Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В АВГУСТЕ 1911 ГОДАблагодаря содействию главы правительства П. А. Сто­лыпина в Москве состоялся первый общеземский съезд по народному образованию. 5 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

4 сентября 1911г. допросы продолжил жандармский подполковник Иванов. Богров показал следующее:

«Зовут меня Дмитрий Григорьевич Богров. Относительно причин, побудив­ших Кулябко выдать мне билет, показываю следующее: я сообщил Кулябко, что ночевав­ший у меня „Николай Яковлевич" собирается в 9 ч. вечера выйти для встречи с „Ниной Александровной" куда-то в окрестности Владимирского Собора и просил инструкций, как мне поступить в случае, если кто-либо из этой компании даст мне какое-нибудь пору­чение. Кулябко категорически воспретил мне исполнять какое бы то ни было поручение. Тогда я заявил, что при таких условиях я должен быть изолирован от компании бомби-стов, иначе возбужу подозрение их, и что лучше всего для этой цели выдать мне билет в театр, ибо, показав этот билет „Николаю Яковлевичу" и другим, я смогу принять на себя исполнение роли наблюдателя за Столыпиным и неправильно данным сигналом испор­тить их предприятие. Билет я получил в 8 ч. вечера через филера „Самсона Ивановича"


на углу Бибиковского бульвара и Пушкинской улицы, куда я вышел, встревоженный дол­гим неполучением билета. Я прилагал все усилия к тому, чтобы достать билет в театр на 1-е сентября именно потому, что полагал, что более мне не представится удобного случая для встречи с Столыпиным, ибо мой обман должен был быть выяснен в самом непродол­жительном времени охранным отделением. План покушения мною разработан не был. Я был уверен, что, находясь в театре, смогу улучить момент для того, чтобы приблизиться к министру. При разговоре 1-го сентября я просил Кулябко дать мне место поближе к креслу Столыпина, но он и Веригин ответили мне, что в первых рядах будут сидеть толь­ко генералы и потому мне сидеть там неудобно. Вообще Кулябко обращал внимание, что я очень взволнован, но приписывал это волнение тому, что я неожиданно попал в центр заговора: вместе с тем он мог бы обратить внимание на то, что держал я себя весьма не конспиративно, приходил днем в охранное отделение, телефонировал туда из своей квартиры, посылал туда посыльного и т. п., ходил в Европейскую гостиницу и, наконец, решался открыто посещать такие места, как Купеческое и театр, куда, как лицо неблаго­надежное, билетов получить не мог бы. Билет в Купеческое был мною получен от Куляб­ко, без всякой особой мотивировки. Я по телеграфу часов в 6 вечера просил его выдать мне билет, и он предложил прислать за ним посыльного.



По возвращении из Потоков меня посещали несколько раз: Владимир Абрамо­вич Скловский, мой товарищ по гимназии и по университету, который, однако, о моих планах совершенно осведомлен не был, пом. прис. поверенного Лев Леонтьевич Фельд-зер, с которым я встречался ежедневно в кабинете прис. пов. Александра Соломоновича Гольденвейзера, который находится за границей; студент Киевского университета Саму­ил Леонтьевич Фельдзер, мой товарищ по гимназии, заходил ко мне только один раз, возвращаясь от доктора. Я категорически утверждаю, что все эти лица не имели ни ма­лейшего понятия о моих планах. Сведения, которые я давал Кулябко, им не записыва­лись, и письменный след о них сохранился лишь в одной записке, которую я посылал ему 31 августа из охранного отделения в квартиру. Подлинный подписали: Дмитрий Богров. Подполковник Иванов» [56, с. 156—157].

10 сентября 1911 г. на очередном допросе у жандармского полковника Иванова Богров показал:



«Зовут меня Дмитрий Григорьевич Богров. В предъявленной мне фотографи­ческой карточке (предъявлена фотографическая карточка Петра Лятковского) я при­знаю того человека, который явился ко мне в первых числах марта сего года и сообщил мне, что в Лукьяновской тюрьме, из которой он вышел в феврале месяце, существует сильное раздражение против меня.

Еще раньше в 1908 г., приблизительно в мае месяце, отбывающие наказание за участие в анархической группе Наум Тыш, „Филипп" и несколько других лиц возбудили против меня обвинение в провокации. Обвинение это, однако, окончилось ничем, и до­верие ко мне было восстановлено. Однако в 1910 году, приблизительно в сентябре или октябре месяце, в тюрьму поступили новые сведения, а именно письмо от некоего „Ни­колая", настоящее имя которого Рафаэль Черный, в котором он обвинял меня в растра­те партийных денег, а также письмо из Парижа с запросом о некоторых обстоятельствах в моей деятельности. Ввиду этого в Лукьяновской тюрьме вновь был возбужден и решен в утвердительном смысле вопрос о моем сотрудничестве в охранном отделении.

П. Лятковский был уполномочен находящимися в тюрьме анархистами рас­спросить меня о деньгах и вообще сообщить мне свои впечатления. После разговора с Лятковским, уехавшим через несколько дней домой, на Кавказ, я в течение двух месяцев не имел никаких сведений и свиданий с кем-либо из анархистов. Лятковский приходил ко мне один раз, был одет в студенческую форму. Дверь ему, насколько помню, открывала


горничная и впустила его в мою комнату, находящуюся направо от главной передней. Разговор с Лятковским велся в миролюбивой форме, и, уходя от меня, он взял у меня две книги (помню, что часть журнала „Былое"). Приблизительно числа 6—7 мая месяца ко мне явилось два человека, из которых одного я знал по Парижу, как анархиста, состояв­шего в группе „Буревестник". Имени и клички я его не помнил, но он назвался „Василий". Что касается второго из моих посетителей, то о нем я никакого понятия не имел, но он говорил, что также меня знает из Парижа. Не назывался он мне никак.



„Василий" и неизвестный заявили мне, что они присланы из Парижа, в качест­ве членов „революционной комиссии", имеющей целью объехать те города России, в ко­торых была, но прекратилась революционная работа, отчасти в целях выяснения остав­шихся на местах сил, спрятанных материалов (шифра, револьверов), отчасти же для вы­яснения причины провалов организаций. От меня лично они требуют отчета в деньгах, которые находились у меня на руках в течение 1908 г., при этом они представили мне мой отчет в 2000 руб., помещенный в № 4 «Бунтаря», копию подробного ответа, прислан­ного мною в 1908 г. в Париж Иуде Гросману, и указывали на погрешности его, доходив­шие по собранным ими справкам до 520 рублей. Я оспаривал правильность их счетов и сначала пришел с ними к соглашению, по которому должен был уплатить им 260 рублей. Деньги я должен был доставить через два дня, но к условленному сроку явился один „Ва­силий" и заявил, что они „ревизионная комиссия" на прежнее решение не согласны и что требуют все деньги сполна. Я попросил еще три дня срока и потом внес „Василию" все требуемые от меня деньги.

Деньги я получил от родителей, причем в первый раз от матери моей 150 руб­лей, а через два дня от отца 210 рублей, 160 рублей были у меня. Обстоятельства эти мои родители могут подтвердить. «Василий» — светлый шатен, низкого роста, слабого сложе­ния, лет 24—26, маленькая бородка и усы. Другой неизвестный, по-видимому еврей, чрез­вычайно маленький брюнет, без усов и бороды, лет 20—21. Расписки я у них о вручении мною денег не взял, а вместо того написал вместе с „Василием" письмо Гросману в Па­риж, где подтверждал вторичную уплату мною уже раз истраченных на партийные цели денег. Всего я виделся с членами „ревизионной комиссии" три раза, из коих два раза у се­бя дома, а один раз в центральной молочной на Крещатике. После этого я считал мои партийные счеты окончательно законченными, но в конце июля месяца в Потоки мне было переслано заказное письмо из Парижа; письмо это было адресовано мне в Киев. Пе­ресылал его, должно быть, швейцар. Письмо это было написано Максимом Раевским, "Томом" и еще, кажется, Василием Железным, а также Аскаровым. Все эти лица состоя­ли членами парижской группы „Буревестник".

В письме этом, написанном в явно враждебном тоне, от меня требовались отве­ты на целый ряд вопросов о моей прежней деятельности, а именно: 1) передавал ли я при подготовлявшемся побеге из Лукьяновской тюрьмы Н. Тыша и „Филиппа", который ор­ганизовала Роза Сельская, телеграмму в тюрьму для вызова означенных лиц к следовате­лю; 2) был ли известен кому-либо, кроме меня, адрес „Николая" в Варшаве; 3) каковы бы­ли мои отношения к борисоглебским максималистам, почему я сам не ездил в Борисог-лебск и кто та „Роза", которую я посылал в Воронеж за литературой. На это письмо я не ответил непосредственно написавшим его, а вновь написал Гросману о том, чтобы он пе­редал „Буревестникам", что подобными письмами они меня могут легко провалить, если такое письмо попадет в руки полиции, и что я, отстранившись от всяких партийных дел, ни в какую переписку вступать не желаю. После этого письма 16 августа ко мне на квар­тиру явился известный мне еще в 1907—1908 гг. „Степа". Последний был в Киеве в 1908 г. летом. Он бежал с каторги, куда был сослан по приговору екатеринославского суда за убийство офицера. Преступление его, насколько помню, было совершено в следующей


обстановке: „Степа" направился на какой-то террористический акт или на экспроприа­цию и был вооружен браунингом. На улице его внимание обратил на себя офицер, бра­нивший солдата, не отдавшего ему чести. „Степа" выхватил браунинг и ранил или убил офицера, затем был арестован и приговорен к каторжным работам на 8 или 10 лет.

В Киеве он был на пути за границу, причем со мной встретился только для то­го, чтобы я ему помог деньгами. Я дал ему денег (8 рублей) и адрес в Черкассы, куда он и отправился. После этого „Степу" я видал в 1909 г. в Париже в русской столовой. Он гово­рил мне, что работает на заводе, но собирается эмигрировать в Америку. При его появ­лении 16 августа „Степа" был одет очень прилично, вообще настолько изменил свою внешность, что я его совершенно не узнал. Открыл я ему двери сам, ибо в это время жил уже в двух комнатах, имеющих отдельный парадный ход. Приметы „Степы": высокого ро­ста, лет 26—29, темный шатен, усы, падающие вниз, волосы слегка завиваются, довольно полный и широкоплечий. „Степа" заявил мне, что моя провокация безусловно и оконча­тельно установлена, что сомнения, которые были раньше из-за того, что многое припи­сывалось убитому в Женеве в 1908 г. провокатору Нейдорфу (кличка „Бегемот", настоя­щая фамилия, кажется, Левин из г. Минска), теперь рассеялись и что решено о всех со­бранных фактах довести до сведения общества, разослав объявления об этом во все те места, в которых я бываю, как, например, суд, комитет присяжных поверенных и т. п., вместе с тем, конечно, мне в ближайшем будущем угрожает смерть от кого-то из членов организации. Объявления эти будут разосланы в самом ближайшем будущем.

Когда я стал оспаривать достоверность парижских сведений и компетентность партийного суда, „Степа" заявил мне, что реабилитировать себя я могу только одним способом, а именно — путем совершения какого-либо террористического акта, при­чем намекал мне, что наиболее желательным фактом является убийство начальника охранного отделения П. Н. Кулябко, но что во время торжеств в августе я имею „бо­гатый выбор". На этом мы расстались, причем последний срок им был дан мне 5-го сентября(Г. С).

После этого разговора я, потеряв совершенно голову, из опасения, что вся моя деятельность в охранном отделении будет раскрыта, решил совершить покушение на жизнь Кулябко. Для того чтобы увидеться с ним, я по телефону передал, что у меня име­ются важные сведения, и приготовил в общих чертах рассказ о „Николае Яковлевиче".

Но, будучи встречен Кулябко очень радушно, я не привел своего плана в испол­нение, а вместо этого в течение получаса рассказывал ему и приглашенным им Спиридо-вичу и Веригину вымышленные сведения.

Уйдя от Кулябко, я опять в течение трех дней ничего не предпринимал, по­том, основываясь на его предложении (при первом свидании) дать мне билеты в Купе­ческое и театр, я попросил у него билет в Купеческое. Там я вновь не решился произ­вести никакого покушения и после Купеческого ночью поехал в охранное отделение с твердой решимостью убить Кулябко. Для того чтобы его увидеть, я в письменном сооб­щении еще больше подчеркивал грозящую опасность. Кулябко вызвал меня к себе на квартиру, встретил меня совершенно раздетым, и хотя я при такой обстановке имел все шансы скрыться, у меня не хватило духа на совершение преступления, и я вновь ушел. Тогда же ночью я укрепился в мысли произвести террористический акт в театре. Буду ли я стрелять в Столыпина или в кого-либо другого, я не знал, но окончательно ос­тановился па Столыпине уже в театре, ибо, с одной стороны, он был одним из немно­гих лиц, которых я раньше знал, отчасти же потому, что на нем было сосредоточено об­щее внимание публики.

В предъявленной мне фотографической карточке (мне предъявлена фотогра­фическая карточка Муравьева) я не признаю знакомого мне лица и отрицаю, чтобы это


лицо посещало меня на квартире. Относительно „Степы" я в 1908 г. давал сведения Ку-лябко. Билет в театр мне был передан „Самсоном Ивановичем" в 8 часов вечера на углу Пушкинской и Бибиковского бульвара. В 5 часов вечера 1 сентября я по телефону пере­дал Кулябко о том, что „Николай Яковлевич" заметил наблюдение и беспокоится. Разго-зор мой по телефону 31-го августа с Кулябко, когда я просил билет в Купеческое, был слу­чайно услышан одним из клиентов моего патрона Певзнером, который мне об этом в иронической форме заявил. Относительно сохранившихся в Черкассах и Киеве оружия и шрифта могу соответственно тому, что слышал от членов ревизионной комиссии и знал сам, сообщить следующее: в Киеве около пуда шрифта должно быть закопано в усадьбе на Боричевом Току, где в 1908 г. произошел взрыв бомбы.

В Черкассы из Киева в том же году был отправлен транспорт и 21 браунинг, ко­торые в значительной части были спрятаны в усадьбе, в которой было оказано вооружен­ное сопротивление группой анархистов. Где в настоящее время находится Петр Лятков-ский, члены „ревизионной комиссии" и „Степа", не знаю. Полагаю, что Лятковский на родине, на Кавказе; „Степа" же на юге России, но не в Екатеринославе. Настоящее пока­зание написано мною собственноручно. Подлинное подписали: Дмитрий Богров. Под­полковник Иванов» [56, с. 162].

ВОЕННО-ОКРУЖНОЙ СУДпо делу Богрова происходил в том же «Косом ка­нонире», в самой большой камере второго коридора, куда было доставлено 30 стульев и большой стол, покрытый красным сукном.

Председательствовал генерал Рейнгартен; в составе судейской коллегии были полковник Акутин, подполковник Мещанинов, подполковник Кравченко и подполков­ник Маевский. Обвинял прокурор киевского военного суда генерал Костенко. Секрета­рем был Лесниченко.

«Защитника не было: от защиты подсудимый категорически отказался.

В зал суда были допущены исключительно представители высшей администра-пии и судебной власти. Тут находились: министр юстиции И. Г. Щегловитов, киевский генерал-губернатор генерал Ф. Ф. Трепов, командующий войсками Н. И. Иванов, киев­ский губернатор А. Ф. Гирс, прокурор судебной палаты Чаплинский и окружного суда Брандорф, судебный следователь по особо важным делам В. М. Фененко, расследовав-гний дело комендант крепости Медер, губернский предводитель дворянства Куракин, Алексеев, Зальца и др. Всего около 20 человек.

Заседание открылось в 4 часа дня.

Подсудимый Богров был доставлен в суд под конвоем.

На нем та же фрачная пара, в какой он был взят в театре.

Воротник, манжеты, галстук — сняты.

Обвинительный акт написан на трех листах.

Чтение его заняло около получаса.

Свидетелей вызвано 12, из них явилось только 7. Неявившиеся свидетели-са­новники, очевидцы покушения. Показания неявившихся свидетелей не были прочита­ны, за исключением одного.

Из неявившихся свидетелей допрошен был только начальник Киевского охран­ного отделения подполковник Кулябко. От допроса остальных свидетелей прокурор от­казался.

Богров подробно рассказал, как морочил руководителей охраны.

По просьбе Богрова Кулябко во время его объяснений был оставлен в зале.

Много говорилось о том, каким путем был получен Богровым билет на парад­ный спектакль.


Заседание продолжалось три часа.

Совещание длилось не более 20 минут.

Резолюцией суда Богров, признанный виновным по предъявленным ему 102 (принадлежность революционной партии) и 279 (покушение на убийство) ст. ст., приго­ворен к смертной казни через повешение. Кроме того, суд вынес особое постановление, что разбором дела установлены данные, достаточные для возбуждения преследования против руководителей охраны. <...>

После объявления резолюции Богров обратился к председателю с просьбой дать ему поесть и жаловался, что кормят его отвратительно.

Председатель распорядился, чтобы просьба Богрова была удовлетворена.

Через час после приговора резолюция была объявлена в окончательной форме.

В приговоре подробно изложены мотивы.

Приговор в тот же вечер был отправлен командующему войсками Киевского во­енного округа на утверждение.

От подачи кассационной жалобы Богров отказался.

Приговор по его делу был утвержден командующим войсками через 24 часа по­сле его объявления, а именно — в 10 часов вечера, и 10 сентября немедленно был направ­лен к исполнению» [56, с. 163—165].

10 СЕНТЯБРЯв последнем письме Дмитрий Богров напишет:

«Дорогие мама и папа!

Единственный момент, когда мне становится тяжело, это при мысли о вас, до­рогие мои. Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Что обо мне пишут, что дошло до сведения вашего, я не знаю. Последняя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке, может быть и несчастном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слыши­те, и примиритесь со своим горем, как я мирюсь со своей участью. В вас я теряю самых лучших, самых близких мне людей, и я рад, что вы переживаете меня, а не я вас. Целую вас много, много раз. Целую и всех дорогих близких и у всех, у всех прошу прощения.

Ваш сын Митя. 10 сентября 1911 г.» [63, с. 231].

Жизнь Богрова пытались спасти его близкие: еще в дни следствия отец убийць: Г. Г. Богров посылает из Берлина телеграмму генерал-губернатору Ф. Ф. Трепову:

«...я глубоко убежден, что на ужасное дело он был подвигнут внезапным для не­го стечением обстоятельств, подстроенным более зрелым и коварным умом(Г. С). Поэтому я решаюсь умолить ваше высокопревосходительство не передавать дело на рас­смотрение исключительного суда, преследующего главным образом цели быстрого воз­мездия, а предоставить возможность неторопливым, но всесторонним исследованием нормального суда выяснить всю истину ужасного события и всех интеллектуальных ви­новников его...» [18, с. 140]

Примечательно, что стремление близких Дмитрия Богрова совпадает с мнени-ем влиятельных родственников Столыпина, которые также считают, что для выяснения истины с казнью не стоит спешить. Здесь следует принять в расчет, что, например, на шесть лет пережил свою жертву убийца Министра Плеве Егор Сазонов. А смертная казнь Ивана Каляева за зверское убийство Великого князя Сергея Александровича была отсро чена на два с лишним месяца. В интересах правосудия и получения ясной и полной картины


совершенного преступления стоило подождать. Но в случае с убийством Столыпи­на получилось иначе: исполнение приговора перенесли лишь на два дня, поскольку 10 сентября было субботой, а казни накануне праздников и воскресных дней по православ­ным обычаям не допускались.

Российская пресса следила за развитием киевских событий. Вот что сообщала газета «Новое время» за 13 сентября 1911 года:

«В день казни Богров, беседуя в „Косом капонире" с раввином Алешковским, сказал:

— Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, наоборот, я боролся за
благо и счастье еврейского народа.

На упреки Алешковского, что Богров своим преступлением мог вызвать еврей­ский погром, осужденный резко ответил:

— Великий народ не должен, как раб, пресмыкаться перед угнетателями его.
Полагают, что перед казнью Богров хотел продолжить беседу с раввином и что-
то передать через него еврейству» [11, с. 360—361].

В НОЧЬна 12 сентября Д. Богров был доставлен к месту казни, под обрыв Лы-согорского форта, находящегося в 4 верстах от «Косого капонира». Накануне здесь была сооружена виселица, вырыта яма. Вся прилегающая местность тщательно обследована полицией и пехотой, еще с вечера окружена казаками.

Помимо должностных лиц сюда прибыло около 30 представителей «союзни­ков» и «правых», желавших убедиться в исполнении приговора и получивших разреше­ние присутствовать лично при казни.

После прочтения приговора, который Богров встретил спокойно, товарищ прокурора спросил, не желает ли он сказать что-нибудь присутствующему раввину Алеш-ковскому.

«Да, желаю,— ответил Богров,— но в отсутствии полиции.

—Это невозможно,— возразил товарищ прокурора.

—Если так,— сказал Богров, то можете приступить» [63, с. 234].

Когда подошел палач, Богров попросил присутствующих передать последний привет родителям.

Палач связал ему руки назад, подвел к виселице, надел саван, затем накинул ве­ревку...

В три часа утра 12 сентября все было кончено.

ИСТОРИЯ ЭТОГО ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ДЕЛАдо сих пор таит массу неясно­стей. Ни одна политическая партия не взяла на себя ответственность за это убийство, хо­тя большинство исследователей склонялось к тому, что Богров действовал по поручению социалистов-революционеров. Самая распространенная версия была такова: агент ох­ранки после разоблачения революционерами вынужден был пойти на убийство главы правительства. Вместе с тем обстоятельства покушения говорят о том, что оно стало воз­можным благодаря преступной халатности охранки и ее покрывающих высших чинов — халатности, которая сродни злому умыслу...

Бытовавшее мнение о том, что Богров пошел на убийство, запутавшись в долгах, не выдерживает серьезной критики: сын богатого человека не мог таким образом разме­нять свою жизнь, тем более что никакими деньгами он не смог бы воспользоваться.

Загадке убийства П. А. Столыпина посвящены статьи и целые книги, вышедшие в России и зарубежье. Например, распространенная версия смерти премьера изложена в публикации пытливого зарубежного русского историка Н. Ю. Пушкарского [44], которая


дана в приложении № 8. Но обширная информация не открывает завесы: похоже, тайну главного для России убийства Богров унес с собою в могилу, хотя и был, как гово­рится, схвачен за руку.

Поспешность суда над убийцей Столыпина и его скорая казнь породили массу всяческих кривотолков. Даже киевский номер телефона Богровых — «609», во взбудора­женном обществе вызывал подозрения...

Общественное мнение не было удовлетворено исполнением скоропалительно­го смертного приговора над Богровым.

Еще более накалило обстановку то обстоятельство, что именно в это время, «на десятый день после смерти премьера, арестованному ранее (полгода назад.— Г. С.) в Ки­еве приказчику кирпичного завода Менахему Менделю Бейлису было предъявлено обви­нение в ритуальном убийстве» [111, с. 18].

Бейлис был арестован в связи со смертью в марте 1911 года православного мальчика Андрея Ющинского, на теле которого было обнаружено много колотых ран. «Правые» из Государственной Думы и различных организаций выступили в поддержку версии о ритуальном убийстве, которую принял также министр юстиции И. Г. Щегло-витов.

На фоне этого дела расследование обстоятельств убийства премьера, знавшего о загадочном деле Ющинского, приобретало особый характер. Стали циркулировать раз­ные версии о причинах убийства Столыпина, его инициаторах, сокрытых в тени.

В Государственную Думу поступают запросы по поводу убийства Председателя Совета Министров: от «октябристов», русской национальной фракции и социал-демо­кратов. У каждой фракции свои соображения, расчеты, акценты: искреннее негодование и тревога одних уживается с откровенной спекуляцией на трагичном моменте и циниз­мом других. В чрезвычайно напряженной атмосфере противостояния депутатов новый глава МВД А. А. Макаров вынужден давать спешный ответ. В резолюции, принятой III Госдумой, выражена уверенность, «что Правительство подвергнет ответственности по суду тех должностных лиц, виновность коих выяснится в деле об убийстве Председа­теля Совета Министров, и безотлагательно приступит к коренной реорганизации поли­тической полиции с подчинением ее деятельности на местах губернаторам, градоначаль­никам и прокурорскому надзору...» [63, с. 266]

Именно в этот период в Колноберже и Петербурге из столов П. А. Столыпина были изъяты все бумаги, имеющие государственное значение. Среди документов был и незаконченный проект будущего политического устройства России, который премьер готовил в последнее лето.

КАК БЫЛО СКАЗАНОвыше, для расследования обстоятельств этого сложно­го и темного дела под давлением близких Столыпина и сочувствующих его государствен­ной деятельности людей по высочайшему повелению была назначена сенаторская реви­зия, которую возглавил сенатор М. И. Трусевич, прибывший вскоре с отрядом чинов су­дебного ведомства и Министерства внутренних дел в Киев.

Бывший директор Департамента полиции Трусевич энергично взялся за дело. Комиссия опросила десятки свидетелей, невзирая на звания и чины. В ходе расследова­ния выяснились любопытные обстоятельства, которые позже оказались на страницах пе­чати. Выше уже говорилось, что помощник главы МВД генерал Курлов делал попытку ус­троить встречу полковника Кулябко с Богровым, якобы для того, чтобы добиться прав­дивых ответов. Этот факт породил массу догадок и слухов.

Тем временем сенатором Трусевичем были также установлены следующие инт­ригующие обстоятельства:


«<...> Прокурор киевского окружного суда Брандорф, присутствовавший на за­седании военно-окружного суда, сообщил сенатору Шульгину, что Богров на суде изме­нил свои первоначальные объяснения и показал, что убийство статс-секретаря Столыпи­на было им совершено по требованию парижской группы анархистов „Буревестник". По словам Богрова, террористический акт он совершил почти бессознательно и если бы за­метил кого-нибудь в проходе на своем пути, то, вероятно, не совершил бы преднамерен­ного преступления» [75, с. 196—197].

В начале 1912 года обстоятельная сенаторская ревизия Трусевича была завер­шена, протоколы показаний свидетелей вместе с другими документами заняли 24 внуши­тельных тома. Результаты были представлены во «Всеподданнейшем докладе сенатора Трусевича о произведенном им по Высочайшему повелению расследовании должност­ных лиц, принявших участие в осуществлении охраны во время пребывания Его Импера­торского Величества в г. Киеве в 1911 г.».

В этом докладе, рассмотренном 20 марта 1912 года в 1-м департаменте Госсове­та, поднимался вопрос о «превышении и бездействии власти, имевшем весьма важные последствия» и назывались виновные — товарищ министра Курлов, вице-директор Вери-гин, заведующий дворцовой охраной Спиридович, начальник киевского охранного отде­ления Кулябко. Бездействие выражалось в пассивном отношении к легенде, данной Бог-ровым, которую никто не проверил, превышение власти — в том, что вопреки четким циркулярам секретный осведомитель был допущен на парадный спектакль. По главной мысли доклада, вина вышеуказанных лиц состояла прежде всего в том, что они «<...> в на­рушение возложенных на них обязанностей по обеспечению безопасности во время ки­евских торжеств, а равно вопреки установленному порядку и существующим распоряже­ниям по департаменту полиции, допустили на происходивший 1 сентября 1911 г. в киев­ском городском театре в Высочайшем присутствии парадный спектакль помощника при­сяжного поверенного Мордку Богрова, заведомо для них политически неблагонадежно­го, что создало непосредственную опасность для Священной особы Его Императорского Величества и для Августейшей семьи, а также повлекло за собою лишение названным Богровым жизни председателя совета министров, министра внутренних дел статс-секре­таря Столыпина» [63, с. 270].

Интересная деталь: Трусевич в ходе расследования получил также сведения о том, что Курлов и Дедюлин ходатайствовали перед Столыпиным о пожаловании Вериги-ну звания камергера двора. Однако Петр Аркадьевич их не поддержал, сославшись на не­корректные высказывания вице-директора Департамента полиции. Между тем ловкий и осведомленный Веригин был у Курлова правой рукой в финансовых делах и разных де­ликатных вопросах. Изучая дело Веригина, также замеченного в бесконтрольном ис­пользовании казенных денег, Трусевич рассчитывал «взять за жабры» его покровителя генерала Курлова. Но обвиняемые большей частью умело обходили ловушки. И даже тот странный факт, что в Киев под разными предлогами не были командированы личные ох­ранники премьер-министра страны, не возымел в следствии должной цены и огласки.

Выводы комиссии Трусевича, от которых ждали убедительных доказательств виновности высокопоставленных жандармов, вызвали разочарование, недоумение и тревогу, поскольку в них говорилось лишь о халатности и возможность заговора не об­суждалась. Однако материалы ее были переданы в первый департамент Государственно­го Совета, который прежде всего обязал всех жандармов представить письменные объяс­нения.

Затем, уже в апреле, принимая во внимание сложность дела, департамент по­ручает тайному советнику, сенатору Е. Ф. Тарау ознакомиться с ним и составить доклад. 11 мая в обстоятельном и подробном докладе, анализируя по материалам ход событий,


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 8; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.036 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты