как революция была Столыпиным остановлена и ее силы иссякли. Причем оппозиция имела в своих рядах влиятельных и знатных особ, имевших прямой доступ в семью государя и образовавших против Столыпина сильную фронду. Здесь сплотились самые разные люди, выказавшие, несмотря на прежние расхождения, удивительную солидарность в борьбе против пре­мьера в Госдуме, Госсовете и дворцовых интригах. И посмертные речи «правых» мало что меняют по сути, а отношение их к Столыпину после кончины последнего не искупа­ют вины перед ним.

Особая категория лиц, тесно связанных с первой,— российские державные каз­нокрады — то самое «темное царство», напуганное затеянной главой кабинета министров -грозным циклом сенаторских ревизий». По разным свидетельствам, в этом ряду особое место занял жандармский генерал Курлов, назначенный помимо воли Столыпина его по­мощником по МВД. Доказательств и прямых улик причастности Курлова к убийству пат-рона обнаружить не удалось, хотя косвенных улик, видимо, было немало. Возможно, са­мые существенные документы, проливающие свет на слабости генерала, людскою мол­вой давно наделенного славой повесы и казнокрада, пропали сразу после смерти Столы­пина, в служебном кабинете питерской резиденции которого и даже в усадьбе в Колно-берже были изъяты многие документы. И нелепо искать ответы в переизданных в Совет­ской России эмигрантских воспоминаниях генерала, который уделил роковому эпизоду, потрясшему жизнь всей страны, всего несколько строк. Имевшийся в распоряжении Столыпина таинственный документ о растратах Курлова мог действительно существо­вать, но вряд он когда-нибудь сможет появиться на свет.

Таким образом, во всей истории о возможной причастности жандармского ге­нерала Курлова к смерти Столыпина остается, по сути, лишь один впечатляющий до-зод, только одна серьезная улика: как уже говорилось, секретный агент Богров получил билет в театр не благодаря, а вопреки инструкциям для охранных отделений страны. Впрочем, получил не от генерала Курлова, а от начальника киевской охранки Кулябко, который, как уже говорилось, изменил свои первоначальные показания и принял всю вину на себя.

В нашу задачу не входит капитальное расследование причастия группы Кур­лова — Веригина — Спиридовича — Кулябко к убийству Столыпина. Однако стоит ска­зать, что помимо официального следствия эта чрезвычайно сложная тема стала пред­метом пристального внимания самых разных историков и публицистов в дореволюци­онный, советский и постсоветский период. И здесь, прежде всего, заслуживают вни­мания версии о спланированном покушении на премьера — сговоре, в центре которого


стоял погрязший в финансовых авантюрах Курлов, давно искавший подходящего случая. Гипотеза о том, что Богров стал лишь исполнителем замышленного убийства, высказывалась не раз*.

В некоторых версиях удачно сведены воедино всевозможные разрозненные ра­нее факты, улики, размышления, догадки и слухи, представляющие довольно достовер­ную картину этого чудовищного убийства. Например, в мемуарной литературе давно блуждала информация о предполагаемых соучастниках Д. Богрова, которые после его выстрелов должны были погасить свет в театре. Этим, кстати, объяснялась решимость двойного агента, которому в суматохе оставался шанс на спасение. В ткань предлагаемых версий удачно вплетены другие факты и аргументы: от растрат генерала Курлова до по­дозрительных связей Кулябко, а также Богрова.

В разных источниках блуждает также версия о таинственном ночном посеще­нии раненого Столыпина неким доктором Г., который, «отослав под каким-то предлогом находившегося в комнате врача, остался с больным в течение трех-четырех минут наеди­не» [11, с. 334].

Примечательно, что эти версии не исключали другого: возможно, наряду с «квартетом» Курлова к убийству премьера Богрова склоняли другие люди и обстоятельст­ва. Поспешная казнь исполнителя, несмотря на все последующие открытия и новые фак­ты, вероятно, навсегда исключила возможность окончательно прояснить этот вопрос.

Ясно одно: к смерти Столыпина стремились самые разные силы, и в этом зага­дочном деле сплелись интересы его явных и тайных врагов изо всех лагерей. Крайности в отношении премьера сходились, и в такой атмосфере смерть бродила за ним по пятам, выжидая удобного момента...

Незадачливый лидер кадетов Милюков, отрешившийся в эмиграции почти от всех своих политических взглядов, вводит в круг подозреваемых лиц даже Императора Николая II вместе с его окружением. Переходя в своих мемуарах в столь щепетильном вопросе на эзопов язык, он употребляет вескую фразу: «Призванный спасти Россию от революции, он (Столыпин.— Г. С.) кончил ролью русского Фомы Бекета» [35, с. 80—81]. Тем самым он намекает, что верный Самодержцу премьер, подобно английскому канцле­ру, пал от рук преданных Николаю II людей после неосторожных фраз, сказанных Ца­рем, заслоненным славой Столыпина. Может, с мнением просвещенного Милюкова трудно согласиться по сути, но еще труднее его начисто опровергнуть. Вне сомнения. Николая II раздражала популярность Столыпина, о чем впоследствии писали самые раз­ные люди. Чаще всего ссылаются на воспоминания Коковцова, которому царь в спешном порядке передает пост главы правительства российской державы: «„Ваше Император­ское Величество, покойный Петр Аркадьевич не заслонял вас, он умер за вас". Царь го­ворит с упрямством: „Он заслонял меня. Мне надоело читать каждый день в газетах „Председатель Совета Министров, Председатель Совета Министров!"» [11, с. 445].

Это чувство ущемленного самолюбия постоянно будировало корыстное окру­жение Самодержца, пустившее в ход интригу об ущемлении «верховных прерогатив». Чу­довищно предположить, что Царь мог личным наказом вдохновить кого-то на убийство премьера, однако ревнивое отношение Николая II к Столыпину не могло пройти незаме­ченным для приближенных особ. Это вполне могло стать основой всяких инсинуаций против него, которые привели, в конце концов, к изоляции и прилюдному унижению, ос­тавлению на киевских торжествах без охраны и трагической развязке в театре.

 

*Наиболее обстоятельно этот вопрос исследован в книге В. Джанибекяна «Тайна гибели Столы-пина», в которой наряду с известными ранее фактами приведены недоступные широкому кру­еведения из таинственного досье.


Нельзя умолчать еще об одной версии, которая в разных вариациях давно бу­доражит умы. Речь о причастности масонов к смерти премьера — теме, которую до сих пор обходят молчаньем большинство ученых умов. Не ставя особой целью исследова­ние этого взгляда, не располагая на сей счет никакими серьезными фактами, ограни­чимся лишь публикацией зарубежного соотечественника, историка, заключившего этот вопрос в разумные рамки личной догадки. Приведенная далее (приложение № 8) без купюр статья, опубликованная в зарубежной газете «Русская жизнь», привлекает внимание еще потому, что, как уже указывалось выше, деятельностью масонов интере­совался и царь, и Столыпин. По некоторым сведениям полиция проводила наблюдение за масонскими ложами, интересуясь связью «братьев» России и Франции. С этой целью в 1910 году Департамент полиции командировал в Париж коллежского асессора Алек­сеева. Примечательно, что приведенное ниже донесение Алексеева было предоставле­но Курловым императору, чтобы направить внимание влиятельных кругов и Царя на масонский след:

«От лиц, стоящих близко к здешним масонским кружкам, удалось услышать, что покушение на г-на председателя Совета Министров находится в некоторой связи с плана­ми масонских руководителей... Уже с некоторых пор к г-ну председателю Совета Мини­стров делались осторожные, замаскированные подходы, имеющие склонить его высоко­превосходительство на сторону могучего сообщества. Само собой разумеется, попытки эти проводились с присущей масонству таинственностью и не могли возбудить со сторо­ны г-на председателя никаких подозрений... Масоны повели атаку и на другой фронт, ста­раясь заручиться поддержкой какого-либо крупного сановного лица. Таким лицом, гово-эят, оказался П. Н. Дурново, который сделался будто бы их покровителем в России, быть может, имея на это свои цели. Когда масоны убедились, что у них есть такая заручка, они уже начали смотреть на председателя Совета Министров как на лицо, могущее им слу­жить скорее препятствием... Масоны были обеспокоены тем обстоятельством, что у вла­сти стоял г-н председатель Совета Министров. В печати проскользнула однажды статья, заявляющая, что его высокопревосходительство находится „под влиянием масонов, дей­ствующих на него через его брата А. Столыпина" (Гроза. № 153; Русская Правда. № 13)... За границей же на премьер-министра смотрят как на лицо, которое не пожелает прине-:ти масонству ни пользу, ни вред. Это последнее убеждение побудило руководителей ма­сонства прийти к заключению, что г-н председатель Совета Министров является для со­юза лицом „бесполезным" и, следовательно, в настоящее время, когда масонство собира­ется нажать в России все свои пружины,— даже вредным для целей масонства... Масоны ожидали в июле месяце каких-то событий. Тайные парижские руководители не сообща­ли о том, в каком именно виде события эти выльются, и только теперь, по совершении факта, здешние масоны припоминают о кое-каких слабых намеках на г-на председателя Совета Министров, политикой которого верховный масонский совет был недоволен. Го­ворят, что руководители масонства... подтолкнули исполнение того плана, который был только в зародыше. Чисто „техническая" сторона преступления и кое-какие детали обста­новки, при которой возможно было совершить покушение, была подготовлена через ма-:онов. При теперешней постановке этого дела (охраны) покушение возможно лишь при посредстве масонских сил, без помощи которых ни один революционный комитет не сможет ничего привести в исполнение» [39, т. II, с. 185—186].

Вместе с тем многие исследователи сходятся на мысли о том, что Богров пошел на убийство для самореабилитации. Страх перед позорным разоблачением, глубокий ду­шевный разлад, крушение прежних иллюзий, унизительная роль полуразоблаченного агента подтолкнули эгоцентричного человека с болезненным самолюбием и повышен­ной самооценкой к трагическому финалу. Богров сознавал, что прежние связи, долги и


грехи уже никогда не позволят ему сохранить независимость, вести достойную жизнь. За­писка, оставленная дома перед драмой в театре, подтверждает такой душевный настрой:

«Я иначе не могу, и вы сами знаете, что вот два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, и если бы я даже сделал хорошую карь­еру, я все равно кончил бы тем, чем теперь кончаю» [57, с. 197].

Эффектной концовкой Богров рассчитывал перечеркнуть позорные страницы своей биографии и вписать свое имя в историю. Можно сказать, что последнее в некото­рой степени ему удалось.

Итак, по меньшей мере, восемь версий убийства Столыпина. Трудно рассчиты­вать на то, что со временем какая-то из них станет официальной, хотя вполне можно предположить, что на свет преднамеренно или случайно выплывут новые факты, прояс­няющие или, наоборот, искажающие истинное положение дел. И, может быть, самое ра­зумное в нашем нынешнем положении — отступиться от самой притягательной версии, чтобы не плодить новых ошибок, чтобы принять условно модель, включающую все пред­положения и догадки. Как нелепо винить в Октябрьской революции (или перевороте) только большевиков: «Виноваты все!»...— так же опрометчиво считать виновником смер­ти только Ленина или масонов, казнокрадов или Царя. Обстоятельства последних лет жизни премьер-министра П. А. Столыпина позволяют сделать вывод о том, что в борьбе против него сходились самые крайние силы, явно и тайно, прямыми действиями или без­действием приближая его трагическую кончину.

На переломе веков и тысячелетий, в новую российскую смуту всем, кому небез­различно будущее России, кто искренне тревожится за нее, следует вынести из истории восхождения и гибели русского реформатора должный урок. Словно к соотечественни­кам нашего времени обращены слова этого замечательного человека:

«...Я отдаю себе отчет, насколько трудную минуту мы переживаем. Но если в настоящее время не сделать над собой усилия, не забыть о личном благосостоянии и встать малодушно на путь государственных утрат, то, конечно, мы лишим себя пра­ва называть русский народ великим и сильным...»[57, с. 167]

Послесловие

Отклики на смерть премьер-министра - А. Столыпина, А. Гучкова, В. Розанова, Л. Тихомирова, П. Струве, А. Аксакова. Оценки реформ А. Еропкиным, А. Чаяновым, К. Кривошеиным и другими. Ленин о реформах Столыпина. Позиция русских марксистов и советских ученых периода НЭПа. Современные издания: В. Казарезова, А. Кофода и другие. Иностранные специалисты: Зеринг, Аугаген, Прейер, Тэри и другие. Про­гноз Менделеева и трагичный финал. Отзывы знатных особ о роли П. А. Столыпина.

 

СМЕРТЬ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРАвызвала огромный общественный резо­нанс, всколыхнула людское море России. Сотни, тысячи писем и телеграмм от разных организаций, сословий, людей. В них сочувствие родным поверженного премьера, боль, тревога и возмущение злодеянием. Отзывались люди, как знавшие Столыпина лично, так и не видевшие его никогда, но сознающие его значение и потерю. Чуткие отклики посту­пали даже из государств, настроенных к России враждебно: политические деятели отда­вали дань мудрости, мужеству и достоинству, с которыми вел российский корабль рус­ский премьер. Самые искренние и проникновенные из посланий были опубликованы за­тем отдельными изданиями, передавались народной молвой.

После трагической кончины брата и похорон, вылившихся в демонстрацию са­мых глубоких и искренних чувств россиян к поверженному борцу за благо России, заме­чательный очерк «Памяти брата» опубликовал Александр Столыпин:

«Кровь героев нужна, чтобы их голос звучал в пространстве столетий(Г. С).

После ряда бесславных лет Провидение ярким светом мученичества озарило дорогой русскому чувству облик простого, правдивого, верного до последнего вздоха, ум­ного и любящего сына России. Для России был нужен этот жестокий дар Провидения, потому что вступают в жизнь новые поколения и растут дети, для которых нет ни ясных путей, ни воодушевляющей цели, а сердца их чисты и души не тронуты. На первых шагах их стерегут соблазны государственного разврата, зараза безнадежности и проповедь пре­дательства великому преемству отцов, духовному наследию истории. Им нужен пример, но древние примеры так далеки, так чужды текущей жизни, так; не укладываются в совре­менные условия. •

Слова не убедят и не могут убедить, что суровый долг еще может светиться близ­ким и досягаемым идеалом в наше разнузданное время; слова не убедят, что в нашей ма­ловерной жизни можно покорствовать заветам Христа; слова не подвигнут на жертву и не окрылят верою в победу добра. Прекрасными в своей дерзости словами зовут и к пре­ступлению, умными до соблазнительности словами влекут к измене долгу. Слова эти раз­даются так громко, так настойчиво и так повсеместно, что нужно было поставить стра­дальческую тень в бессмертное их опровержение.

В ужасные дни предсмертного томления брата, и в бесконечном шествии за его прахом, и в дни молитв и похорон я видел плачущие и благословляющие толпы, которые были больше, чем толпы, когда-то выходившие вооруженными на мятеж. И я знал, что эти слезы и молитвы неизгладимее, чем были когда-то волны бунтующей злобы. В груст­ном просветлении я думал о брате, что он заслужил свой отдых, потому что весь народ мысленно за ним крестит любовным, благословляющим крестом своего Царя и будет крестить, исполняя его завещание. Я видел, что народ его одобрил, моего бедного брата,


и так сердечно и стихийно одобрил, как только умеет это делать русский народ. Народ в нем признал подвиг скромного и самоотверженного служения выше всех других подви­гов, как наиболее сродный душе народа. Довольно им играли, довольно звали на пути са­мовластия и дури, довольно в нем будили злобу и корысть. А кто ему служил, кто нелице­мерно помогал великому Царскому служению родной земле? Неожиданным признанием, никем не вызванным и не подстрекаемым, народ показал свою истинную волю и раскрыл свои заветные мысли.

Пусть те, которые так самозванно именовали себя борцами за народные права и истолкователями его надежд и гнева, пусть они вдумаются в этот пожар сердец, в это любовное единодушие к человеку, на которого они так упорно и зло указывали народу как на притеснителя, карателя, гасителя свободы и попирателя прав.

Теперь его нет, и он тем силен, что защищаться не может, а защищает его непо­бедимая правда. Теперь дело не в лице, а в символе и памяти, теперь бороться не с кем, кроме идеи, нечего оспаривать, кроме завещания мученика, заслужившего утверждение потрясающего народного горя.

Пяти лет его неутомимой работы и пяти дней его безропотных страданий было достаточно, чтобы обновленный строй, дарованный Царем России, был усвоен и принят примиренным народом. На крепкой основе земельного богатства воздвигалось здание права и законности, дальнейшее строительство которого русскими руками и по русскому замыслу теперь обеспечено. Произнося в одной из своих думских речей памятные слова: „Вам нужны великие потрясения,— нам нужна великая Россия",— он провел резкую грань между чужеродными государственными хищниками и строителем-народом, которому он был и слугою, и сыном. Храня Россию от великих потрясений, он спешил укрепить хо­зяйство и собственность трудящихся на земле. Этой цели он достиг.

Но у него были и другие цели, были и другие задачи, успех которых обрисовы­вался в неясном тумане. Его мечтою было привлечение к государственной работе всего честного, всего умного и талантливого в России, он верил в общественные силы и хотел их направить в русло совместной и стройной работы на пользу родины. Он верил в то, что уродливый тормоз недобросовестной и пристрастной оппозиции оботрется о рабо­чую силу умеренной и честной России и ослабит свое вредное сопротивление. Эта по­следняя цель им еще не была достигнута, но в память его это должно быть сделано. Если бы этого не было, то ни к чему были бы все труды, все потрясения, все народные бедст­вия прежних лет и страшные уроки истории» [53, с. 9—10].

Из множества речей, произнесенных по поводу смерти Столыпина, следует особо отметить краткое выступление лидера октябристов Александра Гучкова. 3 октября в Петербургском клубе Общественных деятелей он держит речь, которая многое прояс­няет и расставляет на подобающие места:

«Мы потеряли Столыпина, но оценить все последствия этой потери сейчас слишком трудно, однако же, для понимания момента необходимо вспомнить, кто такой был Столыпин и чем он был ценен.

Прежде всего, Столыпин был искренним, убежденным и горячим сторонником народного представительства; в своей деятельности он одинаково горячо и энергично от­стаивал народное представительство от тех опасностей, которые грозили ему с двух сто­рон. Они грозили ему слева, со стороны революционного натиска, и в этом смысле акт 3 июля, передавший работу народного представительства в руки спокойных, умеренных элементов, привыкших к созидательной работе в учреждениях земского и городского са­моуправления, был актом спасительным для самой идеи народного представительства.

Но когда революционная волна улеглась, Правительство оправилось и почувст­вовало, что материальная сила у него снова в руках, то народному представительству стала


грозить опасность гораздо более страшная — со стороны реакционных кругов. Замеча­тельна пометка, сделанная Столыпиным на письме известного раскаявшегося революци­онера Льва Тихомирова, писавшего ему о том, что можно было бы, воспользовавшись моментом успокоения, законодательные учреждения превратить в законосовещатель­ные. Столыпин на этом письме сделал пометку, что это была бы „злая провокация".

Искренний сторонник народного представительства, Столыпин в то же время был истинным демократом, так как полагал, что твердою основою государственных на­чал в народных массах должно быть обеспеченное, благоустроенное крестьянство. В этом направлении Столыпиным был частью проведен, частью предпринят ряд серьез­нейших мер. Достаточно указать на широкое развитие ссудно-сберегательных товари­ществ и касс, а вместе с тем на такие законопроекты, как законопроекты о поселковом и волостном самоуправлении.

Было время, когда либерально-просвещенные круги русского общества, увле­ченные организацией и устройством мелкой земской единицы, страстно этого добива­лись, а дореформенные административные власти всеми силами этому противодейство­вали. Столыпин же сам внес эти законопроекты в законодательные учреждения.

Столыпин был другом религиозной свободы: им внесены были в Государствен­ную думу законопроекты, обеспечивающие свободное исповедание веры, свободный пе­реход из одного вероисповедания в другое, старообрядческий законопроект.

Если Столыпину не удалось провести эти законопроекты в жизнь, то, во всяком случае, в административной области дух и смысл этих законопроектов был широко ис­пользован.

Огромной важности дело было совершено Столыпиным в области государст­венной обороны. Если взять состояние государственной обороны пять лет назад и поло­жение этого дела в настоящую минуту, то между этими двумя моментами нет ничего об­щего,— так много работы здесь произведено. Но это могло быть сделано при том обяза­тельном условии, что народные представители и глава Правительства идут совершенно дружно, не щадя усилий и труда.

Столыпин любил Россию. Лица, близко его знавшие, обращали внимание на то, что когда он произносил слово „Россия", то произносил его таким тоном, каким говорят о глубоко и нежно любимом существе. Всех поражала его изумительная всегдашняя го­товность не только безгранично работать, но и жертвовать собой для блага Родины.

Не всегда мы были с ним единомысленны, да и широкая своеобразная натура П. А. Столыпина не укладывалась в рамки существующих партийных взглядов. Поэтому, работая согласно с ним или расходясь с ним во взглядах, мы всегда уважали и ценили его глубокую искренность и благородство убеждений.

В последнее время обнаружился совершенно ясный план охоты против Думы и Столыпина.

Столыпина нет, текущая действительность заволакивается какой-то серой пеле­ной, а на горизонте вспыхивают зарницы, и что даст нам ближайшее будущее, предуга­дать трудно, но теперь больше, чем когда-нибудь, нужно беречь народное представитель­ство и в ряды народных представителей не вводить тех людей, которые своей политиче­ской деятельностью вели эту идею к гибели» [10].

Смятение, охватившее Россию после смерти Столыпина, передают статьи, очерки, письма самых разных людей. Написано было много, сумбурно, под впечатлени­ем очевидной потери, некоторыми от стремления поскорее откликнуться, чтобы загла­дить перед покойным вину. Но были отклики особого рода: они не просто поминали сра­женного на государственном посту человека, но открывали его для остальных, показыва­ли настоящую величину этой фигуры, масштаб идей и деяний Столыпина. И в этом ряду


особое место занимает замечательный русский философ, писатель, критик и публицист Василий Розанов. Через месяц после похорон реформатора он публикует в «Новом вре­мени» проникновенную и ценную по своим наблюдениям статью «Историческая роль Столыпина», которая и сейчас звучит удивительно злободневно:

«Что ценили в Столыпине? Я думаю, не программу, а человека; вот этого „вои­на", вставшего на защиту, в сущности, Руси. После долгого времени, долгих десятилетий, когда русские „для успехов по службе просили переменить свою фамилию на иностран­ную", явился на вершине власти человек, который гордился тем именно, что он русский и хотел поработать с русскими. Это не политическая роль, а скорее культурная. Все боль­шие дела решаются обстановкою; всякая вещь познается из ее мелочей. Хотя, конечно, никто из русских „в правах" не обделен, но фактически так выходит, что на Руси русско­му теснее, чем каждому инородцу или иностранцу <...>. Дело не в голом праве, а в исполь­зовании права. Робкая история Руси приучила „своего человека" сторониться, уступать, стушевываться; свободная история, притом исполненная борьбы,чужих стран, других народностей, приучила тоже „своих людей" не только к крепкому отстаиванию каждой буквы своего „законного права", но и к переступанию и захвату чужого права. Из обычая и истории это перешло наконец в кровь; как из духа нашей истории это тоже перешло в кровь. Вот это-то выше и главнее законов. Везде на Руси производитель — русский, но скупщик — нерусский, и скупщик оставляет русскому производителю 20 проц. стоимости сработанной им работы или выработанного им продукта. Судятся русские, но в 80 проц. его судят и особенно защищают перед судом лица не с русскими именами. Везде русское население представляет собою темную глыбу, барахтающуюся и бессильную в чужих те­нетах. Знаем, что все это вышло „само собою", даже без ясных злоупотреблений: ска­жем — вышло беспричинно. Но в это «само собою» давно надо было начать вглядывать­ся; и с этою „беспричинностью" как-нибудь разобраться. Ничего нет обыкновеннее, как встретить в России скромного, тихого человека, весь порок которого заключается в от­сутствии нахальства и который не находит никакого приложениясвоим силам, способ­ностям, нередко даже таланту,не говоря о готовности и прилежании. „Все местазаня­ты",— „все работыисполняются" людьми, которые умеют хорошо толкаться локтями. Это самое обычное зрелище; это зрелище везде на Руси. Везде русский отталкивается от дела, труда, должности, от заработка, капитала, первенствующего положения и даже от вторых ролей в профессии, производстве, торговле и оставляется на десятых ролях и в одиннадцатом положении. Везде он мало-помалу нисходит к роли „прислуги" и „раба"... незаметно, медленно, „само собою" и, в сущности, беспричинно, но непрерывнои нео­долимо.Будущая роль „приказчика" и „на посылках мальчика", в своем же государстве, в своей родной земле, невольно вырисовывается для русских. Когда, в то же время, никто русским не отказывает ни в уме, ни в таланте.Но „все само собою так выходит"... И вот против этого векового уже направления всех дел встал большой своей и массивной фигу­рой Столыпин, за спиной которого засветились тысячи надежд, пробудилась тысяча ма­леньких пока усилий... Поэтому, когда его поразил удар, все почувствовали, что этот удар поразил всю Русь; это вошло не основною частью, но это вошло очень большою частью во впечатление от его гибели. Вся Русь почувствовала, что это ее ударили.Хотя главным образом вспыхнуло чувство не к программе, а к человеку.


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 2; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.029 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты