Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В АВГУСТЕ 1911 ГОДАблагодаря содействию главы правительства П. А. Сто­лыпина в Москве состоялся первый общеземский съезд по народному образованию. 6 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

сенатор доказывал, что «налицо был не один только акт, характеризующий бездейст­вие власти, а ряд деяний, подходящих под эту категорию преступлений. Систематиче­ское бездействие началось с момента появления Богрова, до того около 2 лет не рабо­тавшего в охранном отд., бывшего, стало быть, вне поля зрения начальника охранного отделения.

Об этом периоде деятельности Богрова никаких сведений охранное отделение не имеет. И подозрительность, которая прежде всего обязательна для охранников, на сей раз по совершенно непонятным соображениям отпала. Богрову оказывают такое до­верие, что все его шаги и рассказы принимают за аксиому. Ему всецело доверяют. Эта не­уместная доверчивость доходит даже до того, что когда Богров, после столь важных со­общений, исчезает на 2 дня, это ничуть никого не тревожит...» [63, с. 274—275]

В результате генерал Курлов, статский советник Веригин, полковник Спиридо-вич и подполковник Кулябко были привлечены к предварительному следствию в качест­ве обвиняемых в преступном бездействии власти.

РУКОВОДСТВО СЛЕДСТВИЕМбыло поручено в июне сенатору Н. 3. Шуль­гину, который в целом подтвердил выводы С. И. Трусевича, но привнес в дело больше определенности, хотя обвиняемые не меняли позиций. Вот, например, как излагал свою версию минувшей трагедии главный обвиняемый генерал Курлов:

«Я не признаю себя виновным в бездействии власти, имевшем весьма важные последствия. В качестве товарища министра, заведывавшего по распоряжению минист­ра внутренних дел только делами департамента полиции, я исполнительной власти над подведомственными этому департаменту чинами полиции не имел и непосредственное принятие розыскных мер на моей обязанности не лежало, причем я давал лишь руково­дящие указания по делаемым мне докладам. В виду распоряжения министра, все меры по охране принимались мною по соглашению с киевским генералом-губернатором, генерал-адъютантом Треповым, который, однако, в области политического розыска никаких рас­поряжений самостоятельно не давал и в это дело не вмешивался. Утром 27-го августа 1911 г. начальник киевского охранного отделения подполковник Кулябко, явившись ко мне в „Европейскую гостиницу", доложил, что к нему приехал его старый сотрудник Аленский, который раньше давал ему возможность раскрыть несколько серьезных и крупных дел. По словам Кулябка, сведения, которые доставлял ему этот сотрудник, всег­да подтверждались до мельчайших подробностей, и Аленский, имея состоятельных ро­дителей, не получал постоянного определенного вознаграждения, а довольствовался де­нежными выдачами, которые он, Кулябко, иногда ему производил. Характеризуя Аден­ского, Кулябко также добавил, что он никогда не привлекался к делам политического ха­рактера и хотя в последнее время не состоял у него сотрудником, но в это время был в Петербурге, где вошел в сношения с начальником местного охранного отделения пол­ковником фон-Коттеном, с которым, однако, не мог работать, так как они в чем-то разо­шлись. Далее, Кулябко мне доложил, что, по словам Аленского, к последнему во время проживания его на даче близ города Кременчуга приехал известный ему Николай Яков­левич, с которым он познакомился в Петербурге, будучи в сношениях с группой, в кото­рой принимали участие присяжный поверенный Кальманович и Николай Яковлевич со­общил ему о намерении революционеров совершить в Киеве серьезный и террористиче­ский акт в последние дни пребывания там высоких гостей. Зная, что Аленский считался принадлежащим к партии анархистов-коммунистов, но никогда не привлекался к поли­тическим дознаниям, Николай Яковлевич обратился к нему с просьбой подыскать в Ки­еве квартиру, предполагая, что по своему положению он легко может это выполнить. Кроме того, Николай Яковлевич просил Аленского достать моторную лодку для более




удобного проезда злоумышленников из Кременчуга в Киев и добавил, что у него есть свя­зи в департаменте полиции и среди чинов петербургской столичной полиции. При до­кладе, насколько я помню, присутствовали полковник Спиридович и статский советник Веригин, и вместе с ними я приступил к обсуждению тех мер, которые представлялось необходимым принять, в виду получения упомянутых сведений. Прежде всего было при­знано необходимым поручить начальнику петербургского охранного отделения устано­вить тщательное наблюдение за группой Кальмановича и Лазарева и в случае, если кто-либо из принадлежащих к этой группе лиц выедет по направлению к югу, сопровождать их наблюдением и немедленно об этом донести. Предполагая из содержания доклада Ку­лябка, что Аленский возвратится в Кременчуг в ожидании прибытия Николая Яковлеви­ча, я распорядился командировать туда ротмистра Муева для наблюдения за дачей, где проживал Аленский, и за лицами, имеющими прибыть в эту дачу. Особого распоряже­ния Кулябку установить наблюдение за личностью самого Аленского я не сделалГ. С), считая, что такой элементарный прием розыска не может быть упущен опытным начальником охранного отделения и что наблюдение за Аленским естественно входило в круг обязанностей ротмистра Муева, а также вытекало само собою из сделанного мною распоряжения наблюдать за дачей Аленского и всеми проживающими в ней лицами. Уз­нав из доклада, что подполковник Кулябко предполагал предоставить чрез посредство Аленского террористам, имеющим прибыть в Киев, помещение в квартире вдовы быв­шего письмоводителя охранного отделения, я на это не согласился из боязни провалить сотрудника, а разрешил Кулябку подыскать квартиру где-либо в другом месте; что же ка­сается предоставления террористам для приезда в Киев моторной лодки, то это было мною воспрещено. Независимо от указанных мер, мною было отдано приказание под­полковнику Кулябку усилить наблюдение на вокзалах и пристанях в Кременчуге и Киеве за приезжающими лицами. При вышеозначенном докладе Кулябко ничего не говорил мне относительно допущения им Аленского в места посещений высокими гостями(! — Г. С.) и о каких-либо соображениях по этому предмету; высказанное же мною предпо­ложение о возможности провала для Аленского относилось единственно лишь к той час­ти доклада, в которой упоминалось о предоставлении террористам помещения в кварти­ре вдовы служившего у Кулябка чиновника. На следующий день, 28-го августа, я подроб­но доложил как о полученных Кулябком сведениях, так и о сделанных распоряжениях министру внутренних дел Столыпину, а затем до 1-го сентября неоднократно спрашивал подполковника Кулябка о том, не получено ли каких-либо новых сведений; на это он до­кладывал мне, что новых сведений не имеется, а поступил лишь ответ от полковника фон-Коттена, что разработка группы Кальмановича и Лазарева никаких результатов не дала. 1-го сентября утром, приблизительно около восьми-девяти часов, начальник охран­ного отделения Кулябко, приехав ко мне в гостиницу, доложил следующее: поздно ночью прибывший к нему Аленский сообщил ему, что неожиданно в Киев приехала вся группа лиц, замышлявших совершить террористический акт, что об этом он узнал от Николая Яковлевича, который явился в его, Аленского, квартиру и временно поселился там, уз­нав, что отец Аленского находился в отсутствии. По словам Кулябка, Аленский также объяснил, что ему неизвестно, где остановились в Киеве другие злоумышленники, при­бывшие туда вместе с Николаем Яковлевичем, в том числе и женщина, по имени Нина Александровна, которая привезла с собою бомбу, и что Николай Яковлевич имеет при себе револьвер. Сведения о месте пребывания остальных злоумышленников Аленский имел получить в тот день между двенадцатью и первым часом дня, когда Нина Александ­ровна должна была прийти в его квартиру для свидания с Николаем Яковлевичем и сооб­щения последнему дальнейших планов действия. Кроме сего, Аленский объяснил Куляб­ку, что по сведениям, сообщенным ему Николаем Яковлевичем, злоумышленники намеревались






совершить покушение на жизнь председателя совета министров Столыпина и министра народного просвещения Кассо, причем на вопрос его, Аленского, почему не имеется в виду посягательства на особу Государя Императора, Николай Яковлевич отве­тил, что этого сделать нельзя из боязни вызвать еврейский погром. О том, что Богров накануне означенного дня был допущен на торжество, происходившее в саду киев­ского купеческого собрания, подполковник Кулябко мне не докладывал(! — Г. С), а упомянул лишь, насколько я теперь припоминаю, что, по словам Аленского, последнему было поручено Николаем Яковлевичем быть на гулянье в саду купеческого собрания с целью „проследки" министров, причем Аленский сказал последнему, что он исполнил это поручение, но не мог приблизиться к министрам Столыпину и Кассо по случаю тес­ноты. При этом поясняю, что разговор по поводу посещения Аленским купеческого сада возник вследствие предложенного мною подполковнику Кулябку вопроса о том, каким образом Аленский объяснил Николаю Яковлевичу свое отсутствие из квартиры в столь поздний час, на что Кулябко и ответил мне, что Аленский сказал Николаю Яковлевичу, что он в это время был в купеческом саду. Кулябко также доложил мне, что, по его распо­ряжению, дом, в котором проживал Аленский, обставлен наблюдением пеших и конных филеров под начальством заведывающего наружным наблюдением Демидюка. Доклад в такой форме не возбуждал во мне никакого сомнения, что наблюдение было установле­но и за самим Аленским, проверку же заявления Аленского путем посылки агентов в его квартиру я считал недопустимой из опасения возбудить подозрение находившегося там злоумышленника и лишиться единственной возможности разработать прибывшую груп­пу террористов. При утреннем докладе мне подполковником Кулябком обстоятельств, о коих упомянуто в предыдущем моем показании, полковник Спиридович, как мне помнит­ся, не присутствовал, так как в то время, когда этот доклад имел место, он находился на маневрах; Веригин же был при этом докладе, так как он доложил мне о прибытии Куляб­ка и по окончании доклада мною было дано ему распоряжение отправиться к министру народного просвещения Кассо, чтобы предупредить его о полученных сведениях и про­сить не выезжать из дома иначе, как на моторе, который, по моему распоряжению, будет ему предоставлен с чинами охраны. После ухода подполковника Кулябка я по телефону сообщил статс-секретарю Столыпину, что имею надобность сделать ему серьезный до­клад и прошу его не выезжать из дому до моего прибытия. Приехав к министру Столыпи­ну, я сделал ему доклад и просил его не выезжать иначе, как на моторе, который будет ему прислан по моему распоряжению. Министр неохотно согласился на это и, видимо, не придавая особого значения полученным сведениям, приступил к выслушанию моего до­клада, который ранее был назначен на этот день по разным другим делам, причем подпи­сал заготовленные всеподданнейшие доклады о вознаграждении лиц, командированных на торжества, и в заключение разговора со мною высказал, по поводу доложенных сведе­ний о злоумышленниках, что все это не серьезно и что далее если бы была найдена бом­ба, он не поверил бы этому. При выходе в вестибюль генерал-губернаторского дома я встретился с директором общих дел министерства народного просвещения камергером Вестманом, который был прислан министром Л. А. Кассо для переговоров со мною по поводу мер охраны. Я передал камергеру Вестману вкратце о содержании полученных мною сведений и просил, чтобы министр или совсем не выезжал в этот день, или же в крайнем случае выезжал на предоставленном ему моторе. Вместе с тем, узнав от камерге­ра Вестмана, что министр ежедневно вынужден выезжать в рестораны для завтрака и обеда, я просил устроиться в этот день с обедом дома, добавив, что за пребывание мини­стра в самом театре я совершенно спокоен, в виду установленного для публики контро­ля. Из генерал-губернаторского дома я вернулся домой в гостиницу приблизительно око­ло полудня. Тотчас по прибытии моем ко мне явился Веригин и доложил, что Аленский


сейчас был в гостинице, в номере его, Веригина, где сообщил, что Нина Александровна в условленное время не пришла на свидание с Николаем Яковлевичем и дала знать по те­лефону, что вся группа прибывших злоумышленников должна встретиться около восьми часов вечера на Бибиковском бульваре. Я заметил Веригину, что очень недоволен тем, что он вмешивается не в свое дело, принимая у себя в номере секретных сотрудников. Он объяснил это случайностью, сказав, что Аленский предполагал для свидания с Кулябком пройти в номер Спиридовича, но не мог туда попасть, так как этот номер был заперт. В это время ко мне пришел Кулябко и стал докладывать то же самое, что вкратце было мне уже доложено Веригиным. Во время его доклада, в точности, когда именно, припомнить не могу, но до завтрака, приехал Спиридович. По окончании доклада подполковника Ку-лябка, я приступил к обсуждению мер, которые касались главным образом свидания на Бибиковском бульваре. У меня возникла мысль, что злоумышленники могут скрывать многое в своих планах от Аленского и в последнюю минуту на Бибиковском бульваре, близко отстоящем от линии проезда в театр, поставить Аленского в необходимость пой­ти с ними на линию проезда и принять участие в совершении террористического акта, хотя бы в качестве свидетеля, дабы он в это время не мог им изменить; и я высказал это подполковнику Кулябку. Последний доложил мне, что в этом случае Аленский должен предупредить имеющих быть командированными на Бибиковский бульвар охрану, заку­рив папиросу. Я приказал в этом случае арестовать всю группу,— не стесняясь провалить Аленского. Независимо от сего, я спросил Кулябка, каким образом Аленский в течение времени до восьми часов вечера может дать ему знать в том случае, если поступят какие-либо новые сведения. Кулябко доложил мне, что Аленский должен выйти на балкон своей квартиры и уронить бумажку, а стоящий во главе наблюдения Демидюк сообщит об этом ему, Кулябку, и он пошлет в квартиру Аленского одного из агентов охранного от­деления, переодетого посыльным с запиской от имени певицы Регины. В ответе своем на эту записку Аленский имел сообщить новые сведения. Такой план доказывал мне, что Аленский не боялся посещения его квартиры агентами охранного отделения. Затем я, при участии Спиридовича, выработал ряд мер охраны для обеспечения благополучного следования в этот день высоких гостей, обо всем я тотчас сообщил статс-секретарю Сто­лыпину по особому телефону и присовокупил, что сейчас выезжаю и на ипподроме доло­жу обо всем подробно. По окончании маневров я доложил генерал-адъютанту Дедюлину все подробности сделанных мне подполковником Кулябком докладов и моих распоряже­ний, а затем поехал на ипподром, где сделал такой же доклад статс-секретарю Столыпи­ну в присутствии министра народного просвещения Кассо. Доклад этот составлял бук­вальную передачу того, что я ныне показал. Здесь же на ипподроме на мой вопрос, нет ли чего нового, подполковник Кулябко ответил отрицательно. После встречи на ипподро­ме я не видел подполковника Кулябка до первого антракта во время театрального спек­такля. С ипподрома в сопровождении подполковника Спиридовича я приехал в „Евро­пейскую гостиницу", где пробыл очень недолго, и со Спиридович ем объехал весь наряд по пути в театр, а затем, подъехав к театру, остановился около подъезда к генерал-губер­наторской ложе, приказав находившемуся тут же полицейскому офицеру, чтобы мотор, в котором приедет в театр статс-секретарь Столыпин, был направлен к боковому подъез­ду, находившемуся около генерал-губернаторского. Поручения подполковнику Кулябку озаботиться выбором подъезда для статс-секретаря Столыпина я не давал, и распоряже­ния по этому предмету не входили в круг его обязанностей. Сделав указанные распоряже­ния, я вернулся в театр. При входе в подъезд театра, я через боковой подъезд вошел в зрительный зал и, проходя мимо статс-секретаря Столыпина, находившегося в первом ряду партера около самого прохода, был остановлен им, причем он мне сказал, что Ку­лябко только что доложил ему, что свидание террористов на Бибиковском бульваре не


состоялось. При этом он поручил мне разобраться в этих сведениях во время антракта. В течение первого действия я разговаривал с генерал-адъютантом Дедюлиным и флаг-ка­питаном Ниловым по поводу не состоявшегося свидания на бульваре, и мы, взволнован­ные, обсуждали, что дальше предпринять, причем о присутствии Богрова в театре я не обмолвился ни одним словом, так как об этом обстоятельстве совершенно не знал. В на­чале антракта я подошел к Петру Аркадьевичу Столыпину с целью получить от него бо­лее подробные сведения о содержании доклада подполковника Кулябка, причем статс-секретарь Столыпин сказал, что он больше ничего не знает, и повторил приказание пе­реговорить с Кулябком. Выйдя затем в коридор, я встретил там последнего и спросил его о положении дел. Кулябка мне доложил, что предложенное свидание террористов не со­стоялось, так как Николаю Яковлевичу было по телефону сообщено террористами, что оно не произойдет, и что ими найдена более удобная квартира, где они встретятся око­ло одиннадцати часов вечера. Эти сведения, по словам Кулябка, были им получены от Аленского, приехавшего к нему в театр, после чего он, Кулябко, послал его домой, опаса­ясь возможности тайного ухода Николая Яковлевича из квартиры. Я заметил Кулябку, что такие отлучки Аленского из квартиры недопустимы, так как они могут возбудить по­дозрение Николая Яковлевича и иметь последствием тайный уход его. Этим разговор мой с подполковником Кулябком окончился. Заметив тут же в коридоре стоявшего око­ло меня статского советника Веригина, я сделал распоряжение установить немедленно чрез инспектора почт и телеграфов Довяковского наблюдение за телефоном Аленского, приказание это было обращено к стоявшим около меня Веригину и Кулябку. Находился ли во время означенного разговора здесь же в коридоре полковник Спиридович, я ска­зать не могу, но в разговоре он участия не принимал, и, насколько я припоминаю, при выходе моем из зрительного зала я видел Спиридовича в самом зале, в проходе. Во вре­мя второго действия я не отлучался из зала и полученные в антракте от подполковника Кулябка сведения обсуждал с генералом-адъютантом Дедюлиным. В начале второго ант­ракта статс-секретарь Столыпин вновь поручил мне переговорить с подполковником Ку­лябком. Я вышел в коридор и кому-то из встретившихся мне жандармских офицеров при­казал пригласить Кулябка, который вскоре явился ко мне, показалось, из вестибюля. На мой вопрос, есть ли что-нибудь новое, он мне сказал, что изменений не произошло, что Николай Яковлевич дома и что эти сведения сообщил Аленский, только что опять при­езжавший к нему в театр. Где именно сообщил Аленский указанные сведения Кулябку, по­следний мне не объяснил, и об этом я его не спрашивал, так как понял, что Кулябко мог с ним иметь разговор на подъезде, в вестибюле или ином помещении театра, но не в зри­тельном зале. На слова Кулябка я снова указал ему, что такие отлучки Аленского невоз­можны, на что Кулябко доложил мне, что возвращение Аленского домой не могло возбу­дить подозрения, так как Аленский не входил в квартиру, а послал швейцара взять пер­чатки. О каких перчатках была речь, о белых или иных, я не знаю и Кулябко об этом не говорил, дополнив лишь, что он приказал Аленскому вернуться домой и никуда не отлу­чаться, каковое приказание Аленский исполнил, и что он, Кулябко, по окончании спек­такля намерен сам отправиться в наружное наблюдение. Во время этого доклада в теат­ральном зале раздался сухой треск и, по крикам и волнению публики поняв, что там что-то случилось, я устремился в зал. Описанный разговор с подполковником Кулябком про­исходил в коридоре около телефонного помещения, но в самое помещение это я с Куляб­ком не входил. Я не помню, чтобы в течение первого или второго антрактов до выстре­лов в зале я вел какие-либо разговоры с полковником Спиридовичем; по крайней мере, в моей памяти не сохранилось воспоминания, чтобы я говорил с ним о чем-либо серьез­ном. Проникнуть в самый зал из коридора во время происшедшего смятения я не мог, так как в проходе между креслами в зале публика била задержанного злоумышленника, и собралась


большая толпа. Тогда я повернулся назад, рассчитывая попасть в зрительный зал чрез другой вход и тут же в коридоре увидел полковника Спиридовича, который, будучи страшно взволнован, сказал мне: „Ваше превосходительство, это Аленский". У меня со­рвался вопрос: „Каким образом он здесь находится?" на что Спиридович ответил мне ка­кою-то фразою, смысл которой был тот, что он сам не может дать ответа. В это же время вкоридоре со стороны вестибюля показался подполковник Кулябко, который, не заме­чая меня и не отвечая на обращенный мною к нему вопрос, прошел в вестибюль боково­го подъезда, находившегося против входа в театральный зал. Я бросился за ним в вести­бюль, где Кулябко, хватаясь за голову и кобуру револьвера, облокотясь к стене, бормотал фразы: „Я виноват, мне остается только застрелиться..." Я прикрикнул на него, говоря, что теперь не время думать об этом, и выйдя, когда он очнулся, вместе с ним на площадь, приступил к отдаче распоряжений об очищении от публики всего пути во дворец и о пе­ревезении раненого статс-секретаря Столыпина в больницу. Как в самом театре, так и по возвращении в гостиницу, несмотря на мои вопросы, подполковник Кулябко не дал сколько-нибудь понятного объяснения, каким образом он мог допустить Ален-ского-Богрова в театр(Г. С), продолжая повторять, что он один виноват. Я приказал ему составить и подать мне подробный рапорт о том, как все произошло, но он во все по­следующее время медлил исполнить мое приказание и лишь в момент отъезда моего из Киева представил мне копию донесения, посланного им в департамент полиции, даже не подписав оной. О необходимости допроса Богрова в охранном отделении Кулябко зая­вил мне, кажется, в тот самый вечер, когда случилась катастрофа, и я согласился на это, поставив отправление Богрова в охранное отделение лишь в зависимость от прокурор­ского надзора. Мысль о необходимости разговора Кулябка с Богровым разделил и статс-секретарь Коковцов, которому мною было о ней доложено на следующий день. В этот день или в один из последующих, во время разговора с Веригиным и Спиридовичем, ког­да зашла речь о посещении Богровым сада купеческого собрания, я высказал по этому по­воду, что подполковник Кулябко докладывал мне в таком виде, будто Богров в действи­тельности там не был, а лишь сказал Николаю Яковлевичу о посещении сада, на что Ве-ригин заметил, что он такого доклада не помнит...

После учиненного 1-го сентября 1911 года Аленским-Богровым покушения на статс-секретаря Столыпина я, опасаясь возможности какого-либо нового покушения, в ту же ночь приказал подполковнику Кулябку ликвидировать связи Богрова. На следующий день Кулябко доложил мне, что приказание это исполнено, но никаких подробностей не упоминал и о происшедших при исполнении этого приказания каких-либо недоразуме­ниях мне не докладывал. Сам же я, будучи занят принятием мер по охране и поддержа­нию порядка, в подробности исполнения данного мною распоряжения не входил и 3-го сентября, разделяя соображения, изложенные мне прокурором палаты, возложил обя­занности розыска по делу Богрова на начальника губернского жандармского управления полковника Шределя. Статс-секретаря Столыпина после доставления его в больницу ночью 1-го сентября я более не видел и, хотя рано утром на следующий день, вследствие переданного мне по телефону приказания Петра Аркадьевича прибыть в больницу для свидания с ним, я явился туда, но не был допущен к нему врачами, которые выразили опа­сение, что это свидание могло взволновать больного. После этого статс-секретарь Сто­лыпин меня требовал к себе еще два раза, но свидание с ним не состоялось, вследствие распоряжения статс-секретаря Коковцова. С деятельностью подполковника Кулябка я впервые познакомился в декабре месяце 1906 года, когда я временно управлял Киевской губернией. У подполковника Кулябка, была тогда сильная агентура, и деятельность его я признавал очень успешной, причем по приезде моем в Киев генерал-губернатор Сухо­млинов в разговоре со мною также дал мне о Кулябке очень хороший отзыв. После этого,


исполняя обязанности вице-директора департамента полиции и ведая дела по поли­тическому розыску, я не имел данных, которые могли бы изменить хорошее мнение о службе Кулябка, и последний в январе 1907 года был назначен, помимо всякого с моей стороны участия, начальником киевского районного охранного управления, в числе не­многих выдающихся начальников охранных отделений. Затем, в период времени состо­яния моего в должности начальника главного тюремного управления с ноября 1907 г. и по 1-ое января 1909 г., я никакого отношения к политическому розыску не имел, а пото­му о деятельности Кулябка не был осведомлен. Впоследствии, когда я уже занимал долж­ность товарища министра, мне иногда докладывали в департамент о недочетах, замечен­ных в киевском охранном отделении, причем недочеты эти касались по преимуществу канцелярского делопроизводства и состояли по большей части в замедлении ответов на вопросы департамента. Вместе с тем, озабоченный шатким положением агентуры в ох­ранных отделениях, в том числе в киевском, с целью изыскать средства для лучшей ее по­становки я поручил генералу Герасимову ознакомиться с положением агентуры в некото­рых охранных отделениях. По возвращении в Петербург генерал Герасимов подтвердил уже известное мне положение о слабости агентуры в осмотренных им отделениях, кро­ме саратовского, причем положение дела в киевском отделении не отличалось от других. Затем, когда в конце 1910 года мне было доложено департаментом, что в революционной прессе появились заметки об успешной работе социал-демократов, между тем, как по это­му предмету не поступало сведений от начальника местного охранного отделения, я рас­порядился вызвать подполковника Кулябка в Петербург и лично с чинами департамента обсудил положение розыска в киевском отделении, дав подполковнику Кулябку соответ­ствующие указания. Я ограничился такою мерою, так как вынес убеждение, что ничего выдающегося в данном случае не обнаружено. От генерал-губернатора Трепова я никог­да не получал каких-либо заявлений о несоответствии Кулябка занимаемой им должно­сти. Во время августовских торжеств в Киеве подполковник Кулябко относительно пере­обременения работою его или состоящих при нем офицеров мне не докладывал; заведы-вание же народною охраною было возложено мною на Кулябка по соглашению с генерал-адъютантом Треповым, в виду того, что Кулябко успешно заведывал этою охраною в 1909 году. Статского советника Веригина я брал с собою во время поездок исключитель­но для исполнения моих поручений, самостоятельных функций у Веригина, как исполня­ющего обязанности вице-директора департамента полиции, не было, тем более таких функций у него не было по части розыска, так как, даже неся свои прямые обязанности в Петербурге, он никакого отношения к политическому розыску не имел; в заседаниях, на которых присутствовал Веригин, никаких голосований не происходило, и заседания эти только имели совещательный характер, причем я допускал Веригина высказывать свои мнения по отдельным вопросам так же, как это я делал и в отношении всех других присутствовавших по моему приглашению. Что же касается поручений, которые мною возлагались в отдельных случаях на Веригина, то таковые были весьма разнообразны: так, мне случалось поручать ему составлять записки о намеченных мероприятиях, прове­рять исполнение своих обязанностей разными должностными лицами, проверять наря­ды и т. п. Никаких поручений по политическому розыску я Веригину не давал, так как считал его некомпетентным в этой области. В Чернигов он был командирован мною для доставления составленных на месте списков о неблагонадежных лицах в виду того, что сам я, будучи болен, не имел возможности поехать в Чернигов и находил более удобным, чтобы заведывающий розыском офицер передал все дополнительные к спискам сведе­ния Веригину вместо того, чтобы писать длинное донесение. Все же меры, которые не­обходимо было принять в отношении неблагонадежных лиц, были сделаны мною лично. Равным образом, имевшие место в 1909 году и 1910 гг. командировки Веригина за границу


не соединялись с обязанностями по политическому розыску, так как меры охраны принимались местными властями, и Веригин должен был служить лишь посредником между этими властями, с одной стороны и мною и департаментом полиции — с другой» [75,с. 201-206, 209-212].

У НАШИХ СОВРЕМЕННИКОВесть также возможность познакомиться с вос­поминаниями бывшего корпусного генерала П. Г. Курлова — человека, работавшего под непосредственным началом П. А. Столыпина, как было упомянуто выше, против воли по­следнего. Впрочем, в его мемуарах («Конец русского царизма»), изданных в 1923 году в России и переизданных под новым названием («Гибель императорской России») в 1991 году, о каких-то расхожданиях с шефом, по сути, не сказано ни слова. Обстоятельно по­вествуя о своем служебном пути, о карьере и уделяя немало внимания своим отношени­ям со Столыпиным, он представляет их исключительно ясными, дружелюбными, словно пытаясь тем самым окончательно скинуть груз предъявленных после смерти последнего обвинений:

«<...> На пост министра внутренних дел был назначен П. А. Столыпин, которо­го я до того времени совершенно не знал и даже нигде не видел. В Нижнем Новгороде от­крылась вакансия губернатора, но, несмотря на категорическое обещание, сделанное мне П. Н. Дурново, в этот город состоялось назначение другого лица. Я счел такое невни­мание к себе нового министра оскорбительным и подал прошение об увольнении меня от должности минского губернатора, ходатайствуя одновременно о разрешении, до вос­последовавшего приказа, уехать в отпуск. Уйти совсем в отставку я не мог, так как носил звание камергера двора Его Императорского величества» [29, с. 69].

Однако некоторое время спустя, после непродолжительного пребывания в дол­жности начальника главного тюремного управления, Курлов назначается помощником министра внутренних дел, максимально приближается к Столыпину. Любопытно призна­ние самого Курлова в том, что его шеф, взволнованный нападками в Думе депутата Перга­мента, в критический момент принимает на себя роль, предназначенную генералу: «со свойственной ему прямотой выступает сам с подробными объяснениями» [29, с. 105].


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 8; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2022 год. (0.017 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты